Котёнок

«Я впервые пожалел о том, что лето не длится вечность»

***

      В кабинете Сонхуна сильно пахло табаком. Казалось, что вся мебель насквозь пропиталась дымом — не помогали даже раскрытые настежь окна, рам которых почти касались ветви старого дуба. Листы блокнота на столе колыхались от ветра так же, как и листья могучего дерева; этот фоновый шум приятно ласкал слух и заглушался разве что какими-то пояснениями Сонхуна. Честно говоря, Джею было до ужаса тяжело слушать то, в чём он не разбирался и хотел бы никогда не разбираться, если бы так не сложились обстоятельства.       — Джей? — Сонхун щёлкнул пальцами у него перед лицом, ухмыляясь. — Друг мой, ты витаешь в облаках.       — Прости, я сегодня снова всю ночь не спал, — Джей заставил себя оторваться от разглядывания изумрудного дуба, поворачивая голову к Яну. — Не мог бы ты объяснить снова?       — Тогда на чём же я остановился? Чёрт, — пепел от сигары Сонхуна упал на стол, но его тут же сдуло ветром. — Точно! Так вот, послушай…       Поначалу Ян объяснял всё заумными правовыми терминами, но увидев маску мнимого понимания на чужом лице, сменил язык на более понятный. Суть монолога заключалась в том, что Сонхун нашёл брешь в идеально подделанных Уильямом документах и подсказал, как выиграть суд по повторному разделению имущества. Конечно, потребуется немало денег для осуществления плана, но для Джея поставить брата на место — дело принципа и справедливости.       — Спасибо, — искренне сказал Пак, когда Сонхун закончил. — Серьёзно, спасибо. Это огромная помощь для меня. Не знаю, кто бы ещё смог взяться за это дело помимо тебя.       Ян улыбался ярко и блестел, точно начищенная золотая монета, до максимума подпитывая своё самолюбие от этих слов. Джей не хотел ему льстить, поскольку сказал абсолютную правду — никто бы ему больше не помог. Юристы в Женеве трусливы. Швейцарский менталитет не отличался особой храбростью и рядом не стоял с менталитетом американским. По крайней мере жизненный путь Джея подвёл его именно к такому печальному выводу.       Они крепко пожали друг другу руки, но теперь Пак делал это без чувства дружеской признательности, воспринимая их беседы как деловую услугу. Былые тёплые воспоминания о Сонхуне из молодости испарились, точно пустынный мираж, подкидывая вместо себя образ взрослого и несчастного мужчины, который вредил не только себе, но и своему сыну. Джей не мог простить старому другу подобное наплевательское отношение к Чонвону, который по-настоящему страдал от каждого момента нелюбви от своего отца. Джей не мог простить Сонхуну дрожащий юношеский голос при разговорах о раннем детстве; не мог простить печальный излом бровей, когда Сонхун кидал сыну оскорбления-укусы, чтобы задеть побольнее.       Но самое главное — Джей не мог простить самого себя за непреодолимое бессилие. Для Сонхуна слова были пустым звуком. Все разговоры о гуманности и снисходительной Божьей любви, которые Ян охотно пересказывал из службы в церкви, никак не относились к его собственному ребёнку. По мнению Сонхуна, Бог был милостив даже к оступившимся грешным душам, но никак не к Чонвону — дитю распутной женщины, несносному мальчишке и просто бестолковому человеку, который почему-то жил с Сонхуном под одной крышей.       Впрочем, Чонвон никогда не просил заступаться за него; более того, он часто говорил о бесполезности благородных джеевых слов, уже давно приняв свою участь. Однако принятие не значило, что Чонвону не было больно. Как раз таки наоборот. И Джей это прекрасно видел и чувствовал. Он мог помочь лишь тихим успокаивающим шёпотом на ухо и тёплыми объятиями, которые умудрялись стать заменой теплу отцовскому — то, чего Чонвон скорее всего уже никогда не ощутит в своей жизни по-настоящему.       Джей вышел из кабинета с увесистой папкой в руках, которая представляла собой отправную точку справедливой расплаты над братом. Крепкий фундамент был возложен. Цель приезда была исполнена, но отчего-то Джей не ощутил огромной радости от завершения юридической волокиты. Наличие возни с документами давало мнимое спокойствие о том, что отъезд в Женеву был далёк, но теперь мужчине словно оторвали крылья и вернули с небес на землю.       Ничто не вечно. Июнь не вечен, как и пребывание Джея на тихой вилле в окружении цветов жасмина, персиков и юной родственной души, которую он сумел обрести только на четвëртом десятке своей жизни.       Джей тихо постучался в комнату Чонвона, однако ответа не последовало. Тогда он приоткрыл дверь, но комната оказалась пуста. Оставив папку с документами в своей спальне, Джей двинулся на улицу, ощущая сильнейшее желание увидеть Чонвона. Время текло сквозь пальцы золотистым песком, и каждая песчинка в нём стоила дороже всех драгоценных камней. Ни одно сокровище мира не сможет остановить стремительно утекающие часы, минуты и секунды, которые они могли бы провести вдвоём. Для душевного спокойствия Джею было достаточно просто смотреть на Чонвона, любоваться его кошачьими глазами с плескающимися искрами смешинок и слышать мелодичный смех.       Улица встретила его идеально чистым лазурным небом без единого облака. Солнце тут же начало напекать густые волосы на макушке, а Джей прищурился, рассматривая сочную зелёную местность и размышляя, в какой части сада мог бы находиться юноша. За недолгими думами Пак не сразу отреагировал на нечто, упавшее на его голову. Он опустил взгляд к траве, замечая две бордовые бусины спелых вишен, что были соединены между собой тонкой веточкой. Весьма интересная находка, если учитывать, что вишнёвые кусты росли в совершенно другой стороне от дома.       Джей запрокинул голову вверх, тут же натыкаясь на игривую широкую улыбку, чей обладатель начал хихикать совсем уж по-ребячески.       — Разбрасываться едой плохо, — Джей наигранно вздохнул и цокнул языком, будто бы упрекая юношу, но его собственные губы не смогли не растянуться в ответной улыбке.       — Всё равно их никто кроме меня не ест, — он засунул алую ягоду в рот.       Чонвон стоял на открытом балконе второго этажа, облокачиваясь о белые перила-колонны. Неподалёку от его рук лежало синее узорчатое блюдце, которое наверняка было наполнено вишнями доверху. Горячий полуденный ветер трепал волнистые волосы и белую футболку, пока Чонвон просовывал новую ягоду меж губ, что были почти одного цвета со спелым плодом.       — Открой-ка рот пошире, — оживлённо сказал Ян, приобретая огонёк азарта во взгляде.       — Боже, только не говори, что ты хочешь вновь кинуть её в меня.       — Она и так прилетит в тебя, — Чонвон взял вишенку и показательно прицеливался в лицо Джея, улыбаясь при этом до невозможного лучезарно. — Вопрос только в том, попаду ли я тебе в рот. Джей, ну давай же.       Мужчина снисходительно покачал головой и прикрыл глаза, скрещивая руки на груди. Солнце напекало щеку и играло под веками оранжевыми пятнами, когда Джей всё-таки открыл рот. Он послушно ждал несколько секунд, после которых ягода, наконец, добралась до него. Однако же она пролетела не меж губ, а прямиком в лоб.       — Ой! — звонкий смех пронёсся по округе, улетая дальше, вместе с летним ветром. — Прости. Но у меня почти получилось. Давай ещё раз!       — Ну уж нет, — хмыкнул Джей. — Тренируйся лучше на чём-нибудь другом. На бокале или корзинке, например.       — Тогда я так натренируюсь, что потом хоть все ягоды с дерева тебе в рот запущу, — отзеркалил его усмешку Чонвон.       — Хорошо. Я буду ждать, — нежно сказал Пак, ощущая призрачный проблеск надежды об их туманном будущем.       Юноша прилёг щекой на сложенные поверх перил руки и ласково смотрел на мужчину, а вместе с тем его азартная улыбка погасла до совсем робкой и отчасти печальной. Джей улыбался точно так же, стараясь навсегда запечатлеть в памяти вид Чонвона на фоне колышущейся ситцевой занавески и изумрудных ветвей дуба рядом. Сердце Джея замирало от этой прекрасной картины — произведение искусства во плоти. Будь Пак хоть немного силён в рисовании, он бы перенёс этот образ на бумагу. Чонвон медленно мазал взглядом по фигуре мужчины в ответ, словно в эту секунду он думал о том же.       — Ян Чонвон! — послышался сердитый крик Роуз с первого этажа. — Где ягоды, которые я собрала для вишнёвого пирога?       Ян испуганно округлил глаза, пересекаясь взглядом с удивлённым Джеем, а потом приложил палец к губам и убежал с балкона. Пак озадаченно моргал несколько секунд, пока к нему навстречу не вышел Чонвон.       — Бежим!       Он схватил Джея за рукав рубашки и потянул того в глубину сада, в противоположную сторону от кустов вишни. Три выброшенные с балкона ягоды так и лежали на траве, оставаясь далеко позади. Джей еле поспевал за Чонвоном, который плутал меж апельсиновых деревьев, яблонь и цветастых кустарников. В какой-то момент пальцы, сжимающие ткань рубашки мужчины, сместились к ладони и крепко вцепились уже в неё. Пятна света бегали по их лицам вместе с ними, пробираясь сквозь плотную листву, а трава под ногами ломалась с тихим хрустом. Происходящее было похоже на яркий солнечный сон, уходить из которого в мир яви будет до одури тоскливо.       Когда они ушли достаточно далеко от дома, бег постепенно сбавлялся на прогулочный шаг, но их ладони всё ещё были сцеплены. Разъединять хватку никто не стремился; наоборот, их кожа сильнее вжалась друг в друга, точно силясь сплавиться намертво. Оба пытались отдышаться, вместе с тем прерываясь на безосновательный смех и робкие взгляды глаза в глаза.       — Куда мы идём? — спросил Джей, в это мгновение готовый направиться куда угодно.       — Я хочу пойти на поле, которое находится у дороги к озеру, после жилых домов. Помнишь, где это?       — Конечно помню. Я ещё с раннего детства объездил эту дорогу на велосипеде вдоль и поперёк.       На их пути не встретилось ни души, если говорить именно о душах человеческих. Однако окружение полнилось присутствием многочисленных птиц, бабочек и пчёл над цветами, а также душой всей природы в целом. Спутница-природа жила в лёгком ветерке, спутывающем их волосы; она дарила им тёплые объятия солнечными лучами; пела песни голосами птиц и играла мелодию ненавязчивым жужжанием насекомых. Джей всё никак не мог насытиться дивной яркой Флоридой, и ему казалось, что он никогда не будет близок к этому насыщению. Джей считал природу искусством, которого ему всегда было мало.       И сейчас он шёл рука об руку с прекраснейшей частью этого искусства, внутренняя и внешняя красота которого могла без особого труда затмить виды всего окружения. Чего стоила одна только улыбка Чонвона и его выглядывающая на щеке ямочка.       Дорога к озеру представляла собой две узкие тропинки — последствия частой езды автомобилей. Позади остались жилые участки и густая посадка, впереди был лес, а по обе стороны от дороги простилалось поле, собравшее в себе скопления самых разных красок. Чонвон без предупреждения погрузился в него, точно в воду, сначала ступая медленно и аккуратно, а после смелея и почти невесомо касаясь пальцами бутонов пёстрых цветов.       — Июнь — мой любимый месяц в году. Сказать, почему?       — Почему же? — спросил Джей.       Вместо ответа Чонвон стрельнул в него лукавым взглядом и побежал вглубь поля. Он расправил руки шире, точно крылья, раскрывая ладони и оглаживая каждое растение, попадающееся у него на пути. Чонвон был словно птица в небе, что наконец выбралась из клетки.       — Постой, Чонвон! — Джей выплыл из транса и побежал следом. Свободолюбивое настроение юноши передалось и ему, поэтому его губы растянулись в улыбке сами собой.       Цветастые бутоны мазали по бёдрам невесомыми прикосновениями, а трава без труда пропускала его глубже в поле. В воздухе стоял смешанный запах самых разных растений, проникая в каждую клеточку тела. Джей желал, чтобы этот аромат осел на дне его лёгких навсегда.       Чонвон затормозил, когда Джей почти догнал его, и развернулся к тому лицом, сжимая мужские руки в своих. Они стояли прямо посередине растительной глади, в самом сердце поля. Ощущение свободы растекалось в крови, но оно было мнимым — временная поблажка перед новым заточением в клетке. Оба пытались надышаться счастьем, потому что знали, что будущее сулило печальные перемены.       — Так почему ты любишь июнь? — спросил Джей вполголоса.       — Этот вопрос был риторическим, — так же ласково и тихо ответил юноша. — Из-за тебя, конечно.       Он положил руки на грудь Джея, подталкивая назад, чтобы тот опустился вниз. Пак упал на траву, но приземление было мягким, будто под ним расстилались не полевые растения, а настоящее пуховое одеяло. Чонвон сел ему на бёдра, как и тогда в озёрной воде, а Джей чувствовал, что сердце ускорило свой темп, наверняка выдавая его с головой. Юношеские ладони легли поверх чужих плеч; руки Пака же стремились поддерживать равновесие: одна упёрлась в траву позади себя, а другая опустилась на узкую талию.       — Я тоже полюбил июнь сильнее благодаря тебе, — прошептал Джей, слегка щурясь из-за слепящего солнца. На небе всё ещё не находилось ни одного облака.       Чонвон резко припал к нему с поцелуем, являя невиданный ранее напор. Губы касались торопливо и страстно, но при этом так отчаянно, словно завтра могло не наступить. Словно это их последний день вместе. Ян прижимался к мужчине всем телом, обнимая руками его шею. Дурман окутал разум Джея, что пытался усмирить торопливость поцелуя, придавая тому тягучесть и будоражащую нервы сладость. Однако нервы Джея и так уже были взбудоражены до предела, равно как и тело, на нижнюю часть которого точно разлили лаву.       Обе руки Пака сжали талию хныкающего Чонвона, а потом проскользнули вниз, к бёдрам, пальцами проникая под края шортов и касаясь голой кожи. Ян резко прервал поцелуй, протяжно застонав и заёрзав на чужих ногах. Явное нетерпение просачивалось сквозь действия, когда Чонвон притёрся пахом к Джею. Мужчину одолевала огромная волна из сильнейших чувств. Страх, возбуждение, вина, сомнение и любовь. И каждое из этих чувств то появлялось урывками, то исчезало, не давая собраться с мыслями. Одуматься мешал и Чонвон, что так живо искушал его, трепетно заглядывая помутнённым взором в его глаза, а вместе с тем и дышал дрожаще.       — Нам нужно остановиться, — выдавил из себя Джей и отвернул голову к цветку розового мака.       До крайности возбуждённый Чонвон ошеломлённо промаргивался, не веря озвученному, а потом на его лицо легла печать горькой обиды и печали.       — Почему? Я тебе неприятен? — посыпался отчаянный шёпот. — Ты же тоже хочешь этого, я чувствую, — ладонь опустилась поверх чужой ширинки.       — Поступать с тобой так — неправильно, — Джей отнял его руку от себя, несильно сжимая тонкое запястье. — Пойми меня, Чонвон. Я не могу.       — Почему ты всегда отталкиваешь меня? — Чонвон находился на грани слёз, являя выступившие капли в уголках глаз. У Джея сжалось сердце. — Единственное, что является здесь неправильным — твои отказы. Не отстраняйся от меня… Прошу тебя.       Невозможно было передать словами то, что чувствовал Джей в этот момент. Отвергать Чонвона — последнее, чего хотел бы Пак на самом деле. Душа горевала и роняла слёзы вместо него, в то время как голос разума убеждал его остановиться ради юноши. Через некоторое время, в далёком будущем, Чонвон наверняка будет жалеть, что поддался веянию похоти, оскверняя свое тело в объятиях взрослого мужчины. Рассыпчатые поцелуи, что чувствовались ласкающими кожу лепестками — это одно; но совсем другое, когда тело порывалось взять контроль над головой, умоляя окунуться в омут страсти. Джею было тошно от самого себя, от своей неправильности, но в то же время он не считал неправильным Чонвона. Слова о том, что Ян являлся дурномыслящим стали бы острейшим клинком в и так травмированную душу.       — Я не отталкиваю тебя. Просто… — Джей сглотнул ком в горле, придавая голосу уверенный тон. — Просто нам надо немного подождать. Не стоит торопиться. Хорошо?       Чонвон прижался к нему в доверчивых объятиях, утыкаясь носом в ворот рубашки. Пак крепко обнял его в ответ, успокаивающе поглаживая спину — действие, которое стало привычным. За короткое время Джей перенял на себя ответственность за заботу о юноше, становясь оплотом чужой поддержки, которой Чонвону так явно не хватало.       Бескрайнее небо над головой и стена из высоких растений создавали иллюзию защиты, будто кроме них никого в этом мире не существовало. Будто не было на свете других людей, что смогли бы осудить их чувственную связь; будто они вольны были поступать так, как того желают их любящие сердца. Однако реальность хранилась не в цветочных полях, изумрудных озёрах или тени беседки. Реальность жила в косых человеческих взглядах и моральных устоях, что никогда не смогут принять их любви.       — Я люблю тебя, — шептал Чонвон в основание чужой шеи.       — Я тоже очень сильно люблю тебя, Котёнок.

***

      Солнце клонилось к горизонту, переставая нещадно напекать макушки. Джей и Чонвон неспеша шли обратно, пребывая в задумчивом состоянии. Их руки были сцеплены в замок, но приближение жилых участков заставило двоих отстраниться друг от друга. Джей шагал немного впереди, уже не рассматривая природу в округе, а Чонвон понуро шаркал по земле носком ботинка. Обоих изнутри съедала тоска, с которой они не могли потягаться — им оставалось только терпеть её, пытаясь ужиться с ней на короткое время. И не важно, что будущее должно было стать только хуже. Никто старался об этом не думать.       Лес и поля с узкими тропинками вернули их на ухоженный участок Янов. Они прошли бо́льшую часть сада в молчании, приближаясь к дому, точно к тюремной каторге, но недалеко от сарая Чонвон вскрикнул.       — Джей! Подожди!       Мужчина вздрогнул от неожиданности и обернулся на юношу, который значительно отстал от него. Он подошёл к замершему над кустом Чонвону, натыкаясь взглядом на упавшего в ветви птенца.       — Господи… — Ян бережно переложил его в сложенные ладони. — Неужели он ранен и умрёт?       Джей поднял голову вверх, находя на дереве гнездо. Оно спряталось меж яблок и салатового цвета листьев, но находилось не так уж и высоко. Да и птица упала на куст, что значительно смягчило падение.       — Не думаю, — сказал Джей правду.       Он сел рядом с опустившимся на траву Чонвоном, который невесомо оглаживал большим пальцем голову бедного существа. Птенец был совсем крохотным, несформировавшимся, а оттого и навряд ли он вылетел из гнезда по своей воле. Крылья его представлялись слабыми, мелко подрагивая вместе с приоткрывающимся клювом.       — Отец говорил, что Бог вездесущ, что он помогает заблудшим и невинным душам. Так почему же Бог не спас от падения этого птенца? — Чонвон звучал печально, склонив голову вниз.       — Никто не может дать точного ответа на этот вопрос, Чонвон. Как известно, пути Господни неисповедимы.       Ян некоторое время молчал, рассматривая птицу в своих ладонях, а потом вновь заговорил совсем тихо.       — Бог меня ненавидит.       — Почему ты так считаешь? — обеспокоенно спросил Джей, пытаясь заглянуть в кошачьи глаза. Он не ожидал, что разговор свернёт в такое русло.       — Священник в церкви говорил о греховности влечения к своему же полу. Он сказал, что таких после смерти ожидает адское пламя, — Чонвон рассказывал ровно, практически безэмоционально, но его пальцы немного подрагивали от волнения. — Разве справедливо, что меня ненавидят за любовь?       — Ты сам говорил, что Бог милостив и добросердечен. Его доброта намного сильнее, чем слова безызвестных священников, что возомнили свои указы словом Божьим. У тебя прекрасная светлая душа, которая не достойна ничьей ненависти, — Джей говорил искренне, в самом деле считая так. — Настоящий Господь ни за что не осудит любовь, Котёнок.       — Спасибо, — прошептал Чонвон одухотворённо, поднимая глаза на мужчину. — Может быть, это действительно так.       — И раз Бог не помог птенцу, то ему поможем мы, — Джей бодро поднялся с травы, косясь на гнездо и сарай, что стоял совсем рядом. — Ты умеешь делать скворечники?       Чонвон шокировано хлопал ресницами, будто Пак выдал несусветную чушь.       — Нет. С чего бы мне уметь?       Джей хотел сказать об отце или дедушке, для которых привычно учить молодое поколение подобному, но вовремя прикусил язык. Сонхун и обучение по возделыванию скворечников — дела несовместимые. Однако всё поправимо.       — Не бойся, это легко. Я научу тебя, — произнёс он оптимистично.       И они в самом деле начали строить дом для крохотной одинокой птицы. Джей нашёл в сарае доски, гвозди и инструменты и притащил их к растерянному Чонвону, который всё ещё грел птенца у своей груди. Мужчина вводил юношу в курс строительства, наглядно всё демонстрируя, и даже убедил того отложить птенца и забить пару гвоздей.       Спустя полчаса кропотливой работы у них уже был готов вполне симпатичный птичий домик. Руки Джея исполосовали мелкие царапины, а где-то даже стояли занозы, но он радовался изготовленному, потому что видел в чужих глазах неподдельный восторг. Скворечник, сделанный собственноручно, — дело бесхитростное и лёгкое, а оттого и удивительно, что Чонвон испытывал такое огромное восхищение. Пак в очередной раз убедился в неизбалованности и чистоте юношеской души.       Он повесил скворечник под крышей сарая — чуть выше его головы, в прекрасной видимости от гнезда, — и положил туда птенца, а Чонвон стащил с кухни перловую крупу и насыпал её на дно построения. План Джея представлялся сомнительным, но вера теплилась в душе, подпитывалась закатным солнцем и оживала под свежим ветерком. Они терпеливо ожидали появления мамы птенца, которой всё не было и не было. Когда Пака начало одолевать сожаление и смирение, в верху яблони показалось тёмное пятно. Рыжая птица некоторое время копошилась в гнезде, а потом приступила к оглядыванию ближайшей местности в поисках. Видимо, её взор зацепился за движение птенца в скворечнике, иначе же как объяснить этот резкий взмах крыльев и моментальное приземление на дно скворечника.       Родитель всё же отыскал своего ребёнка.       — Удивительно, — говорил Чонвон тихо, чтобы не спугнуть. Он с интересом смотрел на то, как мама-птица кормила своё чадо. — Ты спас его.       — Мы его спасли.       На вечерней улице становилось прохладно, и Чонвон слегка ёжился, покрываясь мурашками, однако он всё глядел на двух птиц, игнорируя собственный дискомфорт и кружащих комаров. Джей же смотрел больше на юношу, чем на происходящее в скворечнике. Птицами он сможет налюбоваться и в Женеве, а вот Чонвоном — нет.