Коммерческое предложение

На белоснежной накрахмаленной скатерти не было пустого места – тарелки, приборы, бокалы, бутылки. Откинувшись на спинку стула, немного вспотевший и порядком захмелевший, отец в сотый раз завел «Любимый город», плавно дирижируя себе рукой. - Пап, только что пели, - с улыбкой сказал Вова. - Да? – пьяно изумился отец. – А я вот, представляешь, не помню. Дилярочка, действительно? - Да, Кирилл, да, - мягко подтвердила Диляра. – Оставь Володю, ему же отдохнуть хочется. - Ну какое отдохнуть! Глянь на него! Орел – мужчина, на таком пахать нужно… - Ну не прямо же сейчас, - засмеялась Диляра. – Он с дороги, устал. Кушай, Володенька, кушай. - Спасибо, я сыт, правда, - Вова для убедительности прижал ладонь к груди, положил гитару на пустующий стул Марата и разом помрачнел. Вспоминания о том, как его встретил младший брат, не сгладили ни объятия отца, ни вкусный ужин от мачехи. Наоборот, жгучее, тоскливое чувство только росло и ширилось, и каждый раз, когда он смотрел на пустой стул рядом с собой, больно ворочалось в груди. Это была и обида, и злость на Марата, на самого себя, полнейшее бессилие. И все это накатывалось, нахлестывалось волнами одно на другое, грозя потопить Вову. Но он стоически терпел, ради отца, ради Диляры, они-то не виноваты ни в чем. Нет, все-таки хорошо, что после дембеля он не поехал домой, эти несколько месяцев у Грини многое ему дали. Он привык к мирной жизни, к ее условностям, а самое главное, теперь он мог и хотел держать себя в руках. - А где это Марат бродит? – вдруг спросил отец. – У него брат из армии вернулся, а он… - Да гуляет, пап, - беспечно отмахнулся Вова. – Дело молодое. Отец согласно кивнул, подпер голову кулаком и вздохнул: - А все ж таки, где ты пропадал так долго? - Пап, я же уже рассказывал, - вздохнул Вова, откидывась на спинку стул. – Гостил у товарища армейского в Москве. - Навестить армейского друга – это святое! – отец постучал себя кулаком в грудь. – Но ты несколько месяцев у него прожил… Это даже как-то неудобно. - Все удобно, пап, - заверил Вова. – И потом, я не просто жил, я работал. - На заводе? – с надеждой в голосе вскинулся отец. - Кто меня туда возьмет без образования. Там, пап, недоучек нет, сам говорил. - Может, восстановишься в институте? – озвучил еще одну хрустальную мечту отец. Вова улыбнулся как можно мягче, положил руку ему на плечо. - Посмотрим. Я еще не решил. Но сидеть на вашей шее не буду, не волнуйся. У меня есть цель, и я знаю, как ее добиться. Отец посмотрел на него долгим взглядом. Раньше под этим взглядом Вова чувствовал себя неуютно, лихорадочно пытаясь вспомнить, все ли делал правильно. А теперь он испытал легкое чувство ностальгии по себе прежнему, потому что не было больше той легкой тревоги, ему было немного смешно смотреть, как батя пытается выглядеть строгим, а вместо этого просто таращит добрые, расфокусированные глаза. - Ну что ж, в добрый путь, сынок, - резюмировал он наконец, притягивая Вову к себе. В этот момент раздался короткий нетерпеливый звонок в дверь. - О, легок на помине, - улыбнулся отец. Вова встал из-за стола и вышел в коридор. Марат, конечно, слышал, кто подошел, но демонстративно развернулся спиной и стал стягивать куртку, одновременно разуваясь, наступая носками ботинкам на задники. - Ну привет, братец, - нарочито веселым тоном сказал Вова этой одеревеневшей спине и упрямому, взъерошенному затылку, наклонился к самому уху и шепнул. – Родителей не огорчаем. С тяжелым вздохом Марат обернулся и обменялся с ним объятиями, так и не говоря ни слова. Вова с силой шлепнул его по спине, между лопаток, шепнул в самое ухо: - После ужина поговорим. И услышал ответный шепот, свистящий и злой: - Не о чем мне с тобой разговаривать. Вова с горечью улыбнулся. Марат остался прежним – если вбил себе в голову что-то, не расстанется с этим убеждением, пока жизнь по этой голове не постучит хорошенько. Марат накинулся на еду, Диляра начала убирать со стола, а разомлевшего от усталости, радости и выпитого отца Вова проводил в спальню. Потом заглянул на кухню, где Марат, словно оголодавшая бездомная собака, молотил сразу из нескольких тарелок. - Марат, не торопись так, - мягко попросила Диляра. – Где твои манеры? Вова усмехнулся. Манеры… Какие могут быть манеры у дворового пацана, который брату родному руки не подал, потому что тот «чушпан отбитый». - Диляра, помочь? – спросил Вова. - Не надо, Володя, иди отдыхай, - мачеха подошла к нему, обняла. – Мы рады, что ты наконец вернулся. Марат громко хмыкнул. Вова замер на секунду на пороге, стрельнул глазами на повернувшуюся к мойке мачеху, но сдержался и молча ушел в спальню. Там с наслаждением вытянулся на кровати, закинул руки за голову и глубоко вдохнул знакомый с детства запах дома. На кухне шумела вода, уютно звякали тарелки, вполголоса о чем-то разговаривали Диляра и Марат, из отцовской спальни доносился легкий храп, через окно на пол сочился мягкий фонарный свет, тихо щелкала секундная стрелка на часах. Он, оказывается, скучал по всему этому. Но все же больше всего скучал по Марату, а чаще всего вспоминал тот случай с сумкой, когда Марат шел с ним на стадион в полной уверенности, что обратно возвращаться ему придется одному и умолял не ходить туда. Вова и сам был уверен, что останется на этом стадионе навеки, но твердил: - Ничего, Маратик, не ссы, никто нас не тронет. А если тронет, то мало ему не покажется. А теперь вот как все повернулось. «Ну ничего, развернем обратно», - с веселой злостью решил Вова. В комнату вошел Марат, захлопнул дверь, стащил школьную куртку, швырнул ее комом на стул, начал расстегивать рубашку, стоя спиной к Вове, нарочито игнорируя его вопросительный взгляд. - Ты чего не писал? – начал Вова. Надо же было с чего-то начинать. Они не говорили почти два с половиной года, да и последний разговор получился совершенно идиотским. Накануне отправки Марат сидел на кровати с ногами, смотрел, как Вова складывает сумку и сквозь злые слезы повторял: - Ты не должен был! Ты не должен был! - Ничего, Маратик, все будет хорошо, - невпопад отвечал Вова. На прощание он попытался обнять брата, но тот увернулся, потом так и не написал ни строчки, хотя Диляра, исправно писавшая ему все эти два года, всегда делала приписку в конце «Папа и Маратик передают тебе привет». Вова знал, что отцу проще сказать пару фраз по телефону или продиктовать несколько фраз, чтобы их записала Диляра. А Марат все возился со своей обидой. И эта обида прожила с ним так долго, что уже стала надоедать Вове. - Я не собираюсь с тобой разговаривать, - процедил сквозь зубы Марат. – Ты мне никто. Ты – предатель. Вова так резко вскочил на ноги, что Марат моментально развернулся и поднял кулаки, ожидая драки, даже желая ее, судя по блеску в сумасшедших темных глазах. Но Вова просто взял его за плечо и с силой надавил, заставляя сесть на кровать, сам подтянул стул, уселся плотно: - Кого я предал? Марат тяжело дышал, смотрел ему в лицо, и его просто корежило от ненависти. - Меня! – наконец выдохнул он. – Свалил в свою армию, а мне хоть из окна выходи. «Адидас-младший! Сюда иди, а ну-ка дай мне в морду, а, не умеешь ни хрена, ну на тогда, получай сам» - Мне надо было дезертиром стать, чтобы моего младшего брата хулиганье дворовое не обижало? – жестко уточнил Вова. - Тебе не надо было за сироту этого сраного вступаться, когда тебя предупреждали! – выпалил Марат. – Думаешь, я не знаю, что тебя могли в институте оставить, если б ты не полез тогда в тот замес. Леопольд ты сраный! «Ребята, давайте жить дружно». - Так, - ледяным тоном резюмировал Вова. – Сироту, как ты выразился, сраного могли из института выкинуть просто так, потому что на его место сынка генеральского пропихнуть хотели, только сирота умом своим поступил, а сынок без мыла в жопу влезть хотел. - Да плевать мне на них всех! - А мне нет! – взорвался Вова. Он снова вскочил, стул с грохотом опрокинулся. Чтобы хоть как-то успокоиться, он принялся мерять комнату быстрыми шагами от окна к стене и обратно. Марат смотрел на него с нескрываемым злорадством. - Ты не понимаешь, - наконец справился с собой Вова. - Так объясни! - Тот парень… Ему нельзя было в армию попадать, у него со здоровьем проблемы, а его бы забрали стопудово, тогда всех гребли, сам знаешь. - И ты решил собой пожертвовать ради него, чтобы все потом смотрели на тебя и ахали «Ах, какой Володя хороший, какой молодец!» - тонким голосом пропищал Марат. – Ради понтов своих ты меня бросил. Променял брата родного на сироту какого-то, так получается? - Ну раз ты так говоришь, получается так, - жестко сказал Вова. – Только, поверь, Маратик, меньше всего я хотел, чтобы ты пришился к шпане этой. - А какой у меня был выбор? Марат смотрел на него в упор немигающим взглядом, но голос у него уже нехорошо звенел. - У нас с тобой был одинаковый выбор. Только выбрали мы разное. Я выбрал драться до последнего, умереть был готов, но не идти к ним, не становиться с ними рядом, - Вова кивнул на окно, имея в виду хоккейную коробку с утоптанным снегом, где сегодня улица наглядно продемонстрировала свою силу. – Ты выбрал другой путь. Только я тут причем, Маратик? Или тебе просто злость свою надо выместить за то, что сил не хватило пойти по трудной дорожке? - Да что ты знаешь вообще об этом! – взорвался Марат. - Чё орешь! – рявкнул в ответ Вова и уже тише добавил. – Спят уже все. Марат сел, тяжело дыша, сжал кулаки со сбитыми костяшками, глянул исподлобья. - Не было у меня никакого выбора, - тихо сказал он. – Я на улицу выходил, они толпой наваливались и били. В школу приходил, вдвоем-втроем наваливались, и били. В ДК, на площадку, в магазин, в кино… Куда ни пойди… «О, Адидас-младший! На-ка тебе фанеру! Братану привет!» Что я должен был делать, ну вот что?! – тоска в его голосе резанула Вову поперек грудины, вскрыла сердце и проникла внутрь. – Отцу, матери жаловаться, чтобы они меня за ручку водили? Ментам? - Я же предлагал тебе на бокс ходить, - напомнил Вова. - Меня не взяли. Там, оказывается, дневники проверяют, с двойками не брали, - слабо улыбнулся Марат. Вова поднял стул, сел на него. Молча и долго смотрел на брата, сидящего с низко опущенной головой. Думал. Вспоминал. Осознавал. - Ладно, Марат, - наконец произнес Вова. – Я тебя понял. Я действительно виноват перед тобой. Извини. Марат пораженно раскрыл рот, чтоб выпалить «Пацаны не извиняются», но так и выпалил, вспомнив, что они дома, что Вова – не пацан, и что он действительно виноват. - Но даже если бы не тот замес, меня бы все равно в армию забрали, они ж даже начали пацанов с военной кафедрой забирать. А декан наш просто пытался отличников в списки как можно позже вносить. Потом я в Кушке с несколькими пацанами из потока встретился, они рассказали, что из нашей группы забрали почти всех - остались только девчонки и тот сынок генеральский, которого на мое место взяли почти сразу. Марат удивленно раскрыл глаза: - А сирота? – уточнил он. - В учебке умер. На марш-броске. Там и здоровые-то валились по сорокаградусной жаре, а у него сердце шалило, - Вова бессознательно тронул пальцами тельняшку в районе груди. – Так что, я бы все равно попал туда, просто, может быть, на несколько месяцев позже. Он вдруг ощутил острое желание покурить, хотя последний раз брал сигарету в руки в Москве, на кухне Гришки, в самые первые, тяжелые и черные дни, когда все вокруг казалось таким же зыбким, как сизый сигаретный дым. - А чего домой-то сразу не приехал после дембеля? – спросил Марат, и признался смущенным, дрогнувшим голосом. – Я тебя так ждал. Вова на несколько секунд прикрыл глаза, вспоминая свой приезд в Москву и то, что было после. - Нельзя мне было домой тогда, Маратик. И снова замолк. Марат молчал тоже, не торопил, ждал терпеливо, что было не похоже на него. А потому Вова все же собрался с духом и признался: - Я мог вас всех убить.