Коммерческое предложение

Июнь, 1987 год Уже потом, пропадая в спортзале днями и ночами, Вова осознал, почему возвращение к мирной жизни далось куда тяжелее, чем армия. В учебке вместе с ним было полно таких же растерянных парней. Не он один тосковал по дому, не он один падал на раскаленный песок, чтобы потом очнуться от жесткого пинка по ребрам, не он один постоянно мучился от жажды. В конце концов, не он один убивал. Часть пути домой они проделали все вместе. В Чирчике шумной толпой атаковали полковника с пачкой броней на самолеты. Вова сразу понял, что брони на всех не хватит, дембелей было несколько сотен, а потому напрыгнул на чьи-то здоровенные плечи, ухватил с десяток броней. Оказалось на Оренбург. В Ташкенте Вове удалось обменять свой Оренбург на Самару, и уже шел к самолету, когда по пути к стойке регистрации встретил парней из десбата, те пошли провожать его, их даже в самолет пропустили, не стали связываться. В самолете переобнимались все до хруста, и потом аж комок к горлу подступил. Расставались-то навсегда. А в Самаре Вова вдруг оказался один. Добрался до железнодорожного вокзала, с трудом купил билет до Саранска, где была пересадка, и, садясь в переполненный плацкарт, глядя на шумливую, говорливую толпу людей за окном, на вокзальную суету, вдруг остро ощутил себя чужаком, практически инопланетянином, который не знает ни языка, ни обычаев, ни уклада. Что делать, как делать, как говорить, о чем говорить, что есть, что пить… Самые обыденные вопросы внезапно напугали едва ли не сильнее, чем первая схватка врукопашную с отрядом духов*, на который они – пять салабонов и один старшина – наткнулись неожиданно. Если бы не Гриня, не ехать бы Вове Суворову домой. Вместо него домой бы похоронка отправилась. Вспомнив про Гриню, он вдруг понял, что здесь и сейчас это единственный человек, который поймет его и поможет. К тому же, Гриня, дембельнувшийся в мае, буквально вырвал у Вовы обещание, что тот приедет к нему погостить. Вспомнив все это, Вова сошел в Саранске и направился в Москву. Стоял конец июня, Москва плавилась от жары, на вокзале некуда было ступить, толпы людей прорывались к платформам, откуда каждую минуту отбывали на юг поезда. Вова так и не решился спросить хоть у кого-нибудь совета, как найти метро. Долго бродил по вокзалу, пока его наконец не заметил милиционер, и не помог. Дотошный Гриня в своем письме нарисовал подробную схему, как найти его дом, поэтому от метро Вова сориентировался самостоятельно, добрался быстро. И неожиданно быстро дверь квартиры распахнулась, стоило Вове к ней подойти. Гриня явно куда-то торопился, выкатился в коридор спиной вперед, сразу завозился с ключами, так и не заметив оторопевшего друга. - Привет, - негромко сказал Вова. Гриня резко обернулся, и моментально осознал, кто перед ним, а главное, зачем. - Вова-а-ан! – заорал Гриня. – Ёлы-палы, дембельнулся? Наконец-то! Чё не писал-то ничего, морда ты казанская! - Да некогда все было. - Некогда… Он тискал Вову в объятиях, приподнимал, тряс будто куклу. - Так, давай забегай, располагайся, - он открыл квартиру, приглашающе замахал ладонью. – Еда в холодильнике, ешь, пей, отдыхай. Не обижайся, я на работу, вечерком с тобой посидим, лады? Вова молча кивнул, враз почувствовав, какой долгий путь он проделал за последние двое суток и как смертельно устал от толпы. После горячего душа и еды его сморило на диванчике перед телевизором. Проснулся от чьих-то осторожных шагов, удивился, что не слышит скрипа песка и решил до последнего притворяться спящим, чтобы подпустить крадущегося как можно ближе. Скорее всего, дух шел с ножом, чтобы перерезать глотку по-тихому. Странно только, что шел прямо к нему, не таился. В тот момент, когда шаги стихли в паре сантиметров от Вовы, он выбросил ногу вперед, ударил стоящего в бедро опорной ноги, а когда тот рухнул на колени, взвился кошкой с топчана, напрыгнул духу на плечи, обхватил шею в смертельно-удушающем. - Вов, ты че, это ж я, - прохрипел дух и похлопал ладонью по его руке. Вову будто иглой прошило, настолько резко он вдруг осознал, что перед ним не топчан, а диван, что вокруг не тесная землянка, а широкая, хорошо освещенная комната, и что душит он не моджахеда в чалме, а друга своего, голубоглазого и светловолосого Гриню. Вова разом ослабел, скатился с Грини, тот закашлялся, начал растирать горло. Навалившись взмокшей спиной на диван, Вова вытер дрожащей ладонью проступивший пот. Ужаснулся тому, что натворил, а еще больше тому, что мог бы натворить, если бы поехал домой. Начни он душить вот так с нихрена батю, того, еще чего доброго, и инфаркт мог хватить. - Ничего, нормально все, - ободряюще просипел Гриня и толкнул его в плечо. – Я после дембеля месяц вскакивал по ночам с воплями, а потом часами по квартире лазил и искал, где мой автомат. Хорошо, один живу, пугать некого. - Прости, - выдавил пересохшими губами Вова. - Нормально все, - повторил Гриня, откашлялся и уже нормальным голосом посоветовал. - Ты бы к своим не торопился-то, поживи у меня недельку, в себя приди. Помнишь, зачем нас в Кушке мариновали месяц? Акклиматизация. Жаль только про акклиматизацию к гражданке забыли. А вообще я шел ужинать тебя позвать, - улыбнулся Гриня. На кухне действительно был накрыт стол, но главным украшением, конечно же, была запотевшая бутылка водки. - Мне вообще-то нельзя, но ради такого дела нарушить обещание можно, - усаживая Вову, сказал Гриня. - А чего нельзя? Тогда и я не буду. - Тихо там, - Гриня разлил водку по стопкам. – Не будет он. Они подняли стопки. Гриня помолчал несколько секунд, нагнетая торжественность момента, потом неулыбчиво, даже как-то строго сказал: - За возвращение из ада. Они опрокинули по стопке, начали торопливо тыкать вилками в тарелку с дымящимися пельменями, их почему-то больше всего хотелось в Афгане. Мягкая жаркая волна ударила Вову в голову. - Как добирался-то, расскажи? Я трое суток, пять пересадок сделал, - обжигаясь пельменями, начал Гриня. - А меня десантура в самолет сажала, - вдруг вспомнил Вова, засмеявшись. И разговор потек. Вспомнили всех, с кем служили, Гриня с несколькими парнями встречался в Москве, рассказал, как кто устроился. Помянули тех, кто остался в песках Афгана. Потом договорились, что родным Вова позвонит завтра, сообщит, что дембельнулся, но пока задержится в столице. Все это перемежалось ледяной водкой, горячими пельменями. Вова захмелел довольно быстро, а вот Гриня, казалось, как будто не пил. Сидел ровно, говорил четко. Потом в ход пошла гитара, вспомнили все песни, которые откуда-то узнавал и перенимал Ромка Моцарт. А потом откуда-то пришли слёзы. Они застили Вове глаза, он то и дело сглатывал тугой, подступающий к горлу комок, стыдился этих слёз, не понимал, почему именно сейчас. Если бы Гриня начал утешать или успокаивать его, спрашивать, он бы поднялся и ушел. Но Гриня смотрел понимающе, молчал, подливая очередную стопку, подталкивая пачку сигарет. Когда к концу подошла вторая бутылка, Вову отпустило. - Чё-то я вообще, - сипловато пробормотал Вова. – Парни бы меня оборжали. - Пусть ржут те, кто в Афгане не был, и не видел того, что видели мы. Тебе сейчас надо оторваться хорошенько от того, что было. Погуляй завтра, в киношку сходи, я, к сожалению, не могу составить компанию, на работе горячая пора. На следующий день Вова проснулся с немного гудящей головой и довольно долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь подстроить звуки под реальность Афгана. Ничего не получалось. Он не мог понять, где находится, и отчего-то страшился открыть глаза. Только через полчаса разлепил ресницы, за несколько секунд считал обстановку и мозг наконец включился. Вспомнилось, где он, вспомнился вчерашний вечер. Вова побродил по квартире, пробежался по корешкам книг в высоком и узком, словно пенал, шкафу, не нашел ни одного знакомого автора, удивился необычным названиям книг, какая-то сплошная философия. День протаскался по раскаленной Москве, наткнулся на почтовое отделение, дозвонился до Казани, терпеливо выслушал радостные всхлипывания Диляры, не смог членораздельно ответить, когда вернется домой, сошлись на том, что позвонит еще раз. Потом, совершенно обалдев от количества людей, вернулся в Измайловский парк рядом с Грининым домом и бродил там, пока не проголодался. Вернулся домой, нашел картошку под мойкой, банку кильки в холодильнике и приготовил царский ужин по холостяцким меркам, дополнил его оставшейся водкой. Не то чтобы хотелось пить, просто нужно было хоть как-то отключить голову, которая кипела от обилия эмоций и то и дело вспыхивающих афганских воспоминаний. Гриня пришел около десяти часов вечера, сразу же повел носом в сторону кухни. - О, молодец, сориентировался! Разведрота нигде не пропадет, - Гриня был чем-то взбудоражен, радостно потирал руки. Вова приглашающе кивнул ему и налил стопку. Гриня опрокинул ее и принялся молотить жареную остывшую картошку. - Погулял? – невнятно спросил Гриня. Вова мрачно кивнул. Сегодняшняя прогулка еще сильнее убедила его в том, что акклиматизация к гражданке так и не началась. Он ходил по запруженным людьми улицам с постоянной внутренней тревогой и ожиданием засады. То и дело его охватывал ужас от того, что на шее не чувствовалось привычной тяжести калаша, а по бедру не бьет фляжка с драгоценной водой. И отпустило его только сейчас, под алкогольным туманом. Вываливать это все на светящегося от счастья Гриню Вова не стал. Смысла в этом не было. - Молодец! Ты побольше гуляй, на народ смотри, на девчонок, в музей сходи, деньги есть? Вова кивнул, от 300 рублей, выданных на дорогу еще в Чирчике, оставалось около сотни. - Отлично. Завтра в ресторан сходим! Есть что отметить, - пообещал Гриня. На следующий день Вова никуда не пошел, сидел в душной квартире и бездумно смотрел в выключенный телевизор, размышляя, как дальше быть. По всему выходило, что домой пока нельзя. Он сам не знал, чего от себя ждать, потому что ночами часто вскакивал в полной уверенности, что к нему кто-то крадется и непременно с намерением убить, утро начиналось с того, что он шарил вокруг себя в поисках автомата. А еще слишком живо было воспоминание, как он чуть не задушил Гриню, который подошел его будить. Однозначно чем-то себя нужно было занять, но ничего не хотелось. С трудом Вова дождался вечера, и они отправились с Гриней в ресторан. Из гражданской одежды цивильного у Вовы ничего не было, надел Гринину нейлоновую белую рубашку, брюки. Все было немного великовато, но не критично. Смущало только то, что опять нужно было идти в толпу. Совершенно незнакомую, яркую, пеструю и шумную. От количества красивых девчонок и водки голова просто шла кругом. В какой-то момент Вова вдруг осознал, что к нему тесно жмется девчонка в такой короткой юбочке, что ему казалось, что он видел край ее трусиков. Вернувшийся из туалета Гриня что-то шепнул девчонке на ухо, и та вспорхнула со стула. Уже через минуту она так же жарко прижималась к парню за соседним столиком. - Ты бы поаккуратнее, Вов, - предостерег Гриня. – Тут таких красоток развелось по сотне на один квадратный метр, но тебе с ними не по пути. - А почему? - Потому что если у тебя нет денег, любить она тебя точно не будет. Да и с деньгами не будет. Только давать будет. Тебе и всем, кто заплатит. Вову аж в жар бросило. Чтобы как-то заглушить дикий стыд, выпил сразу несколько стопок водки и неожиданно захмелел так, что еле ворочал языком. - Домой, Вов? – понимающе спросил Гриня, так и не сказавший, что же они праздновали. Домой добрались на такси. Пока ехали, Вова начал трезветь и снова мучиться от всего сразу – собственной неустроенности, неотпускающего душу Афгана, стыда за ту продажную девчонку. Потом все это смела дикая ярость. Когда подъехали к Грининому дому, и тот замешкался, расплачиваясь с таксистом, Вова вышел на улицу нетвердыми шагами и испытал дежа-вю. На лавочке возле подъезда сидела компания парней. Мат, гогот, спор, бренчала расстроенная гитара. Кто-то прикладывался к бутылке, кто-то боролся, кто-то забрался на лавочку с ногами, летела шелуха семечек, плевки. И все это вместе – водка, компания, так напомнившая Казань – распалили его настолько, что мозг просто отключился, окутанный алой пеленой ярости. Он с разбега влетел в эту толпу и начал молотить всех, кто попадался под руку. Обалдевшие парни ринулись было в разные стороны, но быстро сообразили, что он один и вступили в бой. Драться они не умели совершенно, но их было просто больше, а потому Вова пропустил один удар в голову, второй и осел на асфальт. Увидел занесенную ногу, которая метила ему прямо в грудь, дернул ее на себя, повалив нападавшего. Удалось встать, попутно вырубив еще двоих самым безобразным образом – ударами в пах. Опираясь на скамейку, встал, в голове шумело так, что не слышно было ни топота убегающих, ни стонов уже валяющихся, ни криков Грини «Вов, ты чего?!». Под ладонью хрустнула прогнувшаяся рейка скамейки, рывком отодрал ее от хлипкого гвоздя, размахнулся, будто дубинкой, и едва не задел по голове набегавшего сзади парня. Тот успел присесть, на свое счастье. А потом наконец в дело вступил Гриня. Вырвал рейку из рук Вовы, дал пинка одному, второшл взял как кутенка за шиворот и пояс и отправил в недолгий полет в кусты. Еще двоих, нападавших на него спереди и сзади одновременно, столкнул лбами, сделав быстрый шаг назад. Секунда – и схватка была закончена. С пятого этажа кто-то тонким голосом кричал «Милици-и-ия!» - Уходим, - приказал Гриня. Он подцепил Вову за локоть и поволок к подъезду. - Вряд ли кто-то будет нам предъявлять, эти черти достали всех уже под окнами шуметь. Но, Вован, ты вообще, что ли?! – выговаривал Гриня, затаскивая его по ступеням. Вова только шумно дышал открытым ртом, абсолютно не понимая, почему так поступил. Гриня однако больше ничего не сказал, обработал ссадины перекисью, напоил чаем и уложил спать. Утром Вову привычно сбросило с дивана от приближающихся шагов. Еще толком не проснувшись, он принял стойку и начал озираться вокруг, ужасаясь тому, что не чувствует тяжести автомата. На него смотрел полуодетый Гриня, вышедший из душа. - Доброе утро, - улыбнулся он. – Завтракаем и идем. - Куда? – выдохнул Вова. - Увидишь. Тебе понравится. Через час они прибыли к невзрачному двухэтажному зданию, выходившему тусклыми окнами на железнодорожные пути Киевского вокзала. Гриня загадочно улыбался и не отвечал на Вовины «Куда мы?», они прошли по длинному обшпарпанному коридору, не встретив ни одного человека, и приблизились к двери, из-за которой доносилось стройное многоголосое эхо голосов, которые резко и одновременно выкрикивали непонятные отрывистые слова. «Спортзал», - с недоумением понял Вова и потянул на себя дверь. И вот именно тогда, остановившись на пороге гулкого большого помещения с широкими окнами под потолком, и с изумлением наблюдая за несколькими десятками мальчишек в белоснежных кимоно, двигающимися синхронно, Вова почувствовал, как между ним и Афганом наконец вырастает, словно щит, что-то более сильное и мощное. Это было настоящим потрясением. Он сразу понял, как умудрялся салабон Гриня давать фору «дедам» на физподготовке, как он спас тогда самого Вову, двумя движениями уложив духов и еще двумя выбив их оружие, и откуда знал такие приемы, с помощью которых мог сражаться сразу против двоих-троих. Никаким рукопашным боем, самбо, боксом это было не объяснить, Вова нутром чуял. А теперь вот и убедился. - Гриня… - восторженно выдохнул Вова. – Это что? Каратэ? - Не просто каратэ, а шотокан-до. - Но ведь это запрещено, - почему-то шепотом сказал Вова. - Ага, - кивнул Гриня. – Хочешь позаниматься? - Прямо сейчас? - Ну да! - А кимоно дашь? - Хоть два, - засмеялся Гриня. - Конечно, хочу! В тот день Вова отзанимался с тремя группами подряд под Грининым руководством. И хотя он снова ничего не понимал и даже сильнее, чем раньше, это было удивительно и радостно. Когда мальчишки сели на колени, а в центр стали выходить по двое и после поклона вступали в бой, Вова внутренне подобрался, тоже готовясь выйти, но Гриня наклонился к нему и шепнул: - Право на кумитэ** еще заработать нужно. «Кумитэ», - сделал себе мысленную зарубку Вова. «А еще ката***, мусуби-дачи, дзенкутсу-дачи, хейко-дачи****», - повторял он новые слова, звучавшие, словно волшебные заклинания. Его вообще не смущало, что он стоял в строю с 12-летними пацанами. Он и чувствовал себя именно на 12 лет, таким же счастливым, как в первый раз, когда пришел в боксерский зал. Домой они вернулись ближе к полуночи. По пути Гриня рассказал, как так получилось, что практически в самом центре столицы, несмотря на закон, аресты и реальные сроки, его изучают так много людей. - Это уже не остановить, столько народу каратэ занимаются, всех не пересажаешь. Да и тренер говорит, еще годик и закон этот отменят. - А как вы спортзал-то этот выбили? - Да как, занесли кому надо, зарегистрировались как школа самбо, для отвода глаз несколько групп действительно самбо занимаются. Название видел? «Красная звезда». Специально выбрали, чтобы вопросов меньше было. - А занятия платные? – спросил Вова. - Конечно! Но тариф дифференцированный. Вова постеснялся даже спросить, что это значит. - Каждые группы платят по-разному, - понял его молчание Гриня. – Школьники и студенты по пятерке в месяц, работающие - по семерке. Это мы еще дешево берем, есть места, где и по десятке платят и больше. Сэнсей***** у нас просто идейный дядька, за длинным рублем не гонится, ему главное, как можно больше народу в это вовлечь. - Зачем? - Он думает, что сумеет перевоспитать пацанов этих, чтобы они на улице и сами не дрались, и другим не давали, - с откровенным сомнением в голосе сказал Гриня. - А ты так не думаешь? – сердце Вовы почему-то пустилось в бешеный галоп. Некстати вспомнился темный осенний вечер, одинокий фонарь над «универсамовской» толпой, недобро притихшей, когда он шел к ним с сумкой, облитой бензином. - Мне кажется, русская душа сильнее японской философии, слыхал я о паре пацанов, у которых были приводы в милицию за гоп-стоп по-мелкому, а потом они начали заниматься и сейчас гордость МГУ. Но это только двое! А к нам ходит две сотни. - И что, все хулиганы? - Нет, - пожал плечами Гриня. – Большинство фильмов насмотрелись с Брюсом Ли и Джеки Чаном, вот и пришли. - А где их посмотреть можно? - А ты про видеосалоны ничего не слыхал? С этого дня у них сложился такой распорядок: ранний подъем, вместо зарядки – ката, завтрак, спортзал, освобождались в районе девяти вечера, ехали в видеосалон, а оставшееся до сна время или даже вместо сна Вова тратил на литературу про историю каратэ, его основы, техники. Потом темная яма сна и новое утро. Вова забыл, что такое сигареты, и с удивлением обнаружил, что не чувствует тяги к ним, а наткнувшись в холодильнике на початую бутылку водки, не смог вспомнить, зачем вообще ее вообще нужно пить, если она ничего, кроме мутной головы, дать не может. В отличие от тренировок. С сэнсеем – Игорем Леонидовичем Гурьевым – он познакомился через неделю. Причем, Вова, когда занимался, не видел его в зале, но, оказывается, что Гурьев видел его. - Ты парень непростой, да? – это было первое, что он сказал. Вова растерялся, не зная, что ответить на это, даже на Гриню покосился, чтобы понять, чего от него ждут. Но Гриня смотрел с улыбкой и молчал. - В каком смысле? - Не нулевой. Раньше занимался чем-то? - Бокс. - Да? – почему-то удивился Гурьев. – Я думал про дзюдо или самбо, двигаешься не как боксер. Он медленно перевел взгляд с Вовы на Гриню и уточнил: - Афган? Вова кивнул. - Пару недель как оттуда? Вова кивнул уже заинтересованно. - Я просто помню, каким Григорий вернулся. И что его отпускать начало как раз примерно через пару недель, когда пить уже здоровье не позволяло, а чем еще мозг отключить, не знал. - Игорь Леонидович… - смущенно кашлянул Гриня. - Ну а что, - развел он руками. – Из песни слов не выкинешь. Ну а ты, Владимир, что надумал? - Я бы хотел заниматься! – выпалил Вова. - Да это понятно, имею в виду, что с жизнью своей делать надумал? - Пока не знаю. Поступать уже куда-то поздно, на работу какую-нибудь устроюсь, - неуверенно сказал он. Гурьев хмыкнул в усы, а потом вдруг глянул с хитринкой в карих глазах. - А у нас не хочешь устроиться? - Кем? – вскинулся Вова. – Я ведь не умею ничего. - Сейчас не умеешь, а через пару месяцев научишься, у тебя это дело быстро пойдет. Заберешь для начала самбистов-новичков, потом посмотрим, может, и каратистов тоже, а то Гриша у нас уже с синим поясом, ему нужно брать ребят посерьезнее. В следующем году в Каире чемпионат мира, если закон отменят, нужно будет срочно сборную сколачивать. Вова не понял, шутит Гурьев или что-то знал. Уточнить почему-то постеснялся. Зато не постеснялся ляпнуть: - А у вас черный пояс? Это прозвучало так по-детски, что Игорь Леонидович вытаращил глаза и громогласно расхохотался, а Вову бросило в жар. Пришлось ждать около минуты, пока сэнсей успокоится и спросит: - Если черный, остаешься у нас? Вова был готов провалиться сквозь дощатый пол куда-нибудь на другой край Земли, но провалиться не удавалось, а потому стоял и молчал, полыхая ушами. - Черный, Владимир. Самый что ни на есть черный. - Остаюсь, - сипловатым от смущения голосом сказал Вова.