у всякого безумия есть своя логика

Когда Скарамучча, отмахиваясь, говорил, что занимается танцами, он точно не рассчитывал, что Казуха захочет это увидеть. А когда Казуха с настойчивостью ребёнка целую неделю выпрашивал своего соседа по комнате показать, он наверняка не надеялся оказаться в приватной комнате прокуренного бара где-то на отшибе города. Тем не менее, они оба теперь были здесь. Громкие басы незнакомой музыки неприятно давили на уши, слепил глаза мерцающий фиолетовый свет, горело обожжённое коньяком горло. За дверью приватной комнаты слышно было приглушённые голоса, чей-то смех, звон кубиков льда в бокалах. Порой кто-то проходил совсем близко, и Казуха, напрягаясь, вздрагивал. Вот только повернуть голову на шум он не мог — слишком уж был прикован взглядом к тому, что происходило у пилона в центре комнаты. Скарамучча не касался шеста, да и вообще двигался совсем не в такт ритмичной и торопливой музыке. Плавные и неторопливые взмахи рук, выверенные шаги, безмятежная сосредоточенность — всё это напоминало Казухе скорее кенсибу. И сначала он даже подумал, что Скарамучча решил таким образом над ним посмеяться. А потом скользнула с плеч едва завязанная хаори, обнажая облачённое в чёрное боди худощавое тело, и вдруг всё встало на свои места. Веером Скарамучча взмахивал, чтобы потом провести им по своей шее вниз до самой груди. Свободной ладонью он касался бёдер, смахивая с них зацепившийся пояс оби. Он запрокидывал голову, соблазнительно вёл бёдрами и, опускаясь на колени, разводил их так широко, что даже смотреть на него казалось неприличным. И всё же Казуха не мог не смотреть. Он буквально застыл, затаил дыхание и только скользил взглядом по угловатым изгибам острого тела. Кажется, боди на Скарамучче было из латекса, или чего-то подобного — в тех местах, где блестели, отражаясь от стен светлые пересветы, Казуха хотел провести языком. Из стыдного любопытства хотел он почувствовать напрягающиеся мышцы, зацеловать выступающие тазовые косточки, смять в пальцах разгорячённое тело… Пожалуй, Казуха был просто пьян. Ему, не часто обращающемуся к алкоголю, хватило всего двух коньячных рюмок, чтобы теперь позволять себе — пусть и в мыслях — стыдное непотребство. Казуха, может, и не хотел бы. Но просто не мог. Он смотрел на Скарамуччу в полном молчании, кусал губы, надеясь, что боль поможет ему немного отвлечься, но в итоге не чувствовал боли вовсе. Когда Скарамучча, изогнувшись в пояснице, наклонился и поднял с пола оби, Казуха судорожно вздохнул. Когда он подошел ближе и с церемонностью уселся Казухе на колени, он так и не выдохнул. Так близко. Так жарко. Так желанно. Казуха потянулся рукой, чтобы коснуться пальцами талии, но Скарамучча отмахнулся. — Тебе нельзя меня трогать. Так недоступно. В смеющемся взгляде его холодное и тёмное море, обрамлённое красным заревом заката. Скарамучча перекинул пояс через шею Казухи, приблизился совсем вплотную и прошептал на самое ухо: — Было бы странно играть с куклами в магазине игрушек, правда? Казухе хотелось бы возразить, что за эту куклу он уже заплатил, но даже в мыслях это звучало чрезмерно пошло. Так странно: они шли сюда вместе, иногда невзначай касаясь плечами и неловко прижимаясь друг к другу в переполненном метро. Они жили в одной комнате университетского общежития! Они, если совпадало расписание, даже частенько завтракали вместе! Но теперь, в закрытой комнате дешёвого бара, Скарамуччу нельзя было трогать, потому что такие здесь правила. И неужели то, что он делал теперь, всё ещё называлось танцем? Уперевшись коленями по обе стороны от ног Казухи, Скарамучча продолжал выгибаться всем телом, демонстрируя напряжённый под латексным боди живот и чуть выступающие рёбра. Он гладил себя ладонями, вилял тазом и опускаясь так, чтобы едва-едва присесть Казухе на колени, прикрывал глаза и сладко облизывал губы. О чём, интересно, Казуха думал всё это время до сегодняшнего вечера? Какие танцы он представлял? Латино? Балет? Он ведь прекрасно помнил все разы, когда Скарамучча заявлялся в общежитие под утро красноречиво растрёпанный, зацелованный и очевидно (неужели, нет?) затраханный до полуобморочного состояния. И все эти отметины на его шее, запахи женских и мужских духов, липкие пятна блеска для губ на щеках — почему нельзя было связать одно с другим? И почему теперь Казухе запрещалось трогать? — Ты точно зарабатываешь больше, чем я отдал за этот приватный танец. Казуха и сам понятия не имел, что на самом деле собирался сказать. Намекал ли он на какие-то дополнительные услуги? Пытался ли упрекнуть? Спрашивал разрешения? В голове, одурманенной алкоголем, мысли едва ли вязались в одну. И не было ничего более внятного, чем выгибающийся в пояснице Скарамучча с веером, который он, наигравшись, отбросил в сторону. И не было ничего, кроме его тихого, но горького, как коньяк, смеха. — Ты ведь не один такой любопытный, правда? Скарамуччу этот ответ веселил так же, как веселили деньги. Каждый раз, получая расчёт, он заказывал доставку еды на двоих, опустошал заполненную корзину в онлайн магазинах, притаскивал откуда-то дорогущий кофе, терпкий запах которого будил Казуху по утрам, и для самого Казухи притаскивал то коллекционные сборники поэзии, то книги, достать которые можно было только по предзаказу. И всё говорил, что это лишь для того, чтобы «нищенка не строил недовольную рожицу». — Не знал бы, что с тебя поиметь нечего, я бы тебя обчистил. — продолжал хихикать он. — Но эта безделушка мне нравится. Между пальцами Скарамуччи блеснул металлический кленовый листочек, который Казуха, не снимая, носил на шее. — Грабишь клиентов, получается? Казуха нахмурился. Он почти что задохнулся, но от негодования, что Скарамучча всё же коснулся, а Казуха этого даже не почувствовал. — Только самых противных. Если во время моего танца у кого-то из кармана пропадёт пара банкнот, никто и не заметит. Но всегда можно придумать способ веселее. Скарамучча пожал плечами. Он больше не пытался соблазнять — просто уселся на ноги Казухи и принялся с деловитым видом наматывать на ладонь пояс оби. — Например? Скарамучча ответил не сразу. Но когда он наконец обратил взгляд на Казуху, тот дёрнулся. Безумно, до ломоты в пальцах, хотелось стиснуть его лицо и зацеловать полуукусами, лишь бы стереть эту судорожную улыбку и жуткое, утопающее то ли в приступе проглоченного хохота, то ли в доведённом до безумия веселье в тёмных синих глазах. Скарамучча сделал то, что не позволял делать Казухе — коснулся пальцами руки, обрамил запястье и поднёс её безвольную к губам. — Напившись, люди мало соображают. — сказал он. — Я всегда могу сделать вид, что просто заигрался. — на этих словах он лизнул пальцы Казухи, вобрал их в рот и принялся неторопливо, самозабвенно посасывать, чуть цепляясь зубами за костяшки. Казуха не знал, что делать. По телу разливался жар, росло едва сдерживаемое желание, и он старался не двигаться вовсе, чтобы случайно, не сдержавшись, не сунуть пальцы и глубже и не царапнуть ногтями нёбо, коснуться так, чтобы рефлекторно Скарамучча попытался сглотнуть, но вместо этого слюна бы потекла по его подбородку. Как бы, пожалуй, это было красиво. Как бы, наверняка, это было неправильно. Выпустив пальцы изо рта, Скарамучча облизнулся. — Интересные ассоциации, правда? Если попросят большего, сделаю. А потом скажу, что пьяный толстосум держал меня за голову и особо ни о чем не спрашивал. Штрафы за нарушение правил здесь огромные. — Начальство всегда на твоей стороне? — Казуха говорил, едва шевеля языком; голос его дрожал. — Разумеется. — Скарамучча хихикнул. — Они же в доле. Или это я в доле? Хорошо, если мне достаётся треть. Казуха едва ли мог сказать, что хотел услышать: что Скарамучча опять шутил, что опять издевался, что всё это было какой-то затянувшейся шуткой, и что он — глупый ребёнок, так беззаветно влюблённый в соседа по комнате, как будто намеренно не замечал очевидных и неприятных вещей. И, может быть, это наивно, но всё, что Казуха хотел сделать — забрать Скарамуччу отсюда, чтобы любить его в одиночку. Он уже собирался что-то сказать, но в этот момент за спиной с тихим щелчком открылась дверь. Скарамучча посмотрел туда, коротко кивнул, а затем дверь закрылась снова. — Наше время заканчивается. На этих словах он вздохнул, поднялся с ног Казухи и, нагибаясь теперь безо всяких нарочитых изгибов, принялся собирать с гладкого пола разбросанную одежду и веер. Казуха протянул руку, коснулся Скарамуччи и тут же одернул себя. Словно обжегся. — Ещё немного? — спросил он, почти умоляя. — Всю стипендию хочешь на меня потратить? — Скарамучча залился смехом — Ты, конечно, умненький, но в то же время совсем дурачок. Он не смотрел на Казуху, занятый своими делами. И, подойдя к низкому столику, где стояла пара коньячных рюмок и едва начатая бутылка, как-то чрезмерно надолго задумался. — Если деньги деть некуда, закажи такси. — сказал он наконец. — Вроде не много выпил, а я тебя едва понимаю. — Лучше здесь. — продолжал настаивать Казуха, выдыхая слова тихими прошениями. Уйти сейчас? Когда ночь едва началась? Если Скарамучча танцевал за деньги, не всё ли равно, кто именно станет за это платить? Мысль о том, чтобы оставить его здесь, а утром встретить на пороге с небрежно завязанным шарфом на шее, в расстегнутом тонком пальто, в абсолютном бреду, но совершенно довольным, была невыносимой мыслью. Скарамучча повёл плечами. Он часто делал так и дома, когда хотел уйти от неприятного разговора. Он понял со столика бутылку виски, сделал глоток прямо из горла и облизнулся. — Если сделаю ещё кое-что.. — начал он. — ...пообещаешь уйти домой? Наконец он обернулся, посмотрел Казухе прямо в глаза и не прекращал этого зрительного контакта, пока тот слабо не кивнул. Он, продолжая держать в руке бутылку, снова подошел близко, уселся Казухе на ноги и сказав «Грустно будет, если зря пропадёт», сделал большой глоток. Он не проглотил виски, а приблизился к губам Казухи. Тот, ещё раз коротко кивнув, чуть запрокинул голову и позволил Скарамучче целовать себя, вливая в рот горький коньяк. Алкоголь обжигал язык, царапал горло, стекал по подбородку. Сердце Казухи трепетало, он задыхался и сжимал пальцы, глуша в поцелуе желание трогать. А потом всё закончилось. Чуть отстранившись, Скарамучча оставил на губах ещё один короткий поцелуй и хихикнул так, как не смеялся до этого. Словно маленькие колокольчики зазвенели, заглушая басы танцевальной музыки. Наверное, так ударял в голову алкоголь. — Вали домой. — прошептал он. — И не ложись спать, пока не выпьешь хотя бы чашку чая.