Коммерческое предложение

Зал опустел примерно за час до полуночи. Гурьев ушел на вокзал провожать кого-то из приезжих, с ними увязались и универсамовские, наладившие каким-то образом дружеские связи с ленинградцами. Вова искренне надеялся, что ничем плохим эта дружба для ленинградцев не обернется, что это тот самый пример мгновенных знакомств, длящихся потом практически на протяжении всей спортивной карьеры и даже после ее завершения. Как это бывало у него самого на турнирах по боксу. А пока они с Гриней натаскивали маты к стене для ночевки. - Твоих уложим и потом посидим в тренерской, Гурьев даже коньяка припас к твоему приезду, - пообещал Гриня. - Он же не пьет, - удивился Вова. - И я не пью. Почти, - сделал важное уточнение Гриня. - Но по стопочке за твое здоровье пропустим, да и великое дело сегодня провернули, нужно обмыть. Они устроили лежбище длиной в несколько матов и наложили один на другой, чтобы было помягче. - А ты можешь в тренерской на диванчике прилечь, - предложил Гриня. - Нет уж, я лучше с пацанами. - Да они вроде взрослые у тебя, в няньке не нуждаются. Но Вова так длинно и устало выдохнул, что Гриня сразу понял: - Есть что рассказать, да? - Давай Гурьева дождемся. - Вляпался во что-то? – с легкой тревогой уточнил Гриня. - Вляпался, - мрачно ответил Вова. – Но давай потом. Вскоре вернулись Гурьев и универсамовские. Глядя на них, Вова еще острее чувствовал, насколько же они другие. И дело было даже не в одежде, хотя это тоже бросалось в глаза, особенно на фоне Гурьева в модной замшевой куртке, аккуратно подстриженного и подтянутого. Ватники, замызганные куртки, шапки-петушки и фернандельки выглядели привычно в Казани, а здесь пацаны напоминали стайку детдомовцев из сельской глубинки. И хотя все пятеро с живейшим интересом слушали Гурьева, Вова не смог отделаться от уверенности, что встреться он им на улице, они, пожалуй, напали бы на него ради той же самой куртки. Гриня ушел в тренерскую подготавливать стол, а Вова подошел ближе к компании и чуть не фыркнул. Гурьев чутко уловил, что именно казанскому филиалу будет интересно узнать и рассказывал о теоретической возможности вырвать сердце двумя пальцами как Брюс Ли. Пацаны слушали, раскрыв рты, не замечая подошедшего Вову и того, что они пришли в зал. - Игорь Леонидович, - раздался голос Грини сверху. Вова поднял голову, оказывается, за целый день он даже не заметил, что на втором этаже в тренерской теперь сделали окно, открывавшееся в зал. - Иду, - отозвался Гурьев. – Ну ладно, давайте завтра договорим, сейчас ложитесь спать, день был длинный, – повернулся к Вове. – Ребята поужинали, мы по пути в столовую зашли. Завтра у нас тренировок нет, поэтому спите, сколько влезет. - А мы прям тут будем спать? – с восторгом озираясь, спросил Марат. - Да, пойдемте покажу, где, - кивнул Вова. Но младшие уже все поняли, и, поспешно расшвыряв обувь, помчались на импровизированное лежбище из матов. Начали там возиться, бороться, как стая резвящихся щенков. - Тут прохладно немного, куртками укроемся тогда, - сказал Вова снисходительно улыбающимся Турбо и Зиме. - Да ладно, нормально все, не замерзнем, - отмахнулся Зима. – Так, скорлупа, брысь на свою половину. Половины как таковой не было: было настелено три лежбища высотой в несколько матов. Турбо и Зима обосновались на крайнем, клубок из младших перекатился на серединку. - Ну а я тут лягу, - кинул свою куртку Вова на другой край. - Ты разве не с ними? – кивнул на тренерскую с понимающей усмешкой Турбо. - Да, посижу немного и приду. Вы тут сильно не буяньте. - Не будем, - вразнобой заверили Марат, Мишка и Андрей. - Если что, свистите, - улыбнулся Вова и ушел. В тренерской было тепло, уютно, вкусно пахло бутербродами, и над всем этим витала пряная нотка грузинского коньяка, который Гурьев уже разлил по стопочкам. - Ну, здравствуй поближе, Володя, - Гурьев обнял его, похлопал по плечам, внимательно заглянул в лицо. – Какой-то ты другой стал. - Да все тот же, - заверил Вова, стараясь придать голосу бесшабашную веселость, но получалось слабо. Весь этот длинный, суматошный день отступил, и на него вновь навалилась беспросветная тяжесть и тоска. Они расселись вокруг стола Гурьева, чокнулись, опрокинули по стопочке нежного, как шелк, коньяка, который не хотелось ни запивать, ни заедать, ни занюхивать, а только наслаждаться. Буквально через несколько секунд Вова почувствовал мягкий жар, поднявшийся откуда-то из грудины, и выдохнул каким-то цветочным ароматом. - Хорош! – крякнул от удовольствия Гриня. - Да уж, настоящий эликсир, - улыбнулся Гурьев. Они взяли по бутерброду и Гриня, и Гурьев вопросительно уставились на Вову. - Рассказывать? – смущенно потирая бровь, уточнил он. - Он еще спрашивает! – возмутился Гриня. – Свалил на месяц, и ни слуху, ни духу. Мы тут, между прочим, волновались. - Так а куда я звонить должен-то, у тебя телефона нет, а этот, - он кивнул на красный аппарат на столе. – Я номера не знаю. - Ну ладно, ладно, - примиряюще сказал Гурьев. – Ты вот что скажи: учеников у тебя сколько? Вова откинулся на спинку скрипучего стула, снова потер бровь и признался: - Сто шестьдесят пять. Гриня подавился бутербродом и зашелся в приступе кашля. - Скока?! – изумленно заорал он. Гурьев только головой крутнул, не скрывая изумления: - Однако. И все каратисты? - Нет, самбисты. И еще полсотни каратистов. Гриня подавился еще раз, на этот не бутербродом, а просто, воздухом, наверное. - Рассказывай! Вова помялся, все еще не решаясь сказать о главном – о группировщиках, но потом вспомнил свои мысли о том, что хотел бы разделить с кем-то тяжесть груза, который взвалил на себя, вздохнул и начал. - Я когда-то говорил тебе, как в Казани весело жить, - кивнул Грине Вова и в противовес своим словам невесело усмехнулся. – По сути, мужское население у нас делится на две части – пацаны и чушпаны. - Чуш… кто? – тихо переспросил Гурьев. - Чушпаны, это что-то типа слабаков. В группировки вступают лет с 13-14, и не дают прохода чушпанам, бьют, трясут деньги. Поэтому у всех ребят два пути – бить или быть битым. Некоторые идут в группировки только из страха, а потом втягиваются. В каждом районе своя группировка, у каждой есть название. В моем районе Универсам, потому что они в подвале универсама обосновались. Соседние – Разъезд, Панели, Дом Быта, Телестудия. - Они только на чушпанов нападают? – спросил Гриня. - И друг на друга, делят асфальт, - криво усмехнулся Вова. - И ты открыл свою школу, чтобы научить чушпанов обороняться? – уточнил Гриня. - Не только, - помолчав, признался Вова. Он вздохнул, уперся локтями в край стола, потер лицо и наконец сказал: - Я учу группировщиков каратэ. - Что?! – заорал Гриня, вскочив со стула. – Ты совсем, что ли, еба… - он осекся в последний миг. Вова бросил быстрый взгляд на Гурьева и поразился его суровому виду. Игорь Леонидович сидел перед ним, прямой, строгий и смотрел с такой непримиримой решимостью, что хотелось поежиться. - Я, надеюсь, ты объяснишь, зачем, - ледяным тоном произнес он. - Помните ту тренировку, на которой вы выгнали двух парней за драку на улице? – спросил Вова. Гурьев наморщил лоб, потом кивнул. - Меня это так поразило. Я никогда не думал, что можно, оказывается, преподавать каратэ вот так – вкладывая знания в руки, в головы, и держа людей в узде. - Володя, ты что… ты это серьезно? Гурьев смотрел на него с искренней тревогой, примерно как на душевнобольного, что было вполне объяснимо. Вова был к этому готов, а потому кивнул. - И ты уехал в Казань, чтобы научить группировщиков каратэ и потом запретить им его использовать? Вова крутил эти слова в голове и так, и эдак, пытаясь как-то оправдаться, смягчить эту выглядящую смешной и детской правду, но не получилось, а потому покаянно кивнул. - Ну ты даешь… усатый нянь! – присвистнул Гриня со смешанным восторгом и восхищением. Гурьев же по-прежнему выглядел встревоженным. - И как успехи, Володя? – неожиданно мягко спросил он. - Пока что их нет. Единственное, чего я добился, это договоренности: я учу группировщиков каратэ, а они не трогают чушпанов, которым я преподаю самбо. - Я все-таки не понимаю, как ты мог пойти на такой необдуманный, рискованный и, уж прости, глупый шаг! Да ты знаешь, почему каратэ запретили? – заговорил Игорь Леонидович. - Потому что первыми учениками стали именно хулиганы, и с ними никто ничего не мог поделать, ни милиция, ни дружинники. Они калечили всех, даже убивали, потому что были просто злобными парнями, в руках которых было самое настоящее оружие. Я не принимаю в секцию всех подряд! И хулиганов у меня нет. То, что удалось сейчас мне, пока что не удалось больше никому! – от его сдержанности не осталось ни следа. - Погодите, Игорь Леонидович, - вдруг вступился Гриня. – Вовка может им пригрозить тоже, секция-то каратэ в Казани одна, скажет им, будете применять его, я вас тренировать не буду и все, салют! Гурьев рассеянно посмотрел на него и вдруг встрепенулся: - Погоди, ты говоришь, что тренируешь группировщиков, то есть, вот эти ребята, которые с тобой приехали, это они и есть? Вова помолчал, а потом все же кивнул. Гриня вскочил со стула, подошел к окну и глянул вниз, где сидели универсамовские. Рядом с ним встал и Гурьев. Они долго смотрели на них, явно не веря словам Вовы, потому что пацаны выглядели самыми обычными: Зима лежал на матах на боку, опираясь головой на ладонь, а локтем в мат, Марат, Андрей и Мишка сидели рядком, поджав ноги. Все внимательно слушали Турбо, который, стоя перед ними, что-то бурно рассказывал, жестикулировал, периодически показывал какие-то удары, наверное, описывал свой бой. Зима вдруг бросил какую-то фразу и, видимо, поставил Турбо в тупик, по крайней мере, он замер как-то сразу, зато младшие попадали на маты, задрав ноги, и начали завывать от смеха. - Турбо, Зима, Ералаш, Пальто и Адидас-младший, - представил Вова. - А братишка твой? Марат тоже? Постой, постой, Адидас-младший? А Адидас старший – это ты, что ли? – округлил глаза Гриня. - Собственной персоной. - Владимир, как это понимать? – подал настороженный голос Гурьев. – Ты теперь тоже… - Нет, я не группировщик, никогда им не был и всегда дрался с ними не на жизнь, а на смерть. Прозвище мне дали после одного случая, и после него же меня перестали трогать, единственного из всего района. Пацаном я не стал, но и чушпаном быть не перестал. А вот Маратик… - он замолк, потому что неожиданно перехватило горло. Сказывалось нервное напряжение последних дней, когда вдруг выяснилось, что отшить Маратик вовсе не означало уберечь его от тяжелой жизни. - Поэтому я толком ничего не могу сделать с группировщиками. Не могу им пригрозить, не могу приказать, наш единственный договор пока касается только чушпанов. Если я брошу каратэ, они что угодно могут сделать с Маратиком, с моей школой, ну и напоследок со мной. Мне-то поделом, а вот Маратик и сто шестьдесят пять пацанов… Гурьев молча вернулся к столу, разлил коньяк по стопкам, выпил свою залпом, как водку. - Мда, - многозначительно произнес он. - А ты не знал, что ли, что Марат с ними теперь? – осторожно спросил Гриня. - Нет, а когда узнал, все равно не понял, чем это грозит, - вздохнул Вова. - И как ты работаешь? - С восьми до восьми у меня самбисты, а с полдевятого до одиннадцати вечера каратисты. - И ты один? – ужаснулся Гриня. - Мне помогает Турбо, то есть Валерка, который сегодня в кумитэ участвовал. - А, это он поэтому такой шустрый? Хороший парень, кстати, Игорь Леонидович, - оживился Гриня. – Такой резкий, стиль необычный. - «Хороший парень», - горько усмехнулся Гурьев. – Володя, как же так? Почему ты не рассказал, зачем уезжаешь в Казань? Я бы что-нибудь посоветовал, точнее, отговорил бы тебя. А теперь даже не знаю. Вову неприятно кольнула эта растерянность сэнсея, на которого он уповал. Потом одернул себя: явно не Гурьева следовало в чем-то винить. - Так-то сейчас проблем нет, тренировки налажены, все идет своим чередом, но лидеру группировки не нравится то, как я пытаюсь сблизиться с пацанами, и он грозит отшить Маратика. - Что сделать? – удивленно заморгал Гриня. - Исключить из группировки. - Так это ж хорошо! - Это, как оказалось, совсем нехорошо. Он тогда будет изгоем и среди пацанов, и среди чушпанов, и жизни ему не дадут ни те, ни те. - И ты пошел на такой риск?! – снова повысил голос Гурьев. – Володя, я тебя не узнаю! Вова мог ему ответить только самое очевидное: - Я полный идиот, Игорь Леонидович. Полнейший. Но теперь у меня нет пути назад, выруливаю по ситуации, но вот Марат все время под угрозой, потому что Кащею… - Кому? - Лидеру группировки, это его прозвище. Кащею не нравится то одно, то другое, и он начинает вставлять палки в колеса. - Они тебя крышуют, что ли? - Да, делюсь с ним двадцатью процентами. Мне бы в любом случае пришлось это делать. И это, на самом деле, самая маленькая из проблем. Я не знаю, как быть дальше. Не могут же эти тренировки продолжаться вечно, рано или поздно они просто наскучат. И тогда все начнется сначала. - Так, - вдруг окрепшим голосом начал Гурьев. – Давай посмотрим на это вот с какой стороны. Каратэ у тебя на начальном уровне, научить их чему-то серьезному ты не сможешь, это уже плюс. Ну а если совсем будет плохо, всегда можешь вернуться к нам, и Марата захватить заодно. Из того, что могу посоветовать – старайся держать нейтралитет, не сближайся с ними. Вова помолчал, потом криво усмехнулся: - Вы говорите как Кащей, тот тоже требует, чтобы я не лез в пацанские дела. А как я могу не лезть, когда они мои ученики. - Володя, прежде всего они хулиганы, - напомнил Гурьев. – У которых практически в заложниках твоя ахиллесова пята – твой брат. Думай об этом, когда снова назовешь их своими учениками. Вова с отчаянием глянул на Гурьева: - Так что же мне делать? Тот удивленно переглянулся с Гриней. - Я не знаю, - честно признался Гурьев. – Наверное, продолжать. Выбора у тебя сейчас все равно нет. А там, кто знает, возможно, тебе удастся воплотить свою задумку в жизнь. Но, честно признаться, я даже не представляю, каким образом. Вова снова сник. Но разве он сам не знал, во что вляпался и что выхода из ситуации нет? Так почему решил, что Гурьев знает какой-то секрет. Что он знает, что сказать своему непутевому ученику, который ввязался в заранее провальную затею и ради этой затеи подвергает опасности собственного брата, не говоря уже об обстановке на улицах. Гурьев снова разлил коньяк по стопкам, протянул одну Вове: - Бой не окончен, пока ты на ногах. Поэтому продолжай тренировки, давай своим другим ученикам, как их там… чушпаны? Чушпанам старайся давать чуть больше знаний. - Я и этого не могу, - беря стопку, грустно улыбнулся Вова. – Вместе со мной на занятиях все время либо Турбо, либо Зима, бдят, чтобы я ни в коем случае не преподавал чего-то сверх рамок самбо. Гурьев снова изменился в лице. - Как ты вообще… - начал он, потом осекся, выдохнул. – Ладно. Ты лучше подумай вот о чем, очень скоро ты исчерпаешь свои знания, что дальше делать будешь? Начнешь по второму кругу ката, стойки и удары? Тебе самому надо учиться дальше, на пояс экзамен сдавать, я на тебя большие надежды возлагаю. Скоро все изменится, ты видишь вообще, что в стране происходит? Мы сегодня с коллегами разговаривали, все ждут, что в этом году запрет отменят, а если не в этом, так в следующем, а там и чемпионаты Мира, Европы на подходе. Нужны спортсмены, Володя, нужные такие, как ты – молодые, резкие, дерзкие. Которым важнее спорт, а не возможность избить человека ради.. ради чего там дерутся твои пацаны? - Я не могу сейчас все бросить, - упрямо повторил Вова. - Я этого и не прошу. Просто помни об этих возможностях. Они у тебя есть и не хорони их ради своей, уж прости, но безумнейшей идеи. Это были горькие слова, но Гурьев прав на все сто. Идея была безумной, и поступки Вовы тоже. И как-то завершить это безумие без потерь не мог в данный момент никто. Поэтому оставалось только смириться и, как ни безумно это звучало, продолжать. - Ладно, со мной все понятно, - устало улыбнулся Вова. – Рассказывайте, как у вас дела? Гурьев разлил еще по стопочке и ободряюще потрепал его по плечу. - Не обижайся, что я на тебя накинулся, просто согласись, все это очень сложно понять и принять. Тем более, мы весь этот месяц были уверены, что ты просто тренируешь, - мягко заговорил он. Вова согласно кивнул, чувствуя, что коньяк начал действовать и своей теплотой немного растопил ледяную тяжесть, которую он носил в сердце. Он сделал еще глоток и повторил: - Так что у вас за месяц изменилось? Разговор затянулся практически до утра, но Гурьев еще не раз выруливал на Казань и тренировки с универсамовскими, подробно выспрашивал, но никаких советов или ремарок больше не делал, просто слушал и задумчиво смотрел на Вову, отчего тому все время хотелось ерзать. Наконец около четырех часов утра Гурьев засобирался. - Завтра много дел, - объяснил он. – Гриша, ты тут останешься? - Ага, на диванчике приткнусь, - разомлевший Гриня еле ворочал языком. - А я к своим пойду, - встал Вова. Гурьев подошел к нему и неожиданно обнял, шлепнул между лопаток: - Парень ты правильный, Вов, хоть и с завиральными идеями. Думаю, все у тебя получится! – вдруг сказал он. - Рано или поздно ты своих группировщиков так или иначе дожмешь. - Вовка дожмет! – уверенно улыбнулся Гриня. – Он еще не таких в Афгане дожимал, да, Вов? Вова не знал, что и ответить, ошарашенный переменой. - Спокойной ночи, отсыпайся, завтра еще поговорим. - Спасибо, спокойной ночи, - с недоумением ответил Вова. Когда Гурьев вышел, он повернулся к Грине. - Ты что-нибудь понимаешь? - Леонидыч зря не скажет, - заверил Гриня. – Но я сам, когда ты вывалил свою историю, чуть не оху…ошалел, а сейчас вот спокойно посидели, все обсудили, и меня проняло. Вдруг и правда у тебя все получится. Вова растерянно пожал плечами. Он уже сам толком не понимал, чего хочет: чтобы получилось, или само собой как-то рассосалось. - Ладно, пойду я спать, до завтра. - Ага, давай, завтра тогда с инвентарем разберемся, я там тебе перчаток отложил получше, - вытягиваясь на диванчике, пообещал Гриня. – Щелкни свет, ладно? - Ага, - Вова выключил свет. – Спокойного сна. В спортзале была тишина и полутьма, освещаемая лишь косыми лучами фонарного света, падающего из окон. Вова подошел к матам, на которых вповалку спали пацаны. Его пацаны. Постоял несколько минут, разглядывая их, непривычно тихих. Зима спал на спине, сложив руки на груди и натянув на глаза край шапки, видимо, спасаясь от света. Свернувшись калачиком и прижимаясь спиной к его боку, посапывал Турбо, даже во сне продолжавший улыбаться. Марат, Андрей и Мишка разметались на своем мате, перепутавшись руками и ногами. Спали, откинув головы, приоткрыв рты, сопели негромко и уютно, как самые обычные мальчишки. Они и были обычными мальчишками, только в силу обстоятельств по-другому смотревшими на мир. Сможет ли Вова изменить эти чертовы обстоятельства, хватит ли ему сил, удачи, ума… Он уже давно не был в этом уверен. Но теперь и выбора у него не было. Ему придется смочь, чего бы это ни стоило. С тяжелым вздохом Вова улегся на мат, накинул на плечи куртку и, сунув под голову локоть, закрыл глаза.