Коммерческое предложение

Дни замелькали со страшной быстротой, и каждый из которых был до краев наполнен гулким эхом тренировочного зала, мальчишками, парнями, мужчинами в белых кимоно или самбовках, Гриней, Гурьевым, болью в мышцах, бесконечными упражнениями. Раскладывая по полочкам полученные знания и навыки, Вова понял, что тренируется и учится по ускоренной программе, но иначе было нельзя. Гриня вел уже четыре группы, и был на грани того, что придется брать и пятую. Единственный их выходной, это был четверг, когда зал закрывался для каких-то секретных тренировок, Вова, как правило, проводил или в библиотеке, или дома. Гриня начал обучать его приемам боевого самбо, которое было доступно только для кэгэбэшников. Вова подозревал, что именно их Гурьев и тренирует по четвергам в обмен на то, что они не суются в школу, которую все труднее было скрывать, потому что наплыв желающих записаться не иссякал. В зале иногда было даже тесновато, и Вова видел улыбку Гурьева, когда он оглядывал ровные ряды, двигающиеся настолько синхронно, что оторопь брала. Смотреть на это было даже жутковато, такой точности движений Вова не видел даже в армии на плацу. С горечью понял, что разница и в подходе к обучению, и в том, что в зале только те, кто пришел по своей воле, в отличие от напуганных пацанов в Афгане, большинство из которых хотели только выжить. В конце сентября Вова начал тренировать детей-самбистов, которым в основном нужна была ОФП. А в октябре его допустили к первому кумитэ. Против него вышел насупленный подросток с желтым поясом. Надо отдать должное, парень работал очень корректно, дал возможность показать себя. По очкам Вова победил, но все равно был недоволен собой, потому что пропустил пару необязательных ударов. Но и Гриня, и Гурьев так искренне и с такой радостью поздравляли его, что не мог не улыбнуться в ответ. Ноябрь начался с неожиданной поездки в Ленинград, откуда Вова привез яркую любовь к року. Гурьев неожиданно закрыл зал на два дня, Вова планировал плотно посидеть с книгами, но Гриня молча всучил ему куртку, и они поехали на вокзал. В поезде позволили себе расслабиться, ударили по пиву, познакомились с компанией пацанов из соседнего плацкарта, которые ехали на какой-то концерт. Услышав про это, Гриня очень оживился. Только втискиваясь вместе с толпой в ДК Первомайский, Вова наконец догадался, почему они здесь. На сцене пел Цой, а вместе с ним пела и многотысячная толпа совершенно разных по возрасту, виду и статусу людей. Вова такой сборной солянки в жизни не видел, а еще никогда не был на рок-концертах вживую. Это был такой чистейший и абсолютный восторг, что, вернувшись, он даже пытался тренироваться под музыку, но сразу же понял, что боксировать под музыку еще куда ни шло, а вот каратэ под «Группу крови» ну никак не ложилось. Каждый удар нужно было прочувствовать не только силой мышц, но и мозгом. Вскоре после этой поездки сдал на желтый пояс и стал сэмпаем*. Гурьев доверил ему сразу несколько групп новичков-каратистов в нагрузку к самбистам. Все меньше времени оставалось на изучение литературы, а как назло теория требовалась еще больше, чем раньше. Прикинувшись абитуриентом, который жаждет выучиться на тренера, взял в ГЦОЛИФК список литературы для подготовки к поступлению, и читал в любую свободную минуту. Гурьев в свою очередь снабжал книгами о мастерах каратэ, кунг-фу и дзюдо. Своеобразной школой были тренировки Гурьева, которые они с Гриней частенько посещали, причем, и занимались сами, и подмечали, как он работает с учениками. В декабре, когда Вова неожиданно для себя подмигнул симпатичной девчонке в метро, с облегчением осознал, что акклиматизация к гражданке успешно пройдена. Потому что не только подмигнул, но и с удовольствием принял в ответ смущенную улыбку. А такого он не позволял себе уже сотню лет. Но самым главным достижением стало то, что утро теперь начиналось не с тревожного считывания пространства и поиска мифической опасности, а с тугих толчков радости от ожидания новых впечатлений. Не вспоминался Афган, не вспоминалась Казань, в ближайшем будущем были только Москва, гулкий зал, тренировки, а в отдаленном – Каир и чемпионат мира. Но все изменила тренировка Гурьева, начавшаяся с того, что все пришедшие выстроились в линейку, как в школе. - Сафронов, два шага из строя! Голосом Гурьева можно было резать металл. Вышедший из строя – высокий, широкоплечий парень – смотрел на него с искренним недоумением. - Радимов, два шага из строя! Рядом с удивленным Сафроновым остановился темноволосый, похожий на подростка, парень. Вова помнил его по кумитэ, в которые он всегда бросался как в последний бой. - Оставьте кимоно в раздевалке и чтобы больше я вас в зале не видел. Не только Гриня и Вова удивленно переглянулись, вся шеренга завертела головами и зашушукалась. - За что, сэнсей? – тонко выкрикнул Радимов. - Я не хотел говорить при всех, но раз вы настаиваете… – Гурьев остановился перед парнями. – Вы избили человека, воспользовавшись приемами каратэ! Вы применили их не здесь, на татами, а на улице против безоружного! Вы нанесли ему тяжелые травмы! - Но он сам начал… - тем же высоким голосом воскликнул Радимов. - Даже если так. Вы оба носите оранжевый пояс, на следующей неделе должны были сдавать на зеленый, и вы не сумели отклониться от боя, не применяя каратэ? Забыли блокирующие удары, уход от атаки, тем более, вас было двое, а он один! - Но когда подрался Петров… - вдруг начал Сафронов. - Петров не дрался! – оборвал его Гурьев. – Он защищал девушку от хулиганов. Они напали первыми и были вооружены. Не равняйте себя с ним. Равняйте себя с теми хулиганами. Оба понурились. - Пояса снять! Гурьев протянул руку. Парни возились с поясами дольше, чем возятся с ними новички в первый раз. Наконец сняли, свернули и вложили в руку Гурьева, который смотрел на них с таким диким блеском в глазах, что казалось он готов уложить обоих учеников здесь и сейчас. - Я передам всем тренерам Москвы, что вы – неблагонадежные. Можете теперь заниматься, где угодно, но в столице вам это не удастся. Парни медленно вышли из зала. Вова шепнул Грине: - А если они ментам расскажут про секцию? Гриня глянул на него удивленно: - По-твоему, откуда стало известно, что они натворили? У Гурьева всюду связи, все знают, что он делает, но и про то, что у него жесткая дисциплина, тоже знают. А еще… - Гриня прильнул к его уху и прошептал. – Те тренировки по четвергам. Он инструкторов для ментов натаскивает, но не за деньги, а за «крышу». Вова удивился, но как-то дежурно, его больше занимало другое. В тот вечер он долго не мог уснуть. Вспоминал и вышедших из строя, и слова Грини, и то, как вел потом тренировку Гурьев - сухо, строго и жестко. И как беспрекословно его слушались парни, как смотрели на него, не отводя глаз. Пожалуй, Вова начал понимать, почему каратэ было под запретом. Все ребята выглядели так, будто прикажи им Гурьев выйти на улицу и вломиться в Кремль, они выполнят это беспрекословно. Культ учителя, подчинение, физическая подготовка, приемы – все это выглядело так, будто сэнсеи готовили армию для переворота. Было отчего задрожать. А еще его сомнения, которые он подхватил от Грини, по поводу того, что не удержаться горячей русской душе в рамках японской философии, вдруг пошатнулось и дало трещину. Гурьев же смог удержать! Да, их немного, этих парней. Чуть больше двухсот душ на многомиллионную Москву. Но они есть. Те, у которых в руках заложена сила, и которые не применяют ее направо и налево. А при случае, не дадут применить ее и другим. Вова ворочался на узком диванчике и не мог заснуть от нахлынувших воспоминаний о Казани и о том, как они с Маратом там выживали. Как он шел на тот проклятый стадион, готовый убивать и готовый умирать. И все ради какой-то сумки, как могло бы показаться, но нет. Он шел ради права жить свободно в своем же родном городе. Правда, добился немногого. Да, его перестали трогать, но все остальные ребята на районе продолжали жить в страхе, под гнетом универсамовских, которых, казалось, ничем нельзя было взять: ни милицией, ни дружинниками, ни комсомольцами. И вот теперь, под впечатлением от случившегося сегодня вечером, Вова вдруг твердо уверился в том, что знает, каким оружием можно победить пацанов. К рассвету он решился. «Гриня, наверное, обидится», - мелькнула в голове мысль, но даже это уже было неважным. Он еле дождался, когда прозвенит будильник, вошел в комнату друга, потрепал его легонько за плечо: - Я возвращаюсь в Казань.