Быстрее. Выше. Сильнее. Вместе?

На свой шестой день рождения Уэнсдей получила нечто большее, чем новая пара коньков. Даже сейчас, десятилетие спустя, она помнила мельчайшие детали: грязные следы на старом пожелтевшем кафеле, приглушенный девчачий смех, вьющиеся волосы матери одной из одногруппниц. Свет падал сверху, и казалось, что его источником были неряшливые блондинистые кудри женщины, что никак не заканчивала разговор с ее матерью. – Каждый из нас радуется достижениям детей, но будем честными, это просто этап. Какой любящий родитель захочет ограничивать жизнь ребенка одним катком? Эти юные спортсмены… они ведь жизни не видят. Ни социализации, ни детства, – посмеиваясь, продолжала она. Тогда Мортиша скривила губы в подобии улыбки и подтолкнула дочь к выходу. Они шли молча до самой машины, и Уэнсдей смотрела на материнскую спину, черные гладкие пряди, качающиеся в такт шагам. Она затормозила резко и присела перед Уэнсдей на колени, отчего полы пальто опустились в снежное месиво. Мортиша смотрела в глаза так серьезно, что ее маленькое сердце застучало в ушах. – Она ошибается. Мешает успеху собственной дочери. Разве это любовь? Ничего не смыслящая женщина. Но мы с тобой другие, мы победительницы, понимаешь? – голос матери превращался в шипение и поднимался до полушепота. Уэнсдей замерла, ощущая, как на плечах сжимаются твердые пальцы. – Ты будешь побеждать. Пообещай. Ты должна выиграть олимпийское золото. Мортиша встряхнула ее хрупкое тело, и Уэнсдей кивнула, зашептала слова о победе и золоте. Обещала то, чего не понимала. Чем отличается олимпийское золото от любого другого? В шесть лет эта информация не имела значение. Уэнсдей обрела цель. Она получила аванс в виде счастливой улыбки на лице мамы. Одногруппница, не получившая по наследству ни цвет, ни кудри матери, испарилась до начала следующего сезона. Уэнсдей не задавала вопросов, ведь ей открылась простая истина: она победительница, ее одногруппница – нет. Люди на катке появлялись и исчезали, но фигуристка перестала запоминать их лица. Значение имели только три груди с медалями на пьедестале, и Уэнсдей стала одной из них. Годы спустя она смотрела на золотой отблеск металла и вспоминала слова той далекой, почти незнакомой женщины. Новая чемпионка мира среди юниоров понимала всю глупость высказывания. Именно на катке ей преподносились жизненные уроки. В свои четырнадцать лет Уэнсдей видела больше, чем большинство ровесников. Ее жизнь, как и жизнь любого спортсмена, делилась на неизбежные трудности и неожиданные возможности. Уэнсдей твердила себе, что в обоих случаях необходимо выжимать максимум выгоды. Разве можно удивляться тому, что она нашла выгоду в боли, сопровождающую ее столько, сколько она себя помнит и даже немного больше? Фигуристка срывала прыжки, ломала кости, а иной раз не могла подняться с кровати без дозы обезболивающего. Она сжимала зубы и игнорировала слезящиеся от злости глаза, пока в один день не пришла к боли сама. Теперь Уэнсдей сжимала лезвие и смотрела сухими глазами на растекающиеся дорожки крови. Лишней крови, что поднималась по артериям и пульсировала в голове, лишая рассудка. Уэнсдей научилась освобождать сознание, выбивая и вырезая мешающие мысли подобно садоводу, борющемуся с сорняками. По этой простой причине ее рука опустилась на пальцы директрисы почти три года спустя. – Сделайте мне больно. Лариса моргнула, и уголки губ опустились, превращая лицо женщины в безэмоциональную маску. В серых глазах прослеживалась моральная борьба, но Уэнсдей чувствовала лишь давление тишины на ее уши. Кажется, весь дворец замер в ожидании вердикта мисс Уимс. Выберет ли ложь о том, что не понимает смысл слов фигуристки, или уступит и примет активное участие? Рука под пальцами дрогнула, и ответ стал ясен. – Уэнсдей, нет, – директриса скорее выдохнула, чем проговорила слова. Глаза нашли одинокий торшер, что бесполезно стоял под лучами полуденного солнца. Смотреть на женщину не хотелось. Уэнсдей и без этого могла представить жалостливый взгляд, каким одарил ее Тайлер, впервые увидев без рубашки. Могла примерить выражение глубокого разочарования, которое возникло на лице матери, когда та увидела испорченное красными пятнами платье. Подушечки пальцев еще ощущали теплоту кожи, и Уэнсдей нарочито спокойно сложила руки на коленях. Нужно было вернуться в тренировочный зал. Голова пульсировала, откидывая весь внешний мир на периферию. – В этом нет необходимости. Ты справишься и без этого, – в окрепшем голосе слышалась толика отчаяния. Слово «боль» так и не слетело с ее губ. На плечо опустилась рука, и Уэнсдей невольно вздрогнула, сталкиваясь с реальностью. Мягкие движения пальцев вызвали тошноту. – Посмотри на меня. Уэнсдей повернула голову, и их взгляды встретились. Что это за эмоция? Сброшенная маска оставила лицо директрисы живым, поглощенным. Однако чувство, охватившее женщину, не поддавалось разгадке. Лариса наклонилась ближе. – Есть другие способы справиться с волнением. Поговори со мной. Чувство тошноты поднялось выше, и губы скривились от отвращения. Глупо, как же глупо было обращаться к мисс Уимс. Уэнсдей выскользнула из-под горячей руки и встала с дивана. Тело тянуло к земле особенно сильно. – Забудьте. *** Первой к ней подошла Энид. Налитые кровью щеки конкурировали по цвету с волосами. Соперница без слов шагнула в ее личное пространство и сжала в объятиях. Горячая щека прижалась к ее, и Уэнсдей услышала тонкий цветочный аромат и пробивающийся запах кожи. Крепкая хватка не вызвала привычный эмоциональный отклик. Не ощущались и расплывающиеся по телу синяки. Руки остались безжизненно висеть по бокам, но Энид это не смутило. – В следующий раз обязательно получится. Это всего лишь контрольный прокат. Неровное дыхание пробивалось в горячем шепоте фигуристки. Новую программу Энид откатала чисто. Ее тело тряслось от смеси восторга и адреналина, и она почти вприпрыжку преодолела расстояние до раздевалок. Для нее успех шел по скидке. Энид была настолько хорошей, что не побоялась подойти и поддержать Уэнсдей. Общественно, морально, образцово идеальный человек. Уэнсдей хотелось возненавидеть фигуристку, но получалось ненавидеть только себя. Абсолютный провал. Ни одного чистого приземления. Перед глазами висело победно улыбающееся лицо мистера Леонарда Кейла. Пожилой мужчина лихорадочно шептал на ухо мисс Уимс, но женщина продолжила смотреть прямо на замершую в финальной позе фигуристку. Уэнсдей сошла со льда, все еще ощущая ее взгляд на взмокшей спине. Бьянка понимающе улыбнулась, но так и осталась сидеть в дальнем углу раздевалки. Они видели столько взлетов и падений друг друга, что в какой-то момент слова изжили себя. Уэнсдей стянула платье и закрыла глаза. Боль от падений просачивалась в мозг, но не дарила успокоения. Чувство стыда вспыхнуло в привычно перенапряженном колене, откликнулось в ноющем запястье. Его отголоски теплели в местах, попавших под объятие Энид. Мортиша Аддамс ждала ее снаружи. Прямая спина излучала напряжение и смесь других негативных эмоций, распознавать которые девушка не желала. В полупустом коридоре нашлась парочка знакомых лиц, и Уэнсдей вздохнула, готовясь к началу материнского концерта. Терпение закончилось, и Мортиша в два шага преодолела метр между ними. Челюсть была сжата настолько, что могла раскрошить зубы. Уэнсдей медленно опустила собранную сумку на холодный кафель. – Что это было? Это какая-то шутка, попытка опозорить мать? Что ж, у тебя получилось. Я и не знаю, как снова смотреть им в лица. Это все лишний вес, я ведь говорила, что с таким отношением к Олимпиаде ты и одиночные разучишься прыгать! С сегодняшнего дня ты снова садишься на диету, слышишь меня? – с каждым словом мать говорила все громче, и одна из юниорок с интересом замерла у дальней стены. Именно ее лицо запустило волну злости, накрывшую фигуристку с головой. – Нет. Избавь меня от своих диет и позволь успокоить, ты можешь не смотреть им в лица. Не приходи. Больше не… Голова дернулась в сторону, и покалывающее чувство в щеке растворило окончание предложения. Мортиша Аддамс судорожно вдохнула и снова занесла ладонь. Глаза горели безумием, но Уэнсдей увидела за ним нечто большее – нарастающий страх. – Миссис Аддамс! Напряженный возглас директрисы вернул в коридор, что теперь гудел от перешептываний. Дети жались к стенам, но не уходили. Их маленькие глаза впитывали насилие, руки сжимали прикрытые лезвия коньков, и Уэнсдей выпрямила спину. Мисс Уимс возникла сбоку и сделала шаг вперед, вставая между ними. Полностью развернувшись к Мортише, она будто не заметила застывшую спортсменку. Однако на уровне живота, достаточно далеко, чтобы не чувствовать тепла, появилась ладонь Ларисы. Слегка растопыренные пальцы то ли защищали Уэнсдей, то ли сдерживали от прыжка на мать. – Миссис Аддамс, я не потерплю физического насилия в стенах ледового дворца. Пройдемте в мой кабинет, поговорим без лишних ушей, – строгий шепот директрисы не произвел впечатления на мать. Мортиша продолжила буравить взглядом дочь, скрестив руки на груди. Кашемировый свитер стягивался под пальцами, и Уэнсдей знала, что на его месте могла быть ее кожа. – Разговоры ни к чему, директриса Уимс, это семейные дела. Прошу в них не лезть. – столь же тихо прошипела мать и кивнула в сторону выхода. Уэнсдей не видела лица директрисы, но в ответ женщина слегка развернулась. Рука остановилась в сантиметрах от ее тела. Мышцы пресса подтянулись, сумка оттянула плечо к земле. Девушка шагнула вперед, намеренно натыкаясь на женскую ладонь, и скользнула дальше, к матери. – Я не нуждаюсь в Вашей помощи, мисс Уимс. Мортиша усмехнулась и собственнически приобняла дочь за плечи. Они шли к выходу молча, и Уэнсдей чувствовала глубокое дыхание матери. Пальцы огладили тонкую ткань рубашки. Хотелось сбросить чужую руку с тела. Хотелось, чтобы кожа директрисы покалывала так же, как ее живот в месте солнечного сплетения. *** Августовский вечер выдался прохладным. Уэнсдей расслабила тело, впуская в себя холод, и проговорила следующее имя. «Сьюзан Паула Роджерс. 1937–1957». Легким движением, Уэнсдей смахнула сухие листья. Надгробие перекосило вправо, как будто Сьюзан решила скинуть последний камень с души и тела. «Милдред «счастливчик» Спенсер. 1907–1989». Его камень всегда оставался чистым, но ухаживающего за могилой счастливчика она так и не встретила. Следующее надгробие было безымянным и оттого ее любимым. Ни имени, ни возраста, только аккуратная гравировка сирени. Позади послышался шорох листьев, и Уэнсдей быстро провела пальцем по цветку. – Я боялся, что ты не придешь. Тайлер встал рядом, и его присутствие сделало мир чуть более выносимым. Солнце отдавало последние лучи, в протянутой руке нашлась коробка из-под сока, и голос матери в голове наконец-то стих. Уэнсдей сделала глоток. Горечь алкоголя выжгла путь к желудку. Они сидели молча прямо на земле, и накопленный негатив растекался под ними, уходя в почву. Когда опустошенная коробка вернулась в рюкзак, Уэнсдей начала говорить. Слова давались тяжело, мозг путался и вытаскивал из памяти ненужные факты. На левой руке мисс Уимс появилось новое кольцо, но нет, не на том пальце. Оно ей не понравилось. Оно выглядело как подарок одного из гостей ледового дворца. Кристина Ши уходит из спорта. Давно пора. Тайлер кивал, не перебивая, хоть и не понимал, кто такая Кристина и почему кольцо от незнакомца в костюме – это нечто плохое. Рука парня расслабленно лежала на земле между ними, и возникни желание, Уэнсдей могла бы переплести их пальцы. – Я не могу с ней больше жить. Слова растворились в темноте, и Уэнсдей повторила их, ощущая невидимый отпечаток ладони на щеке. Мортиша не стеснялась в методах воспитания, и ей осточертело подобное отношение. Она собиралась выиграть олимпийское золото и исчезнуть, чтобы оно никогда не досталось ее матери. Уэнсдей взглянула в лицо парня, осознавая количество алкоголя в крови. Ей хотелось сделать что-то глупое, что перечеркнет все остальные события дня. Уэнсдей неуверенно коснулась пуговиц на рубашке. – Уедем вместе. Тайлер сказал это спокойно и уверенно, словно поделился давними размышлениями. Похолодевшие пальцы так и не справились с пуговицей. Уэнсдей вздохнула, даже в текущем состоянии понимая серьезность предложения. – Я возьму тебе билет на поезд, будем жить в моей комнате в общежитии. Найдем тебе подработку, ты окончишь школу. Я буду содержать нас, может через пару месяцев накопим на аренду отдельной квартиры. Уэнсдей… Рука поднялась с земли, и парень сам переплел их пальцы. Он шептал в самое лицо, и Уэнсдей задумалась, сильно ли от него пахнет спиртным. Мозг пассивно рисовал столь живо описываемую картинку. Тайлер познакомит ее со своими друзьями. Уэнсдей будет учиться готовить. Вечером они будут ложиться в одну постель. – Перестань это терпеть. Это не жизнь. Давай уедем и попробуем настоящую жизнь. Уэнсдей… Губы двигались так быстро, что ей хотелось зажать рот парня рукой, прижаться собственным, уйти так далеко, что слова перестанут долетать до ее ушей. Уэнсдей видела их совместную жизнь. По-дурацки счастливую жизнь. – Я люблю тебя. Губы сложились в линию. Три слова повисли в воздухе, и Уэнсдей прогнала их в голове, еще раз и еще один раз. Тайлер ждал молча, едва дыша. Ладонь, что накрывала ее руку, стала влажной. – Мне пора домой. Уэнсдей встала и вытерла руку о рубашку. Сердце застучало быстрее, и взгляд утратил способность фокусироваться на чем-то одном. Перед глазами появились надгробия, и девушка стала проговаривать их имена про себя. Она давно знала их наизусть. «Гленн Лиса Джонс». Тайлер медленно вздохнул, не отрывая взгляд от неба. «Чарльз Эйприл Браун». Отряхивая штаны от налипшей земли, он встал рядом и улыбнулся. «Сьюзан Паула Роджерс». – Я куплю второй билет и буду ждать тебя. Четверг в семь вечера. Третий перрон. Она была пьяна. Она ужасно устала. Она хотела согласиться и уехать с ним прямо сейчас. Больше никогда не видеть лицо матери. Тайлер взял в ладони ее лицо и коснулся губ мягким, обещающим весь мир поцелуем. *** Я люблю тебя. Мир вокруг кружился. Уэнсдей прижала голову к колену, продолжая вращение. Волчок всегда давался ей легко. Выпрямив тело, она захватила лезвие конька и подняла ногу выше. Натянутое колено отозвалось болью. Я люблю тебя. Мисс Торнхилл подъехала ближе и коснулась бедер, показывая требуемую плавность в движении. Тело послушно поворачивалось, выполняя указания тренера. Плечи повторили за бедрами, и Уэнсдей развернулась на месте. Мисс Торнхилл принялась описывать эмоции, которые должны быть переданы этим движением, но девушка не слушала, засмотревшись на тренерский стол. Мисс Уимс стояла, облокотившись о его поверхность, и прожигала их взглядом. Я люблю тебя. Ободряюще похлопав по ее бедру, мисс Торнхилл велела переходить к прыжкам. Уэнсдей кивнула, наконец прерывая зрительный контакт с директрисой. Они не говорили с контрольного проката. Обсуждать было нечего, да и женщина окружила себя новым потоком незнакомцев. Фигуристы также бурно толпились около мисс Уимс, убивая желание подходить ближе. Бороться за ее внимание не хотелось. Набирая необходимую скорость, она вспомнила о паспорте, лежащем на дне сумки. Достаточно для посадки на поезд. Уэнсдей вбила лезвие в лед и совершила четыре вращения в воздухе. Кто-то захлопал, но глаза девушки замерли на сияющих цифрах часов. Начало пятого. – Уэнсдей! Лариса махнула рукой, подзывая к себе. Я люблю тебя. Затормозив у бортика, Уэнсдей подняла глаза на директрису. Впервые за долгое время та выглядела отдохнувшей. Не было нужды в толстом тональном слое под глазами, казалось, даже дышала женщина по-другому, свободно. В груди разбухало раздражение. Очевидно, ее сон спокоен, когда у страны есть такой талант, как Энид Синклер. – Хорошая высота, но на выходе не докрутили. В следующую секунду мисс Уимс наклонилась чуть ниже и, зацепив пальцем край трико, подтянула ее ближе к себе. Движение должно было выйти естественным, как несколько минут назад притягивала к себе мисс Торнхилл, но таковым не вышло. Уэнсдей от неожиданности схватилась за руку директрисы, и место соприкосновения получило отдельное место в ее сознании. Мягкая кожа согревала холодные кончики пальцев. Мисс Уимс нервно откашлялась и опустила уже обе руки ниже, размещая на бедрах. Девушка вдохнула глубже, впервые за долгие годы чувствуя зарождающийся смех в груди. Насколько же плоха должна быть ситуация, если даже она уловила неловкость в воздухе. Аналогично коснувшись второй рукой, Уэнсдей почувствовала, как усилилась хватка директрисы. – Нужно будет повернуть резче, быстрее, чтобы успеть завершить вращение в воздухе. Уэнсдей прикусила губу. Поезд отходил через три часа, и от этого все вокруг казалось игрушечным, лишенным прежнего смысла. Какой была бы реакция мисс Уимс? Вспоминала бы она их последнее касание? – Как я вижу, Вы сегодня витаете в облаках. Все еще удерживая ее рядом, Лариса приподняла бровь. С локтями, размещенными на бортике, она стояла слишком близко. Уэнсдей могла видеть отдельные ресницы, обрамляющие глаза. Я люблю тебя. – Думаю о гипотетических ситуациях. Что бы случилось, если бы сегодня я вышла с катка и больше не вернулась? Пальцы напряглись, и Уэнсдей по инерции подкатилась ближе. Держаться за руки директрисы становилось неудобно, и она бы переложила их чуть дальше, например на плечи, но на резкое движение не решилась. Лариса быстро осматривала ее лицо, продолжая вжимать пальцы в тело, будто она могла испариться прямо сейчас. Не готовая к подобной реакции, Уэнсдей медленно погладила мягкую кожу предплечий. – Мир мог бы лишиться олимпийской чемпионки. Уэнсдей, это было бы меньшее из тех потерь, что произведет Ваш уход. Последнее слово вышло с заминкой, но развивать тему дальше не хотелось. Возможно, она ошиблась, и директриса все еще нуждалась в отдыхе, желательно на курорте с направлением от невролога. Уэнсдей замерла, осознавая смысл сказанного. Олимпийская чемпионка. Теперь это было не просто безликое словосочетание, оно приписывалось ей. Директриса смотрела все так же серьезно, и девушка усмехнулась. Мышцы рук под ее пальцами расслаблялись. Часы писком известили об окончании тренировки. Я люблю тебя. Разве это любовь? *** Поезд тронулся. Ритмичными покачиваниями покинул город точно по расписанию. Единственный на этом направлении машинист гордился своей пунктуальностью и однажды даже дал интервью одной из крошечных местных газет. Уэнсдей наткнулась на статью в приемной врача больше года назад. Тогда она жадно вчитывалась в слова мужчины, пытаясь убить время до оглашения вердикта. Боль в колене выходила за рамки нормы, и мозг активно подсовывал сценарий с вынужденным прекращением спортивной карьеры. Уэнсдей разглядывала фотографию немолодого мужчины: на футболке виднелась эмблема железной дороги, волосы окрасила первая седина. Его образ столь подробно отпечатался в голове, что она могла представить его и сейчас, сидящего в своей кабине в компании деревяной рамки с изображением семьи и еще теплым обедом, приготовленным женой. Было легче думать о незнакомом мужчине, чем о Тайлере, невидяще смотрящим на убегающую полосу деревьев. Уэнсдей приняла решение. Настроившись на переговоры, она уверенно вошла в кабинет директрисы. Лицо обдало порывом возникшего сквозняка, и девушка с той же уверенностью закрыла дверь, быстро щелкнув замком. Сидевшая у открытого окна мисс Уимс молча приподняла брови. Меж губ тлела наполовину выкуренная сигарета, и женщина затянулась, не отрывая глаз от фигуристки. – Прогуливаете тренировку. Не вопрос, наблюдение. Уэнсдей пожала плечами и прошла к стеллажу, где помимо книг и наград расположились бутылки с дорогим алкоголем. Открутив крышку, она поднесла горлышко к носу. Виски пах спиртом, но девушка все равно плеснула медно-коричневую жидкость в бокал. – Нарушаете правила пожарной безопасности. Хмыкнув в ответ, женщина прикурила еще одну сигарету. Уэнсдей поморщилась: ветер возвращал часть дыма обратно в кабинет, и горький запах щекотал ноздри. Садиться на диван после предыдущего неэффективного разговора не хотелось, и девушка с легкостью разместилась на директорском столе. – Я хочу пересмотреть контракт, – она говорила спокойно, хоть и чувствовала нарастающее в воздухе напряжение. Пальцы играючи крутили стакан, омывая его стенки алкоголем. В серых глазах виднелся интерес, но Лариса медлила. Огонь растворял бумажный кончик, и Уэнсдей проследила, как раскрылась наполненная дымом грудь, как тонкой струйкой губы вытолкнули яд из тела. Безумие. Даже отравление становилось искусством в руках женщины. – Допустим, это будет возможно. О каких изменениях мы говорим? Уэнсдей выпрямила спину. – Я перестаю участвовать в контрольных прокатах. За эти месяцы я успела показать, на что способна, и если Ассоциации все еще нужны подтверждения, возможно, им стоит проверить свое зрение, – требование нарушало основное условие договора, но вместо конфронтации Лариса улыбнулась. Окурок опустился в пепельницу. Уэнсдей со вздохом продолжила. – Моя мать не может получать какую-либо информацию обо мне, о моем здоровье или содержимом программы. Даже если в ход пойдут угрозы. Директриса кивнула, и Уэнсдей стушевалась. Не похоже, что женщина воспринимала новые условия всерьез. Одним глотком осушив половину содержимого бокала, она резко выдохнула. Вкус отличался от того виски, что она пробовала раньше, но определенно не стоил своих денег. Точную стоимость Уэнсдей назвать не могла, но знала наверняка, что подобный алкоголь не покупают, его приобретают. Резкое действие девушки вызвало больше удивления, чем желание изменить контракт. Лариса покачала головой и встала. – Что-нибудь еще? Требований больше не было, но люди всегда ожидают святую цифру три. Три условия, три желания. Уэнсдей прикидывала возможные запросы, не отрывая взгляда от директрисы. Опустошив пепельницу, женщина вернулась за стол. Сидящая на его поверхности фигуристка ничуть не смущала. Уэнсдей аккуратно, стараясь не расплескать напиток, перекинула ноги и развернулась к мисс Уимс лицом. – Это не связано с контрактом, но я хочу встретиться с мистером Кейлом. Прищурив глаза, Лариса подсела ближе и ловким движением руки выхватила стакан. Нервные окончания пальцев проснулись, пуская сигналы в мозг, но Уэнсдей отбросила мысли об их беглом касании рук. Остатки виски исчезли за красными губами. – Зачем? Уэнсдей пожала плечами. – Кажется, он меня ненавидит. – Постигли древнекитайскую мудрость? – слегка склонив голову, Лариса улыбнулась. Поразительно хорошее настроение, даже беря в расчет успехи Энид. – Я могу решить вопрос с контрольными прокатами и Вашей матерью, организовать встречу с Леонардом не составит труда. Если Вы будете вести себя хорошо и, конечно же, выполните встречные условия. Откинувшись назад, Уэнсдей повторила наклон головы. Если мисс Уимс готова избавить от внушительной части стресса в лице ее матери, будет глупо не пойти навстречу. – Мы будем с Вами говорить, и под этим подразумеваются не наши еженедельные обсуждения. Уэнсдей, я хочу, чтобы Вы рассказывали все, что творится в Вашей талантливой голове. Больше никаких тайно принимаемых лекарств, никаких неожиданных просьб о причинении вреда с отказом объясниться, никаких случайно упомянутых мыслей об «уходе». Это или посещение подобранного психолога два раза в неделю. Мысленно отметив странный нажим на слове «уход», девушка поджала губы. Перед глазами возник облик матери, и Уэнсдей усмехнулась. Какой вред от пары-тройки разговоров? – Так отчаянно хотите стать моим другом? Лариса закатали глаза, но уголки губ вновь поднялись. – Именно. Кроме того, Вам необходим новый способ справляться со стрессом. – Этот самый эффективный, но Ваше участие необязательно. Откинувшись на спинку кресла, директриса медленно прошлась взглядом по ее телу. Уэнсдей с вызовом смотрела в ответ. Она говорила правду: ни алкоголь, ни медитации не очищали разум так, как это делала боль. В момент истинного стресса, когда эмоции обретают контроль над телом, только боль способна удержать голову на плечах. Мисс Уимс отвела взгляд. – Существуют разные способы. Я хочу, чтобы Вы попробовали что-то менее… травмирующее. Похожие слова твердил и Тайлер. В один день даже заявился с ковриком для йоги и дощечками с гвоздями. Фигуристка, как и тогда, отрицательно качала головой. – Нет. Вы не понимаете. Это единственный способ усмирить… этот рой в голове. Ответом послужило молчание, но что-то изменилось. Уэнсдей заметила это за доли секунды до того, как Лариса плавно поднялась с кресла. Взгляд стал тяжелее, и она почувствовала свою наготу перед женщиной. Директриса с осторожностью, словно боясь спугнуть, расположила руки на столе, по бокам от замершей девушки. Сердце лихорадочно затряслось в груди. – Существуют разные способы, но если Вы не готовы пробовать… Вкрадчивый шепот пустил дрожь по позвоночнику. Уэнсдей закатила бы глаза на такую открытую провокацию, но не могла, или не хотела, оторвать взгляд от мягких губ директрисы. Ее тянуло вновь ощутить их вкус, смазать извечную помаду. Девушка тяжело сглотнула и наклонилась ближе, сократила и так ничтожное расстояние. Этого хватило. Манящим движением женские пальцы коснулись подбородка, притягивая ближе. Лариса с жадностью прижалась к ее губам. Прошлый невинный поцелуй сбил дыхание, но сейчас Уэнсдей забыла о самом существовании кислорода. Мозг отключился, и только почувствовав, как сердце прорывает путь наружу, вспомнила о необходимости дышать. Чуть влажные губы сложились в улыбку, и девушка притянула директрису ближе, заставляя забыть о собственном судорожном вдохе. Пальцы сжали женскую шею, и Уэнсдей прижалась к горячему телу, почти приподнявшись над поверхностью стола. Руки мисс Уимс поддерживали, собственнически гладили талию. Ее окружал знакомый вкус помады, едва заметный запах сигарет. Ей хотелось большего. Не тратя время на раздумья, Уэнсдей углубила поцелуй. Мимолетное касание языка отозвалось в животе. Лариса отодвинулась, удерживая девушку на месте. Туман в голове рассеивался, и Уэнсдей шумно выдохнула, до конца не веря в произошедшее. Грудь вздымалась в собственном бешеном ритме, и она прижалась ладонью к области сердца. Можно ли получить сердечный приступ от поцелуя? – Хотите стать друзьями с привилегиями? Слова слетели с губ, не пройдя проверку мозга, но Лариса лишь усмехнулась. Тонкий тональный слой не скрыл румянец на щеках. С каждым вздохом женщина возвращала контроль над телом. – Хотите испортить момент? Ответить не удалось. Директриса коснулась ее губ, нежно стирая следы помады, и движение вышло почти таким же интимным, как разделенный поцелуй. – Уэнсдей, если Вы еще раз позволите себе притронуться к алкоголю в моем присутствии, я заставлю Вас выпить столько, что Вас будет мутить от одной мысли о нем. Уэнсдей закатила глаза, расслабленно усмехаясь.