soft whispers

Всё это точно не правда, всего лишь ночной кошмар, в котором Субин хотел бы остаться навечно. Но стук в висках, искры под веками, вмиг раскалённый воздух и близость тел кажутся слишком настоящими. Субин не верит ощущениям, не успевает их осознать, и ему жаль, что микрофон сейчас не работает. Парень хотел бы, чтобы он записал всё, словно доказательство. Каждый их вздох и движение. Шорох ткани, когда он сжимает рубашку на узких плечах Ёнджуна; спутанный ритм шагов, когда вслепую оттесняет парня к кровати. Глухой удар по матрасу и мягкое скольжение простыней, когда толкает его на спину. Влажный звук слюны и движения языка. То, как шумно Ёнджун втягивает воздух через нос, как издаёт едва слышные, короткие жалобные звуки, которые Субин жадно проглатывает. Как нетерпеливо ударяются друг о друга зубы и как смущающе громко разрывается поцелуй. — Су… Субини, — Ёнджун упирается в его грудь ладонями, прерывисто дышит. Его пухлые губы блестят нежно, маняще, и Субин задыхается тоже. Этот мягкий шёпот, разбитый вид Ёнджуна возносит его в рай. А чувство, разливающееся по всему телу, низвергает в ад. Потому что люди так решили: испытывать к человеку своего пола то, что испытывает сейчас Субин, — неправильно. Он не верит в бога, но знает, что будет вечно вымаливать себе прощение после смерти, если в жизни продолжит касаться Ёнджуна так, как ему хочется. Как ему нужно, просто необходимо до боли в груди и помутнения рассудка. Субина душит ярость, отравляет горькая обида на этот чёртов мир, который превращает его любовь к лучшему другу во что-то мерзкое и презренное, заслуживающее наказания. Ёнджун пытается сказать «подожди» и напрягает руки, чтобы приостановить, но Субин всё равно делает это. Придавливает парня своим весом, нависая сверху, обхватывает его лицо большими ладонями и целует. Ещё, ещё и ещё, и этого недостаточно. Ловит очередной разбитый вздох, затыкает новую попытку позвать по имени. Так лихорадочно и отчаянно, словно это последние секунды его жизни, словно тёмное нечто уже нависает над ним, занося клинок для удара. И парень жмурится от подступающих слёз и гнетущего страха, но с готовностью подставляет спину. Он просто хочет провести оставшиеся мгновения настолько близко к Ёнджуну, насколько возможно. До самого конца, пока они не должны будут расстаться навсегда, потому что после такого Ёнджун точно больше не захочет его видеть. Это последний глоток воздуха, который делает утопающий, прежде чем вода нахлынет в лёгкие и тело пойдёт ко дну. Субин отрывается от губ Ёнджуна, осыпает поцелуями всё лицо. Запоминает каждую чёрточку. Розовую дымку прядей, разметавшихся по простыне, излом бровей, трепет ресниц, жар на щеках и блеск приоткрытых губ. Ёнджун с судорожным выдохом запрокидывает голову, открывает всё больше бледной кожи, которую Субин зацеловывает вновь и вновь. Так много. Так мало. Субин хочет ещё. Он опускается беспорядочными поцелуями по шее ниже, к острым ключицам, под ворот рубашки. Тянется, чтобы расстегнуть пуговицы, но дрожащие пальцы не слушаются, путаются в ткани. Смазанные касания останавливаются. Горячие губы замирают. Секунда промедления — мозг проигрывает собственные действия словно со стороны, и Субина накрывает. Его тело всё ещё болезненно пьяно Ёнджуном, но сознание кричит от ужаса. Он не имеет права пользоваться своей силой, вот так грубо брать то, чего хочет. Он вообще не имеет права касаться Ёнджуна, марать своей грязью. Его желания отвратительны, его мысли — сточная канава. Он как животное, которому место на убое. Субин перестаёт вжимать парня в кровать, сползает набок. Он знает, что должен встать, уйти из дома Ёнджуна и больше никогда к нему не приближаться, но тело становится ватным и отказывается двигаться. От холодного озноба темнеет в глазах. — П-прости… — всё, что он может выдавить из себя. — Прости, Джун. Его прерывистые выдохи опаляют яремную впадину Ёнджуна, горячий воздух колеблется на коже. — Субини? — голос Ёнджуна тихий, сиплый. Он осторожно приподнимается на локтях, тихо зовёт друга, который дрожит у его груди. — Эй, всё… Всё хорошо. Ничего не хорошо, Субин мотает головой, вздрагивая плечами. Приглушённый голос продолжает твердить, словно сломанная пластинка: — Прости… Джун, прости… Мне жаль, прости меня, Джун, мне так жаль… Он звучит так отчаянно, словно совершил непоправимую ошибку, с которой не сможет больше жить. Ёнджуну становится страшно. — Субини, посмотри на меня… Я не злюсь, слышишь? — он пытается коснуться, но парень тут же сворачивается в клубок. На этот раз он не позволяет протиснуться. Обхватывает себя так сильно, что Ёнджун не может разомкнуть его руки. — Мне жаль… Джун, мне так жаль… Я п-просто ужасный, прости меня… — сипит Субин, утыкаясь лбом в свои колени. Всхлипывания становятся всё более различимыми. — Я отвратительный, я знаю, но я просто… не могу… Джун, я так сильно т-… Судорожный спазм перекрывает кислород, голос надтрескивается битым стеклом. Всхлипы переходят в рыдания, и Ёнджун не выдерживает. Вкладывает всю силу, чтобы раскрыть руки Субина, и наконец обхватывает его вокруг груди, притягивая к себе. Темнота прячет черты, стирает грань между реальным и кажущимся. Ёнджун убирает волосы с лица Субина, гладит горячие щёки, целует в зажмуренные веки. Губами смазывает мокрые дорожки и хмурится сам, силясь не заплакать тоже. Он что-то говорит, повторяет снова и снова. Субин не слышит. Лишь задыхается ещё сильнее от мягких касаний и тихого шёпота. Воздух пропитан его слезами и чужой нежностью, которой он не заслуживает. Парень в них захлёбывается. Цепляется за выступающие позвонки на спине Ёнджуна, чтобы не утонуть окончательно. Хотя знает, что должен отпустить, а не тянуть в пучину за собой. Но ему так страшно. Субин чувствует себя полным ничтожеством. Деталью, которая вот-вот должна была встроиться в механизм, но оказалась бракованной. Треснула пополам, переломав все рёбра, и теперь ни за что не сможет занять прежнее место. Всё, чем он был, — ложь. Он не справился ни с одной из ролей, которые на него навесили. Для отца не сможет стать примерным сыном. Для Ёнджуна — лучшим другом. И даже просто сильным человеком, которым привык себя считать. Да, он высокий и атлетичный, а Ёнджун — хрупкий и феминный. И тем не менее, это Субин рассыпается на части и дрожит в его объятиях. Снова. После всего, что он сделал. Слёзы заканчиваются, туман в голове рассеивается, обнажая уродливую действительность. Каждое собственное касание, движение, каждая мысль и принятое решение, и осознание последствий, — всё это давит на виски, нависает тяжестью, которая вот-вот раздавит. Субин хотел бы уменьшиться в размерах и спрятаться от всего, что натворил, в ямочке между ключиц Ёнджуна. Но он правда не заслуживает этой спокойной тишины, осторожных поглаживаний по вздрагивающим плечам, этих объятий. Словно Ёнджун не разочарован, не осуждает его, не злится. Субин заставляет себя отодвинуться. — Я такой… отброс. Ёнджун вздрагивает от того, как неожиданно нарушается долгое молчание. Придвигается ближе, и расстояние между их лицами снова становится крошечным. — Это не так. — Так, — произносит Субин с нажимом, отстраняется снова. Шорох подушек и светлых простыней ёнджуновой кровати ни на секунду не даёт забыть, что он не должен сейчас здесь находиться. — Нет, Суб, — Ёнджун хмурится, наклоняет голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Почему ты продолжаешь так про себя говорить? Субин не может заставить себя посмотреть парню в лицо, переводит взгляд ниже. Красноватые пятна на шее и ключицах Ёнджуна — напоминание о собственной вине и ответ на вопрос. Он действительно повёл себя как дикое животное. Как он мог? — Потому что ты не хотел этого! — глаза Субина снова наполняются слезами. — Ты пытался меня остановить, но я… Я не должен был, это так мерзко и ужасно… Мне жаль, прости м-… Матрас под ним прогибается с тихим скрипом. Прохладные ладони мягко ложатся на лицо, и слова застревают в лёгких. Отсветы лампы бликами скользят по коже Ёнджуна, который подаётся вперёд. Который закрывает глаза и целует его. Плавное, осторожное движение губ. Ещё одно. Если поцелуй Субина был безрассудным моментальным порывом, то это — просьба, томление, отчаяние. Словно Ёнджун пытается поделиться тем, что копилось в его сердце долгое время. Так трепетно, что больно в груди и щекотно под рёбрами. От этой нежности становится ещё страшнее. Ёнджун медленно отстраняется, смотрит с надеждой, словно Субин должен был что-то понять. Субин хватает ртом воздух, испуганно хватаясь за его плечи. — Что ты делаешь?.. — он кричит изо всех сил, но выходит лишь шёпотом, еле слышно сквозь громкий стук в висках. В тёмных глазах Ёнджуна мелькает что-то похожее на упрямство. — Люблю тебя. Субин не успевает подумать, ответить, не успевает даже осознать, как Ёнджун целует снова. Его вес вдруг вдавливает сверху, руки быстро скользят повсюду. Горячее касание языка срывает с губ Субина сдавленный вдох. — Посмотри на меня, Субини… Всё ещё не понимаешь? — сорвано шепчет Ёнджун, разрывая поцелуй, и тут же льнёт снова, продолжает напирать. Оставляет обжигающие касания за ухом, на челюсти. Субин задыхается, судорожно сжимает в кулаках рубашку парня, забывая, как дышать. Ёнджун оставляет несколько последних поцелуев на его ключицах и возвращается наверх. Когда он снова смотрит Субину в глаза, взгляд его становится прежним — мягким, заверяющим. — Я не пытался тебя остановить, просто… не ожидал, но… Я тоже этого хотел. Всё его лицо пылает розовым, и Субин уверен, что его собственные щёки сейчас тоже оттенка ёнджуновых волос от того, насколько близко они друг к другу. Их дыхание смешивается, и он может сосчитать остатки голубоватых частичек на губах парня, которые почти лишились блеска. Грудь Ёнджуна часто вздымается, но он видит растерянность Субина. Отодвигается, снова ложится на подушку рядом. — Разве это делает меня мерзким? — тихо спрашивает Ёнджун. Вытягивает руку, поглаживая парня по щеке. Ответ на вопрос возникает в голове сразу же. Нет, не делает. Субин не может представить, что должно произойти, чтобы он начал так думать. В его глазах Ёнджун — самый прекрасный. Как цветы, которые он дарит ему каждый раз, не обращая внимания на результаты и косые взгляды. В нём так изящно сочетаются уязвимость и смелость, свободолюбие и надежда. Но от этого лишь тяжелее. Субину хочется оттолкнуть парня подальше от себя, чтобы силой не переломить хрупкий стебель и грязью не испачкать лепестки. Ёнджун улыбается ему ободряюще, трогательно, проводит по волосам. От осторожного касания затылок покрывается предательскими мурашками. Мысли, так часто посещавшие Субина в последнее время, словно тянут его вниз, отдаляя от Ёнджуна. — Нет, — парень отмирает, слегка ведёт головой, уворачиваясь от лёгкой руки, снова прячет взгляд. — Ты просто… Ты не знаешь, о чём я… Ёнджун не может знать. Не может даже представить, как часто Субин думал о его губах, пока делал вид, что слушает его рассказы. Как часто хотел остановить, запечатать его рот своим. Подхватить под бёдра, поднять, вжать в стену, чтобы слабые руки Ёнджуна цеплялись за его плечи, тонкие пальцы зарывались в волосы и царапали спину. Сколько раз он представлял, как вгрызается в его точёные ключицы. Как голос парня теряет свою мягкость, становится хриплым, как он шепчет, стонет, умоляет его. Ёнджун не знает, какую бурю только что разжёг внутри Субина, поцеловав его. — Знаю, — тихо, но твёрдо произносит Ёнджун. Внутри всё холодеет. Субин перестаёт дышать, словно воздух в лёгких застывает цементом. — Что… как… — по спине бегут мурашки, на этот раз от ужаса. Ёнджун не может знать, но что, если он правда был настолько очевиден? Что, если образы, мелькавшие в его сознании, были у всех на виду? Ёнджун пожимает плечами, опуская взгляд. — Иногда мне казалось, что я видел это в твоих глазах. Но я… боялся ошибиться. Просто ты так долго… ну, не обращал на меня внимания… — он слабо усмехается, убирая руку с плеча Субина, растерянно крутит пуговицу на своей рубашке. — Я подумал, мой мозг просто начал выдавать желаемое за действительное. Субин раскрывает рот, но не находит, что сказать. До него доходит постепенно, осознание подступает только сейчас. Ёнджун желал, чтобы он обратил на него внимание. В другом, не дружеском ключе. Ёнджун сказал, что любит его. Что тоже этого хотел. Субин пытается собраться с мыслями, но те исчезают. Оставляют за собой чистый лист, который Ёнджун заполняет своим голосом. Пожар в груди разгорается сильнее с каждым тихим признанием. Слова будто даются Ёнджуну с трудом, но он всё равно рассказывает. Как тяжело было в начале. Как он понимает Субина, который не замечал его чувств, ведь, когда погружен в собственную боль, чужие реакции отходят на второй план. Как он пытался справиться, держал черту в дружеских касаниях и объятиях. Заставлял себя не видеть подтекстов, но ломался каждый раз, когда Субин обнимал его слишком сильно. Как представлял… разные вещи. Ёнджун запинается, прячет лицо, пальцем гладит складку простыни. Субин машинально накрывает его ладонь своей. Он чувствует, как честность, на которой всегда строилась их дружба, возвращается. Без предупреждения, неожиданно и свободно. Смущающая, но такая необходимая. Субин спугнул её своими холодностью и резкостью, пытаясь держать всё в тайне, но сейчас Ёнджун взял и раскрыл все карты и секреты, сломал эту ледяную стену. Так просто и смело, как умеет только он. Субин прижимает ладонь парня к своей груди. Он ни за что не сможет так же, но надеется, что бешеный стук его сердца расскажет обо всём красноречивее слов. И, конечно, Ёнджун чувствует и слышит. Понимает его лучше, чем кто-либо. Субин кожей ощущает жар его краснеющих щёк, видит дрожащую тень ресниц на скулах и придвигается ближе. Взгляд напротив доверчивый, открытый. Субин не помнит, когда последний раз смотрел на Ёнджуна и не хотел его поцеловать. Естественность этого желания и готовность, с которой парень льнёт к нему в ответ, всё ещё незнакомы, чужды. — Я… я не знаю, Джун, — шепчет Субин, почти ощущая губы Ёнджуна на своих. — Разве мы можем… вот так просто делать это? — Почему нет? — тихо спрашивает тот. Субин не знает, как объяснить. Потому что он всё ещё не может поверить? Потому что они парни? Потому что дружили много лет? Потому что его кризис ориентации произошёл из-за чёртовых АСМР-видео? Это настолько абсурдно, что из груди вырывается нервный смешок. — Просто всё так… странно. Ёнджун убирает руку с его груди, кладёт на щеку. Мягко поглаживает, словно чувствует смятение Субина. — Не знаю. По-моему, наоборот, довольно естественно. Мы и так продержались довольно долго, — он тихонько хмыкает, невесомо проводя по волосам парня. — Но, наверное, я понимаю, о чём ты. Все эти предрассудки, и слухи в школе, и наши родители… — он замолкает на несколько секунд, задумавшись, после чего легонько сжимает мочку уха Субина, заглядывая ему в глаза. — Но проблема ведь не в нас, а в них? Никто не имеет права осуждать наши чувства, если мы просто… любим друг друга. Субин прикусывает губу, в горле встаёт ком. Конечно, это глупо и наивно, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всего лишь слова, которыми Ёнджун пытается его успокоить и поддержать. Но от них всё равно становится гораздо, гораздо легче дышать, словно с сердца исчезает огромная тяжесть. Гнетущие мысли отступают куда-то вглубь сознания. Может быть, ему бы не пришлось так долго терзать свои тело и разум, если бы хоть кто-то сказал ему это раньше. Если бы на месте холодных взглядов и угрожающе спокойных обещаний, которые силой брал с него отец, было что-то другое. Такое же доверительное и мягкое. Субин часто думал об этом, проплывая сотни метров в бассейне и проклиная себя в подушку ночами. Почему вместо безусловной любви и поддержки они получают осуждение от тех, кто привёл их в этот мир такими без их желания? Почему они должны сталкиваться с бездной одиночества и ненависти к самим себе? Искать утешения друг у друга, когда они оба всего лишь потерянные подростки? Субин вглядывается в лицо Ёнджуна в поисках ответа. Полумрак делает его черты ещё нежнее. На веках нет стрелок, губы без блеска теперь выглядят чуть бледнее, а встрёпанные розовые прядки лезут на глаза. Он выглядит таким домашним и мягким, но смотрит уверенно и открыто. Рядом с ним Субин в очередной раз за вечер чувствует себя ужасным трусом, но впервые за долгое время не испытывает отторжения. Признать свою слабость оказывается гораздо легче, чем задыхаться под маской равнодушия. Ёнджун слабо улыбается ему, словно читая мысли. Субин хочет поцеловать его и с поцелуем забрать хотя бы частичку его смелости. Он отгоняет наивную мысль, вместо этого просто придвигается ближе, осторожно сталкиваясь лбами. — Разве тебе не страшно? Ёнджун медлит несколько секунд, кивает. — Страшно. Но ещё больше просто обидно. Я просто не понимаю… — он упрямо, немного расстроенно поджимает губы в тонкую линию. — Люди так превозносят любовь, а сами обличают её в какие-то нелепые формы, говоря, что правильно, а что нет. Лицемеры, — Ёнджун слабо качает головой, его тёплый полушёпот касается губ Субина, когда он продолжает чуть громче. — Это те же люди, которые запирают меня дома за юбки и розовые волосы. Которые запрещают тебе плакать и не дают решать, чем заниматься по жизни. Не знаю, это так несправедливо, что… Тебе не хочется жить им назло? Просто чтобы посмотреть на их лица? В его голосе вызов, во взгляде вспыхивают искры азарта и свободы, и Субин хочет поддаться порыву. Он тоже хочет жить вопреки: и своему отцу, и родителям Ёнджуна, и всем тем людям, которые кривят лица, когда его друг дарит ему цветы или обнимает за шею. Субину кажется, что он почти слышит звон цепей, которые готов сбросить, но… понимает, что прикован слишком крепко. То, что вдалбливали в сознание годами, не исчезнет так просто, за секунду. Тревога снова поднимает голову, выходит из тени. Даже если они сохранят это в тайне, пока не окончат школу, даже если действительно поступят в один университет, что дальше? Они ведь не смогут скрываться вечно? Что будет, когда обо всём узнают? Субин вспоминает ладонь отца, занесённую над своей щекой, и под кожей снова липкой смолой разливается страх. Он сгребает Ёнджуна в объятия, притягивает до невозможного близко, пряча лицо у него на груди. — Я боюсь тебя потерять, — срывается вслух ранимо, дрожащим выдохом. Ёнджун обнимает в ответ, прислоняясь щекой к его макушке, тихо гладит по спине. — Я буду рядом. Мягко и нежно, словно Субин — действительно самое дорогое, что есть в его жизни. Парень жмурится, слушая быстрые, уверенные удары чужого сердца. Впитывает тепло касаний и ободряющих слов. Ёнджун повторяет, что всё будет хорошо, и они справятся. Когда он невесомо, коротко касается губ Субина, тот и вправду становится на каплю бесстрашнее, набирается решительности. Как минимум, на ещё один поцелуй. Как максимум — на то, чтобы довериться и поверить, и тоже быть рядом. Он тянется к Ёнджуну снова, закрывает глаза, но нагретая дыханием темнота его больше не пугает. Ритм собственного сердца подстраивается под чужой, тёплые ладони на щеках похожи на дом — настоящий, родной и знакомый, где не осудят и всегда поддержат. Субин позволяет себе раствориться в этом ощущении, вобрать в себя свободу, уязвимость, смелость и искренность, которыми сквозит каждое движение Ёнджуна. Дождь не прекращается даже спустя несколько часов, когда глубокая ночь прокрадывается в комнату, а тихий разговор устало сходит на нет. Ёнджун просит погладить, засыпает на плече Субина почти сразу, но даже во сне хмурится и стискивает ткань его футболки. От этого в груди парня что-то ноет. Ёнджун успокоил его мысли, отогнал парализующий страх и отчаяние, но как тяжело приходилось ему самому? Сколько боли он держал в себе всё это время? Думать об этом мучительно, представлять — слишком просто, ведь они испытали одно и то же. Субин продолжает осторожно перебирать мягкие розовые прядки, слушает глубокое мерное дыхание и редкие раскаты грома. Статичный желтоватый свет лампы перебивается отсветами молний, и мысли невольно уносят в прошлое. Выпрошенные ночёвки, детские комнаты, включенный во всём доме свет, родители, которые возвращались поздно даже в те вечера, когда за окном громыхало и сверкало. Субин строил домики из подушек и одеял, чтобы оградить Ёнджуна от страшной грозы, а Ёнджун всегда приносил туда фонарики и гирлянды, чтобы разогнать пугающую Субина темноту. Воспоминание заставляет улыбнуться. Оказывается, преодолевать страхи вместе для них тоже старая привычка. Так было всегда — и когда Субин засыпает, прижимая Ёнджуна к себе, то чувствует, что готов на всё, чтобы так было и дальше.