у всякого безумия есть своя логика

Небо стало алеть к тому моменту, когда Казуха был уже пьян. Не слишком, но вполне достаточно, чтобы отчаянно отвечать на поцелуи и не замечать поднимающееся от горизонта кроваво-красное зарево. Ослепительная вспышка молнии на мгновение разорвала мир надвое, и в этот момент Казуха вытянул из колоды новую карту.

Звёздные знамения.

Окна были закрыты, но поднявшийся снаружи ветер разошёлся настолько, что попадал в комнату через тонкие щели в стенах. Он шевелил тяжёлые бархатные занавески, так что те собирали кистями пыль на полу. Казалось, кто-то кричал — невпопад, отчаянно, с надрывом. Наречия регионов смешивались в один бессмысленный гул, но такой глухой, что получалось даже не обращать внимания. Куда громче звенела стеклянная бутылка какого-то дешёвого пойла, подобранная в порту парой часов ранее и теперь уже почти распитая на двоих. Смеясь Казухе прямо в губы, Скарамучча вырвал карту из его рук и переплёл пальцы. В голове у Казухи становилось пусто и звонко, свободной рукой он безвольно цеплялся Скарамучче за плечо и, отдаваясь, повисал на нём. Он шептал всякую несусветицу, говорил отрывисто, тихо, невпопад — может даже вторил словам с улицы, кто знает? Когда Скарамучча сказал, что нет смысла дёргаться и лучше просто напиться и сыграть в карты, Казуха не был против. В конце концов, перед смертью ведь не надышишься, к тому же не хотелось бы умирать с выражением усталого ужаса на лице. Смеющиеся пьяные поцелуи уж точно были лучше. Снаружи всё погрузилось во тьму. Бегущие к воде сумеровцы оказались теперь в ловушке посреди высоких деревьев, густой травы и торчащие из под-земли кореньев. Упавших затаптывали идущие следом; сгорал пригодный для дыхания воздух, крики то становились громче, то стихали совсем. Казуха ничего из этого не видел, но воображал очень красочно. Душная сырость в их маленькой комнате, сохранившая немного кислорода, пахла морским песком. Воздух — глубокое илистое дно, и полустоны вязли в нём, утопая в окружении облупившихся стен. Этакий приватный затхлый мирок на стыке жизни и смерти. Язык у Скарамуччи влажный и тёплый. Он вылизывал шею Казуху широкими мазками, касался кожи подрагивающими ресницами, бездыханными поцелуями оставлял ожоги. Он разводил колени Казухи шире и просил, не произносят при этом ни слова. Казуха, конечно, согласился. Боль его теперь не заботила — да и странно было бы тратить время на условности теперь, и смазка на основе элементальной масла сама по себе уже выглядела как глупая шутка. Казуха коснулся лопатками пола и, царапая горло в криками, позволял Скарамучче двигаться грубо и рвано. Он только мялся, ёрзал и, запрокинув голову, успел рассмотреть в окне дотла сгорающий порт. Он тут же дёрнулся — больше инстинктивно, по какому-то непонятном ему животному импульсу. Скарамучча тут же отвлёк Казузу очередным поцелуем. Алкоголь мешался на языках с едкой копотью. Снаружи что-то с грохотом обвалилось. Был ли это второй уровень деревянного порта или другая каменная башенка с маленькими комнатами, вроде той, где сейчас Казуха, расхристанный, позволял себя трахать — вот уж ирония — как в последний раз. Скарамучча двигался неспешно и глубоко, а Казуха, изнывая от недостаточности ощущений, сам подавался навстречу и жался губами под линией челюсти. Он обвёл её языком, всхлипывая. Он чувствовал себя невероятно заполненный и пустым одновременно. Он, хихикая, заметил, что хотел бы кончить раньше, чем его глаза навсегда закроются. Воздух полнился тихими стонами, дрожащим от жара зноем. Маревом пепелища. От запаха горелой плоти становилось душно, и кружилась голова. Снаружи наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную. Да и вообще, Казуха готов был поклясться, что время ушло не сильно дальше полудня. И всё же это была ночь.Тёмная, как сырой трюм Алькора, в котором никогда не зажигался свет. Др слуха донеслась молитва о смерти. Казуха хихикнул. Или то хихикнул Скарамучча, прижимаясь губами к губам? Уже всё равно. Неужели кому-то хотелось теперь воздевать руки к богам? Не было теперь никаких богов. Они наверняка уже встретили последнюю и вечную свою ночь. Скарамучча не сильно сжал пальцы, на тонкой шее, и для Казухи этого было достаточно, чтобы дойти до критической точки. Небо вновь разорвала молния, она же заставила Казуху изогнуться в спине. Скарамучча заткнул его его стонущий рот языком и, выжидая момента, кончил сам, вбиваясь в тело с такой ожесточённой жаждой, что Казуху, уже ослабевшего, заново выгнуло в его руках. Он дышал тяжело, рвано и, раскинув руки на полу, вдруг наугад вытащил одну из разбросанных карт.

Расплата.

Казуха пьяно хихикнул. Внутри него что-то сдавливалось, опаляло душу отзвуком боли, и во рту вдруг стало горячо и солоно. Казуха смотрел на потолок и видел, как углублялись в нём стены, как ползли они по всей площади тонкой узорчатой паутиной. От запаха гари и копоти стало невозможно дышать. Казуха вдруг произнёс: — Мы так и не закончили. Непонятно, кто выиграл. Скарамучча снова вырвал карту из его рук. Он наклонился, коснулся губами лба, и тихий шёпот его был самой, пожалуй, гнилостной отравой этого странного дня: — Оба проиграли.