жаме́ вю

Вернешься ты, а я, прождав сто лет, Забуду имя, глаз забуду цвет. (Тебя на свете не было и нет).

Сильвия Плат

Нора встречает Гермиону запахом пирога с патокой, крепкими объятиями главы всего семейства Уизли и резко повзрослевшими Гарри и Роном. За полгода мальчики превратились в мужчин с серьёзным взглядом и широкими плечами. Рон остаётся Роном, в его привычках всё ещё ощущается мальчишество, но в движениях он становится более уверенным и собранным. Гарри сжимает её в объятиях так крепко, что она начинает бояться за сохранность своей грудной клетки. Джинни смотрит на него со смесью сожаления и грусти, мнётся за семейным столом и остаётся немногословной даже когда Гермиона уводит её от лишних глаз и спрашивает, что случилось. Уизли ограничивается фразой «То, что должно было случиться». Поттер всё застолье рассказывает истории, Рон старается не перебивать, но у него не получается. Тогда они становятся похожими на самих себя, или скорее на тех мальчишек, что знала Гермиона. Ей повезло, не более, что они слишком увлечены, чтобы заметить то, как её мысли улетают в Хогварсткую спальню с повязанным на ручку двери галстуком. Они не знают о том, как вчера Паркинсон умоляла её остаться, прижимаясь разгорячённой щекой к затылку, и что кожа под вязаным свитером покрыта десятками отметин. Оступается она только когда Рон спрашивает, встречается ли она с кем-то, и щёки предательски розовеют. Джордж треплет её за щеку и уводит в комнату показывать новые наработки для магазина. Миссис Уизли щедро накладывает добавки, как всегда приговаривая, что она кожа да кости. Глубокой ночью, когда стол пустеет, а она сидит с Роном и Гарри, потягивая сливочное пиво, всё становится настолько привычным и понятным, что Гермиона хочет продлить мгновение, остаться в дымке лёгкого опьянения, опереться Рону на плечо и слушать те знания, что Гарри теперь может рассказать вслух. Однако, глаза начинают закрываются, а ребята – зевать, поэтому они расходятся, и водоворот жизни продолжается.

***

Весна наступает пасмурно и нехотя: пару дней погода стоит настолько непривычно тёплая, что все прячут свои зимние мантии глубоко по шкафам, не стесняясь нежиться на поляне без верхней одежды, а затем, словно передумав, снова бьёт мороз. Все, купившиеся на хитрость погоды, награждаются соплями и головной болью. Но разве можно винить весну? За эти пару дней трава всё же становится зеленее, и просыпается надежда, появившаяся от лучиков солнца и оттаявших от теплоты сугробов. Гермиона ходит по замку с придурковатой ухмылкой, пугая всех вокруг. Мерлин, сказать честно, с Джинни они теперь выглядят одинаково – две влюблённые дурочки, которые стали занимать ванную слишком долго, и витать в облаках вместо конспектирования на уроках. Они теперь одинаково сильно бояться совмещённых уроков со Слизерином, чаще всего опаздывая и бормоча нелепые извинения у дверей класса. Ты знаешь, что я знаю, а я знаю, что ты тоже знаешь, но мы никогда об этом не признаемся – таким становится девиз Джинни и Гермионы. Уизли всегда погружалась во влюблённость с головой, не могла противиться этому чувству, но Гермиона ступала по дорожке аккуратно, боясь оступиться и упасть, словно на шпильках. Что стало сюрпризом, так это отсутствие какого-либо отрицания и полное принятие своей судьбы. С влюблённостью в Рона она прошла, как ни странно, все её стадии: отрицание, гнев, торг и депрессию. Их с Пэнси трагедия перескочила сразу на принятия, хотя бы для Гермионы, что там в душе у Паркинсон – непроглядная темень, куда идти Грейнджер пока что боялась, но всё же когда-то хотела бы осмелиться. Иногда Гермионе кажется, что Пэнси сделана из бесконечного процесса наказания, в котором палачом является она сама: отрицает любое тепло, постоянно отсаживаясь подальше от камина, забывает в комнате верхнюю одежду, оставляя единственным огнём возле себя тот, что из палочки, и исключительно в том случае, если прикуривает сигарету. Она практически не спит, занимаясь по ночам Мерлин знает чем, но по утрам выглядит готовой свергнуть мир, что доказывает в их нечастых ссорах. Пристаёт к преподавателям исключительно тогда, когда их лица начинают багроветь от злости. По выходным нахаживает круги вокруг стадиона по два-три часа с хмурым выражением лица, и Гермионе приходится силой тащить её в замок и отогревать крепким, горьким чаем. Паркинсон называет это дисциплиной, Гермиона – добровольной экзекуцией. Казалось, что с такими привычками Паркинсон стоило превратиться в снежную королеву, но, когда они оставались наедине, перед ней оказывалась добрая, понимающая девушка, которая своим сочувствием могла снять с души Грейнджер все заботы и подобрать нужные слова так умело, как не мог никто. Грейнджер, как верный пёс, ждёт её после занятий в заброшенных классах или на берегу ещё недавно замёрзшего Чёрного озера. Пэнси держит её в ежовых рукавицах – от заинтересованной, кокетливой улыбки до льда во взгляде иногда отделяет час, иногда – 12. Гермиона понимает, что девушка пытается продлить их конфетно-букетный период, смело покачивая её на качелях. Хочет привязать к себе, жонглируя кнутом и пряником. Когда терпеть это становится невыносимо, Гермиона тянется губами к её губам, шепчет ей всякие непотребства и сжимает рукой её шею. Тогда Пэнси успокаивается, ластится под её прикосновения, шёпотом спрашивает о том, сколько им ещё осталось. Гермиона не хочет её расстраивать, поэтому снова целует, и мир вокруг расплывается.

***

Гермиона слегка вздрагивает, когда на камень с глухим «бух» падает кожаная сумка. Если честно, день и правда выдался не очень: мигрень не проходила, кофе на завтраке был слишком разбавлен молоком, а на Зельеварении она разбила мензурку, за что ей досталось три дня отработок, так что она сама не против была повторить судьбу сумки и стукнуться головой о камень. С этого места открывался прекрасный вид на Чёрное озеро, а ещё оно было достаточно незаметное для остальных глаз. Как-то Пэнси пошутила о том, что к концу года в камне, на котором они любят сидеть, образуются кратеры от их пятых точек. Виновница шума, как и всегда, села рядом, да так злобно, что термос Гермионы чуть не упал в воду. Паркинсон ещё несколько минут орудовала над своей обувью, а потом с удовлетворённым стоном отбросила туфли в сторону. – Я ненавижу эти туфли, – прошептала она, закинув голову к верху. Гермиона тоже ненавидела эти туфли – во-первых, Пэнси всегда натирала ими ноги, а во-вторых – они были на каблуке, поэтому ей пришлось становиться на носочки, когда они целовались. – Мне отнести тебя в замок? – ухмыльнулась Гермиона. – У тебя никогда в жизни не хватит на это сил. Это было чистой правдой, но силы внезапно появлялись, когда белые носки на пятках Пэнси покрывались пятнами крови. – Давай залечу. – Не надо. – Пэнси… Паркинсон не умела проигрывать, но умела быстро группироваться, поэтому Гермиона и вякнуть не смогла, только чувствовать пухлые губы на своих губах. Они уже не могли провести и дня друг без друга. Казалось, что истина далеко не в вине, а в губах напротив. Накачайте Гермиону Пэнси Паркинсон – она признается во всех грехах. Грейнджер отстранилась, проверяя, стёрла ли Пэнси помаду, – ежедневный ритуал, как почистить зубы. Не обнаружив знакомого красного, она снова прижалась к девушке, обвивая руками её шею. Однажды Гермиона вернулась в комнату после ужина, начала убирать утренний беспорядок, который всегда почему-то оставался на полу. Когда она закончила и села на кровать, чтобы перевести дух, на неё внимательно смотрели две пары глаз – Джинни и Луна боязливо переглядывались, одна одаривая порцией недоверия с рабочего стола, другая – с проёма ванной. Гермиона торопливо оглядела себя. Вроде, юбка на месте, галстук знакомый Гриффиндорский, а волосы аккуратно заправлены за уши, – они с Пэнси учились на ошибках. – Ты где была? – лукаво спросила Джинни с интонацией, которая больше напоминала Молли, когда та отчитывала Фреда и Джорджа. – На ужине, – невозмутимо ответила она. – А потом? – спохватилась Луна. Кажется, допрашивают сразу двое. – Прогулялась по замку. Лавгуд усмехнулась и отвернулась, продолжая что-то рисовать в своём блокноте. Джинни поманила её пальцем к себе, и Гермиона подчинилась, останавливаясь у двери в ванную. Уизли схватила её за руку и потянула к зеркалу, кивая, мол, посмотри сама. Грейнджер охнула, потому что в отражении на неё всё-таки смотрела она сама, только по губам была размазана красная помада с цепочкой от нижней губы до шеи, где следы поцелуев не останавливались, а шли ещё ниже. На неё резко нашла волна жара. Пэнси её подставила. И в таком виде её видел весь коридор? – Пожалуйста, не говори ничего, – взмолилась она, открывая кран. – Ты не перестаёшь удивлять, – вздохнула Джинни, закрывая за собой дверь. Пэнси долго смеялась, когда Гермиона пересказывала ей случившееся, а потом расстегнула её блузку и долго просила прощения. Паркинсон не могла отказаться от макияжа, но с тех пор носила с собой салфетки, а ещё срезала ногти почти под корень. Гермиона воспринимала эти знаки как гарант преданности и готовности жертвовать. У них не было многого – украденные моменты близости в замке, полном таких же возбуждённых и отчаявшихся подростков, ночи на мосту, в библиотеке, на скрытых деревьями лавочках или, как сейчас, на пляже возле Чёрного Озера. Грейнджер хотелось сказать спасибо даже за это. За этот шанс быть девушкой, потерявшей голову от другой, не менее заслуживающей это, девушки.

***

– Ты знаешь, с кем спит Уизли? – спрашивает Паркинсон, сидя на её кровати в комнате. Кажется, ей совсем не мешает присутствие Луны. Вообще, если бы кто-то сказал Грейнджер, что эти двое смогут существовать в одном помещении, она бы рассмеялась в голос. Им всё-таки надоедает бессмысленно слоняться по замку, а весенние дожди мешают наслаждаться прогулками за его пределами, поэтому Гермиона всё чаще тянет её за руку в комнату, даже если в гостиной сидят зеваки факультета. Слышать за спинами шёпот сплетников уже как-то привычно. Побывав в слизеринской гостиной, Гермиона решила, что ей под силу любые испытания. Она вытерпела пятнадцать минут насмешек Малфоя и Забини, а потом их бесконечные расспросы о сексуальных предпочтениях Паркинсон, к счастью, Гермиона быстро убила их фразой о том, что никогда не поверит в то, что они все тут друг с другом не переспали. Пэнси оказалось неприхотливым человеком и вполне сносным собеседником для её соседок: в первый раз она заявилась на порог с бутылкой эльфийского вина, подкупив Джинни, и колодой карт, заинтересовав Луну. Скрываться больше не было смысла – смотрины прошли хорошо. – Понятия не имею, – отвечает Грейнджер из ванны, пытаясь высушить волосы палочкой. Какие бы хорошие оценки она не получала, чары гламура она всё ещё выполняет с трудом. – Я уверена в том, что это слизеринец, но я всё никак не могу понять кто, – слышит Грейнджер голос Пэнси, – я уже неделю караулю спальни парней, но ночью туда никто не ходит. Гермиона почти смеётся с отчаянного тона её голоса. – Это Малфой, – сообщает Луна где-то глубоко внутри комнаты, так непринуждённо, словно её спросили о погоде. Гермиона забывает о том, что на её поясницу падают капли воды и в шоке заходит в комнату, наблюдая за тем, как челюсть Паркинсон медленно падает вниз. Она плюхается на кровать рядом с Пэнси и они обе сверлят Луну взглядом. Та продолжает выискивать что-то в горе своей одежды, бросая за спину фантики, бусины и перья, не замечая пристального внимания двух персон. – Лавгуд, – начинает Пэнси, – ты сейчас можешь стать одним из моих любимых людей в Хогвартсе. Луна заинтересованно выглядывает из-за спины: – Не говорите мне, что вы не знали, – недоумённо смотрит она на Пэнси, – ладно Гермиона, но ты же его лучшая подруга. – У Малфоя нет такого понятия, как друзья, – спорит Паркинсон, – но ты мне зубы не заговаривай. Почему именно Малфой? Мне нужны доказательства. Лавгуд закатывает глаза и возвращается к своему делу, и Гермиона понимает, что если сейчас Луна откажет ей в объяснениях, то Пэнси никогда от неё не отстанет. Напротив, блондинка выдыхает и начинает тираду: – Во-первых, если бы это был кто-то другой, то Джинни прожужжала бы нам все уши, а так её останавливает его претензионное поведение и прошлое, – она на несколько секунд замолкает, – во-вторых, она совсем перестала смотреть на него, ну а в-третьих, я застала их в ванной старост, когда искала свои кроссовки. Пэнси падает на кровать и закрывает лицо руками. Гермиона решает позволить ей пережить этот удар в одиночку и уходит досушивать волосы. Джинни задолжала ей объяснения. И это та, кто сказала ей, что она не перестаёт удивлять. Похоже, квиддич действительно сближает. Когда Гермиона возвращается в комнату, а Луна почти заканчивает закапывать себя в своём гардеробе, Паркинсон наконец-то подаёт голос. – Грейнджер, мы облажались, – с тоном великомученицы возражает она, – мы не сможем переплюнуть их. Иди сюда, подержи меня за руку. Как ты говорила называется та штука, когда пульс скачет? – Тахикардия. – Вот у меня сейчас это. Я-то думаю, что случилось, что у него пропало шило в заднице. Гермиона смеётся и плюхается рядом на кровать, убирая руки Пэнси с лица. Вот же актриса, действительно кажется, что вот-вот из глаз слёзы потекут. Требовательной девушки и след простыл, но Гермиона уже выучила правила, – знает, что сейчас её нужно жалеть. – Что-нибудь придумаем, – шепчет Гермиона, проводя пальцами по линии её челюсти. Пэнси игриво ухмыляется. – Девчонки, я нашла засушенную ногу лукотруса! – воодушевлённо кричит Луна из глубин шкафа.

***

– Это всегда так ощущается? – голос Гермионы хрипит, хотя всё, что она делала последние двадцать минут, это в небытие шептала Пэнси-Пэнси-Пэнси. Паркинсон ухмыляется и вытирает рот рукой, поднимаясь по кровати выше, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Гермионы. Когда они пришли в спальню Пэнси и обнаружили, что она пустая, они даже не успели снять одежду, сразу же завалились на кровать, сплетаясь всевозможными частями тела. Гермиона как-то сняла лифчик, даже не расстёгивая рубашку, а Пэнси избавила их от трусиков. – Не всегда, – шепчет она, проходя поцелуями по изгибу шеи Гермионы, – я не испытывала такого раньше. – У тебя раньше когда-нибудь был… – казалось, произносить это слово после всего того, что они делали, будет легко, – секс с девушками? Пэнси смеётся ей в плечо, сразу же отвлекая Гермиону укусом. – Да, Грейнджер, у меня был секс исключительно с девушками, – отрывисто отвечает Пэнси, продолжая путешествовать по её телу. – В смысле? – после такой информации мозг Гермионы останавливает работу, хотя тело до сих пор покрывается мурашками. Она нащупывает шею Паркинсон и тянет наверх. – Гермиона, я немного занята, – шепчет девушка и прижимается к ней там, где сейчас очень-очень влажно и горячо. – Смысл в том, что я занималась сексом исключительно с волшебницами. Так понятно? Гермиона понимает, что она хочет её отвлечь: добавляет второй палец, прижимает большой к клитору, начинает двигать его именно так, как нравится ей, ожидая, что желание окажется более острым. Грейнджер потягивается к её шее, цепляет нежную кожу зубами, приподнимается на ногах, чтобы оказаться ещё ближе. – А чем тебе парни не угодили? – отрывисто шепчет она. Говорят, что из-за любопытства не одна девушка лишилась целомудрия. Оказались правы. – Наверное, членом. Гермиона хотела бы спросить что-то ещё, но каким-то образом пальцы Пэнси дотягиваются туда, куда не могут пальцы Гермионы, из губ вырываются лишь стоны и междометия, а разум уносится туда, где обитает только удовольствие. Возможно, Грейнджер могла бы попытать удачу позже, когда Паркинсон будет утомлённо нежиться на кровати и лениво улыбаться, или когда Гермиона будет стоять перед ней, а девушка застёгивать рубашку на её голой коже. Будет возможность и тогда, когда из комнаты наконец выветрится запах секса и сигарет, а голова образумится, и под корку сознания начнут ползти сомнения. Но Гермиона слишком хотела ей угодить. Хотела быть удобной, послушной, ненавязчивой, а ещё держать в поле зрения незакрытую дверь, чтобы незамедлительно проскользнуть, когда ситуация выйдет из-под контроля. Поэтому она оставляет невинный поцелуй на её щеке и уходит, гадая, когда весь этот вихрь прекратится.