Салигия

      Машина заехала в небольшой спальный сектор, какие часто встречаются по всей территории Соединённых Штатов Америки. Район на вид оказался презентабельнее, чем место, где я снимаю жильё. Вдоль асфальтированной дороги стоят работающие фонари, что сразу вселяет некую безопасность и комфорт. Дома выглядят красиво и ухоженно, с разнообразными кустарниками во дворах и аккуратными заборами. Из приоткрытой щёлки в салон дует свежий воздух. Очевидно, здесь живут люди, которые ценят порядок.       Мы ехали медленно. — Видите дом с синей крышей? — Чимин кивком головы указал на серый двухэтажный дом с небольшой верандой, который находился справа от дороги. — Там живут мои родители. А в следующем я. То есть, я и Тэ живём.       Помню, Чимин говорил вскользь, что с родителями не живёт уже года два. Однако то, что те находятся практически за стенкой, стало для меня неожиданностью. Если бы моя семья жила по соседству, я бы утопился. Нет ничего хуже, чем видеть их лица из окна спальни или же гостиной. И как я вообще умудрился прожить с ними все эти девятнадцать лет, не пойму. Видимо, нервы у меня действительно отчасти стальные.       Это замечание заставило меня задуматься над тем, как сложно бывает некоторым подросткам ужиться с родителями, если те живут рядом. Это контроль, постоянный присмотр, вмешательство в личную жизнь. Подобное не то что настораживает, оно утомляет. Особенно тяжело тем, кто стремится к независимости, некой свободе. Надеюсь, Чимин не испытывает в подобном соседстве никаких проблем. В противном случае я ему сочувствую.       Думаю, важно найти баланс между близостью и независимостью, чтобы отношения с близкими не испортились. Но к моим родителям это отношения не имеет. Им плевать на меня и на мои чувства. Так всегда было. По крайней мере, так помню я. Поэтому, почему бы мне не наплевать на них тоже? Это не эгоизм. Не ребячество. Не безумная глупость. Это то, что они во мне воспитали — возможность презирать их каждым мускулом тела. Каждой частичкой своего сердца. Каждой болью, которую они мне причинили.       К сожалению, я всегда это помню и никогда не смогу забыть.       Машина заехала на небольшой бетонный пригорок и мягко остановилась около выдвижных ворот гаража. Все трое мы вышли на улицу, захлопнув дверцы «Вольво» чуть сдержаннее обычного из-за мёртвой тишины, царившей на улице. Я стал бегло осматриваться, пока выдалась такая возможность: оранжевый свет близстоящего фонарного столба освещал площадку перед домом. Светлая брусчатка, выложенная плоскими камнями, от гаража тянулась к деревянным ступенькам постройки. Этот небольшой одноэтажный в зелёном цвете дом выглядел так же импозантно и вписывался в спокойную колоритность улицы. Ни дать ни взять. Не было лишних деталей, даже каких-нибудь полулысых деревьев, которыми усеян мой нынешний двор. Непривычно видеть прибранный участок, когда несколько недель подряд наблюдаешь одну только разруху и увядание. С этим нет смысла тягаться.       Чимин открыл входную дверь, и мы друг за другом зашли внутрь. Пару секунд, что я провёл на улице, дойдя от машины до дома, заставило волосы самую малость растрепаться у меня на голове. Ветер дул слабо, так что замёрзнуть до окоченения я не успел. Даже не знаю, хорошо это или плохо.       Пройдя по тёмному коридору, мы зашли в первую комнату слева. Не успела лампочка торшера загореться, как Хосок закатил шум, хоть и шёпотом: — Так, я жду объяснений, — он уселся на кровать без одобренного позволения и точно так же без позволения, глядя на меня, продолжил: — На кой чёрт ты заставил нас исполнить весь этот балаган? Да если нас поймают, представляешь, во сколько порча государственного имущества нам обойдётся? Имейте в виду, парни, мой скромный заработок в тату-салоне навряд ли сможет покрыть даже часть ущерба. Так что вы тоже обязаны вкинуть кое-какую монету, если нас обяжут к выплатам. — Ой, прекрати трындеть. — Чимин подошёл к высокому шкафу и открыл дверцу. — И так голова не соображает, а ты болтаешь под ухом, как клоп неугомонный. Сейчас нам точно нет дела до разгромленной двери.       Похоже, мы сейчас находимся в комнате Чимина. — Вообще-то я всю дорогу молчал, — возмутился Хосок и следом добавил: — И вообще, прикрой уже чем-нибудь его голую задницу, а то я не могу сосредоточиться на том, что хочу сказать. — По поводу задницы верится с трудом, — ворчливо буркнул Чимин, роясь в шкафу. — По-моему, тебя всё устраивает. В противном случае ты бы не сел позади и не косился бы сейчас так пристально ниже поясницы.       Я кивнул как бы «между прочим».       Думаю, такая реакция Чимина мне более чем понятна. Для Хосока увидеть мою голую задницу граничило наравне с восьмым чудом света. Возьмусь утверждать, это то, о чём он грезил с тех пор, как подсел ко мне в аудитории в первый учебный день. Не знаю, есть ли смысл винить его в этом.       Из шкафа Чимин вынул чёрные шорты с завязками и белую футболку. Цветовая гамма была вполне в моём вкусе. — Вот, — он сделал шаг ко мне и протянул вещи, — надень вот это. Надеюсь, размер подойдёт. — Спасибо, — я принял пожертвованную одежду, а потом посмотрел на Хосока, как бы намекая, чтобы он вышел. Но до него, видимо, туго доходят подобные намёки. — Ты чего на меня так смотришь? — спросил он, приподняв одну из бровей.       Я выдохнул с низко опущенной головой: — Выйди, пожалуйста, чтобы я мог переодеться, — настоял я, умудрившись не прибегнуть к твёрдости своих голосовых связок. С другой стороны, срываться на Хосока после того, что он для меня сделал, было бы полным скотством. Наверное, поэтому я смог в этот раз сдержаться.       Фразы, которые я готовился услышать, пока смотрел на него, были: «Пф! Да что я там не видел?» «У нас у всех такой же шланг в штанах, как и у тебя». Но он скорчил скучающую гримасу и сказал только: — Ладно, раз ты такой стеснительный, пойду в туалет схожу. Где он, кстати? — По коридору налево. — Спасибо, — с неудовлетворённой благодарностью Хосок кивнул и вышел за дверь без промедления и лишних высказываний, до которых нам всем не было дел.       В комнате мы остались с Чимином одни.       Я взглянул на него сразу же, как только нас стало на одного меньше. Выглядел Чимин ещё более замученным, чем в больничной палате, когда зашёл ко мне: глаза еле открывались, движения заторможены. Естественно, глубокая ночь на дворе. И всё же, вопреки крепкому сну, он предпочёл увидеть меня. Бросил всё и приехал. На самом деле, это многое для меня значило, как бы яростно я не пытался это отрицать. — Одевайся, чего стоишь? Хосок ведь вышел. — Чимин измождённо провёл ладонью по лицу, словно пытался прогнать усталость, затем прошёл к тумбочке и сложил на неё мой сотовый, потом бумажник. Эти две вещи единственные, которые мне удалось прихватить из больницы. В остальном я покинул те стены едва прикрытым. — Да я одеваюсь. — Что-то незаметно.       Он сел на кровать весьма сокрушённо, будто ноги совсем его не держали, и, тяжко выдохнув, откинулся на постель, раскинув в стороны руки. — М-м-м, — в следующую секунду облегчённо протянул он, закрыв глаза. — Как же хорошо оказаться дома. — Лёгкая улыбка засела на его лице, и мне показалось, что это не только из-за того, что он наконец дома. Причина может быть в том, что в его спальне находился я.       Надев шорты с футболкой, которые мне оказались по размеру, я сел на край его узкой кровати. Она оказалась жёсткой, почти такой же, на какой спал я в нынешнем своём доме. Больничную рубаху повесил на дверную ручку — от неё до сих пор исходил запах медикаментов. Противно до жути. — Как ты? — начал я разговор первым, помедлив от неловкости буквально минуты две. — Ужасно хочу спать, — признался Чимин тихим, чуть хриплым голосом.       Не удивительно. — Нужно, наверное, постелить Хосоку где-нибудь, а то он тоже уставший. — Да. Знаю, — он говорил отрывисто и полусонно. — Сейчас полежу немного и займусь этим.       После этих слов я не решился больше его беспокоить.       Пока Хосок где-то прохлаждался, а Чимин отдыхал, я захотел с пользой потратить время. Всё равно делать нечего.       Комната Чимина была маленькой и захламлённой, совсем не такой огромной и пустой, как моя нынешняя. На бледно-бирюзовых стенах висели в белых рамках чёрно-белые картинки светских мероприятий тех времён, когда женщины при выходе из дома надевали платья средней длины с рукавами-фонариками и большим воротником, а мужчины везде и всюду носили брючные костюмы на пару со шляпой. Качество этих картинок было, мягко говоря, не очень. Должно быть, он распечатал их на дешёвом принтере где-нибудь на углу дома. Простая деревянная мебель, не отличающаяся запоминающимися деталями, стояла плотно придвинутая друг к другу. Две узкие настенные полки, висевшие над письменным столом, битком забиты стопками книг по психологии, а также изданиями по саморазвитию. Их количество поистине удивляет. Жёлтый абажур светильника на прикроватной тумбочке был весь исписан вдохновляющими фразами по типу: «Стоит только поверить, что вы можете что-либо сделать, и вы уже на полпути к цели». До сих пор я со скептическим недоверием относился к желанию Чимина стать психологом. Так и есть. Не стану это отрицать. Однако, видя столько литературы в его комнате, столько мотивирующих цитат, трудно не признать, что его намерения действительно серьёзны, пусть пока в его действиях и речи смутно проглядываются моменты специалиста.       На подоконнике за прозрачной шторкой стоял небольшой вытянутый радиоприёмник. Хм, неужели он любитель слушать радио? Я тихо встал и сделал полтора шага к окну: обзор выходил прямо на два зелёных мусорных контейнера, что стояли немного вдалеке, прямо возле гаражных ворот соседского дома. Пейзаж, мягко говоря, не вселял вдохновения, а особенно желания выглядывать в окно. Благо мусор нигде не валялся. В проулке том было чисто.       Чувствуя лёгкие отголоски головной боли где-то в затылке, я почесал то место ушиба и отошёл от окна. Слабость брала своё, так что ото сна я бы тоже сейчас не отказался.       Чимин всё ещё лежал в том положении, в каком прилёг на кровать несколько минут назад. Его согнутые в коленях ноги, свисая, почти касались пола, и, кажется, он не пошевелился даже на сантиметр. Это не есть хорошо.       Я подошёл к нему и легонько потрепал за плечо. — Чимин? — позвал его, но он не отозвался.       Чёрт. И что теперь делать? — Эй? Чимин? — попытался я снова. Но безуспешно. Ярко выраженная складка появилась между его бровей, по всей видимости, от недовольства, что я нарушаю его сон. Чимин промычал что-то невнятное, а затем соприкоснулся с покрывалом щекой.       Уснул.       Я шумно выдохнул. В этот момент дверь комнаты скрипнула, и в проёме появилось радостное лицо Хосока. Однако, похоже, он не собирался заходить внутрь. Он сказал шёпотом: — Слушай, я нашёл у них в холодильнике недоеденную курицу с овощами. Перекусить не хочешь?       Затем его взгляд плавно перешёл на Чимина. — Спит?       Я выдержал томительную паузу. — Угу, — и посмотрел назад. Чимин не шелохнулся.       Мысль о том, чтобы набить живот перед сном, сегодня меня не пугала. — Ты ведь в курсе, что лазать по чужому холодильнику без ведома хозяев грешно? — Я попытался сказать так, чтобы пристыдить Хосока. Однако вопрос этот показался мне донельзя смешным, учитывая то, что я сам сплошной ходячий грешник.       Хосок фыркнул губами. — Серьёзно? — голос его прозвучал с изумлением и озадаченностью. — Тебе не пофигу?       Я поспешил улыбнуться. — Ты прав, — затем подошёл к нему и схватился за ручку двери. — Сегодня мне пофигу на всё.       Хосок ликовал. — Вот это по-нашему! — он восхищённо хлопнул меня по плечу. — Пойдём скорее, набьём животы до отвала. — Пошли, — сказал я, а потом обернулся посмотреть на тумбочку, — только телефон прихвачу. Вдруг родители что-то писали.

∼∽∼∽∼

      Подозрения оказались верны. Мне написал отец. И написал он совсем недавно, буквально сорок минут назад. Получается, сразу после того, как мы покинули больницу. Папа: «Скрываться вечность ты не сможешь». Папа: «Я отыщу тебя, даже если для этого придётся перерыть весь Миннеаполис».       Я ответил чётко и лаконично: «Попробуй» и убрал телефон в карман.       Всё, что Хосок отыскал в холодильнике, он незамедлительно выставил на кухонный стол. После привкуса лекарств на языке увиденное было настоящим подарком. Когда я почувствовал запах еды, мой желудок начал урчать от голода. Мне с трудом удавалось сдерживать слюну, пока в полной темноте насаживал кусочек запечённой курицы на вилку, однако совсем скоро я отправил её себе в рот. — М-м, — промурлыкал я от удовольствия, закрыв глаза и не узнав при этом собственный голос, — эта курица даже в холодном виде божественна на вкус. — Согласен, — причмокнул губами Хосок и откусил кусочек хлеба, предварительно обмакнув его в чесночном соусе. — Интересно, кто готовил всё это? — Учитывая то, — начал я с набитым ртом, — что родители Чимина находится в зоне досягаемости, предположу, что его мать.       Жуя, Хосок хмыкнул, ковыряя ножом свою часть курицы: — Если это не так, то ты сейчас оскорбил кулинарный талант кого-то из парней.       Я торопливо проглотил куски жареных овощей и добавил, потянувшись вилкой через весь стол к салату «Цезарь»: — Хорошо, что сейчас с нами нет ни одного, ни другого. Если готовкой всё же занимается Тэхён, я расцелую ему руки с утра, если, конечно, он не оторвёт нам голову за то, что мы съели всю их еду без спроса.       Набив рот курицей и хлебом, Хосок поделился весьма умной мыслью: — Знаешь, лучше умереть сытым, хоть и с угрызениями совести, чем голодным и сожалеть о том, что не использовал свой шанс.       Тут я не могу не согласиться.       Пустые тарелки из-под курицы и салата мы оставили в раковине. Мы не стали их мыть, чтобы шумом воды не разбудить остальных. В нас всё же было немного благородства.       После еды меня и Хосока начало клонить в сон. Как по щелчку. Наверное, так бывает всегда, когда человек доволен и сыт. Я зашёл в комнату к спящему Чимину с намерением отыскать постельное бельё, чтобы постелить Хосоку на диване в гостиной. Мысль о том, что я лягу где-то рядом, посетила меня, пока я копошился в шкафу. Я думал, что искал постельное тихо, по крайней мере, старался быть тихим, но хриплый голос Чимина, неожиданно прозвучавший, дал мне понять, что я заблуждался. — Что… что ты там делаешь? — спросил он, и я тут же обернулся, глядя на него через плечо. Чимин слегка приподнялся на локте, потирая левый глаз пальцем.       Чёрт. — Извини, что разбудил. Я ищу что-нибудь, чтобы постелить Хосоку в гостиной.       Услышав это, Чимин поспешил поднялся с кровати. — Ты не там ищешь, — он устало выдвинул нижний ящик тумбочки. Оттуда, сложенную едва ли не в десять слоёв, Чимин вытащил белую простыню и протянул мне. — Возьми. Одеяло и подушка есть в комнате Тэхёна.       С простынёй в руках мы вышли из комнаты и направились в гостиную. Из-за темноты, царившей вокруг, я едва мог различить очертания мебели. Деревянный пол скрипнул, когда я остановился около напольного торшера. Никто не спешил включать свет. Не знаю, почему. Вряд ли парни экономили на электричестве. Возможно, Чимин просто хорошо ориентировался в темноте, так что свет не был ему нужен.       Хосок, заметив нас, встал с дивана. — Постелите пока простынь, — засыпая на ходу, вяло дал указания Чимин. — Я зайду к Тэ, возьму всё остальное.       Когда он пришёл, его просьба уже была выполнена. Хосок разделся при нас и быстро забрался под одеяло. — Если что-то будет нужно, стучись, не стесняйся.       Вежливость Чимина меня удивила. Возможно, из-за того, что он был ещё не до конца проснувшимся, он забыл о том, что Хосок был в некотором роде к нему недружелюбен. Или же, пока я валялся без сознания в больнице, они смогли закопать топор войны и уладить разногласия. По крайней мере, частично. — Думаю, — Хосок зевнул, — ближайшие десять часов я буду спать, как под снотворным. — Всё равно обращайся. — Нет проблем.       Когда Чимин развернулся, он взял меня за руку: — Пошли спать, Чонгук. Я почти с ног валюсь.       До этого момента я не думал, что буду спать в одной кровати с ним. Меня бы устроил тонкий матрас на полу. Я лишь молча шёл за стройным силуэтом в комнату, из которой недавно вышел, испытывая при этом странные чувства.       Когда я снова оказался в комнате Чимина, я не мог отвести глаз от того, как он раздевался. Он стоял ко мне спиной. Его движения были резкими и немного неуклюжими. Он зацепил пальцами резинку спортивных штанов и спустил их вниз, едва удержав равновесие. Огромная футболка слетела с его плеч и небрежно упала на ворсистый ковёр. Его чёрные боксеры слишком сильно облегали тело. Но я не успел рассмотреть получше. Чимин забрался под одеяло и быстро выключил ночник, погрузив меня и комнату, посреди которой я стоял, в непроглядный мрак. — Ты скоро? — услышал я тон, который не смог понять. — Да, — поторопился ответить я, но тут же задумался.       В голове вихрем крутился вопрос: «Стоит ли мне снять футболку?»       Я стоял и думал об этом так серьёзно, словно от этого решения зависела моя жизнь или судьба целой страны. Но я решил не снимать и лёг в кровать в том, в чём был.       Сердце непонятно от чего колотилось в груди, когда я накрылся одеялом. Тяжёлое, оно пахло порошком и теми самыми духами Чимина, которыми он так часто пользуется. Шум тишины стоял в ушах. Спокойствие дома казалось непривычно странным. Я слышал, как гудят лампочки на фонарных столбах на улице. В моей спальне в Сент-Луисе я всегда слушал шум телевизора, который доносился из комнаты родителей практически каждую ночь. Мама поздно ложится спать. Не то чтобы она страдает бессонницей, просто это стало её привычкой. Кто-то ложится рано, до полуночи, а она же делает это после, однако всегда встаёт с рассветом.       Холодные пальцы коснулись моей руки, скользнули по талии и остановились на груди. До того ожидаемо. Я почувствовал, как тело позади меня зашевелилось. Вскоре Чимин прижался ко мне вплотную, и я ощутил жар его дыхания на своей шее. — Ты не снял футболку, — его шёпот не был требовательным, скорее, он был удивлённым и выражал прискорбие.       Я сразу вспомнил день, когда мы были на катере. Тогда мне не хотелось снимать рубашку в присутствии всех, потому что моя грудь покрыта бесчисленными порезами. — Меня не пугают твои шрамы, — добавил Чимин после, словно залез ко мне в голову и прочёл воспоминание, посетившее меня секундой ранее. — Я не о шрамах беспокоюсь, — мой голос прозвучал натянуто. — Тогда что? — В одежде я чувствую себя защищённым.       Так и было. По крайней мере сейчас.       Я сплю раздетым с некой периодичностью, когда меня не одолевают мысли и беспокойство о встрече с неизвестным существом, которое может выйти из тени ночью, чтобы что-то мне сказать или приказать. В данную минуту я был избавлен от этого чувства. Однако некая неуверенность в собственном состоянии, в том, что я не представляю ни для кого опасности, ворочалась на поверхности сознания.       Всё слишком сложно.

Я сложный.

      Чимин очень осторожно переместил ладонь с моей груди чуть ниже, на живот. Он заговорил так, словно хотел промолчать, но не мог из-за чувства долга.       Он начал робко: — В тот день, когда мы поругались, я каждую ночь вспоминал твои слова. Я был рассержен, когда ты сказал, что меня в тебе привлекает только внешняя оболочка. — Он шумно сглотнул, помедлив из-за этого секунду. — Но это не правда. — Знаю. Ты в больнице дал мне это понять.       Отчего-то я боялся шелохнуться. — Конечно. И всё же я чувствую, что ты не доверяешь мне полностью. Что-то в тебе изменилось. — Заслужить доверие непросто, но потерять его легче лёгкого. — Тебе не стоит использовать цитаты, которые ты прочитал на моём ночнике, против меня же. — Почему это? — Потому что это нечестно.       Чимин прижал меня к себе, и я почувствовал, как он уткнулся носом мне в плечо. Я смутил его. — Я хочу сказать, что любое действие имеет последствия, а особенно если это неосторожные слова. — Я чувствовал себя горе-философом, который отчитывает своего нерадивого ученика.       Чимин сделал глубокий вдох. — Теперь ты не простишь меня, что бы я не делал и как бы не извинялся? Это ты имеешь ввиду?       Эти слова были наполнены глубокой болью и сожалением. Но я не мог солгать, потому что иначе это было бы ложью: — Возможно, в будущем. Но не сейчас. — Тон моего голоса был настолько твёрдым, что мог разрезать сталь. — Пойми, я не из тех людей, которые быстро забывают что-либо. — Я прервался. — Я тот, кто всегда запоминает обидчика в лицо. Не знаю, что там думаете вы, психологи, на этот счёт. Но, к сожалению, во мне нет столько прощения. Сколько себя помню, я всегда терпел издевательства, боль, унижение, враньё. В конце концов, любая ёмкость рано или поздно наполняется. Её можно осушить заново. Но нужно время. Так же и с чувствами. — Я взял ладонь Чимина и сжал её в своей. — Однажды моя собственная ёмкость придёт в норму, и я смогу тебя простить.       «Но не жди, что это будет скоро», — не сказал я вслух, но произнёс у себя в голове.       Наверно, было жестоко поступить так с Чимином. Я имею в виду, в открытую заявить, что я не простил его за тот обман касательно его убеждений. Мне было важно, что он мне верит, но он меня предал. Так что теперь я буду внимательнее относиться к каждому его слову и действию. А уж тем более не стану с прежней лёгкостью говорить о грехах.       Чимин не отдёрнул руку после сказанных мною слов. Это хороший знак. Я не пытался подкупить его своим прикосновением… Хотя, возможно, именно это я и сделал. Я сказал ему то, что лежало у меня на сердце, а потом предложил сладкое угощение. Я не знал, что могу быть таким жестоким. Но я предупреждал Чимина, что со мной не будет просто. — Я тебя понял, — наконец сказал он после долгого молчания. В его голосе слышались отчаяние и смирение. Я уже почти заснул, когда он это произнёс. Но он сам виноват в том, что произошло. И злиться на меня за мои слова он не имеет права.       После этого я не заметил, как провалился в сон.

∼∽∼∽∼

      Назойливый стук в дверь разбудил меня с утра пораньше. Возможно, было давно не утро. Наверняка я не знал. Я понимал только одно: тот, кто пришёл, явно не собирался уходить. — Чими-и-н, — сонно пробубнил я в подушку, не разлепляя глаз. — Пойди, открой дверь.       Но Чимин не ответил.       Спустя некоторое время стук продолжился и, кажется, стал более настойчивым. Уму непостижимо! Я раздражённо спрятал голову в одеяло и произнёс вновь: — Чимин, проснись! Не слышишь что ли? В дверь кто-то долбится.       Но и на этот раз я не услышал от него ни слова, даже малейшего всхлипа, перекатывания с одного бока на другой — ничего. Это становилось мукой.       Тогда я не выдержал и рявкнул: — Чёрт, Чимин! — И вскочил с подушки, чтобы взглянуть на него. Однако вместо Чимина половину его кровати занимала пустота. Блин. Куда он вообще подевался?!       На тумбочке около торшера я увидел листок. Неужели он оставил для меня записку, а сам куда-то ушёл? Я перекатился на постели, чтобы это проверить:       «Мы с Тэ уехали за продуктами. К часу дня приедем. Если что, моя мама должна заглянуть. Не пугайтесь, она женщина милая».       Дьявол! Так в дверь долбится мать Чимина?       Осознав это, я пулей подорвался с кровати. Пока бежал, думал об одном: «И почему только у неё нет ключей?» Не то чтобы я был против её визита, просто от ещё нескольких часов сна я бы точно не отказался.       Добежав до двери, я дёрнул на себя ручку. Передо мной на пороге стояла стройная женщина в телесного цвета брюках и бирюзовом кардигане. У неё были распущенные волосы до плеч такого же светлого цвета, как и у её сына. Её внимательный взгляд подсказал мне, что мой внешний вид оставляет желать лучшего. Однако она не стала указывать мне на это. Правда, мне всё равно стало неуютно. — Миссис Пак, — с дрожью в голосе произнёс я, чувствуя себя полным идиотом.       Женщина моргнула пару раз. — Вы Чонгук? — единственное, что она спросила. Она знала моё имя. — Да, это я. — Очень приятно, — улыбка коснулась её розовых губ, но легче мне не стало, — я мама Чимина. Могу я войти?       О боже. — Конечно! — Я распахнул пошире дверь и вжался в стену, пропуская её в дом. — Конечно, проходите.       В конце концов, кто я такой, чтобы запретить ей это сделать?       Когда она вошла, держа в руках тарелку с каким-то пирогом, сладкий шлейф последовал за ней по пятам. Я захлопнул дверь и почесал за затылком, наблюдая, как она направляется в кухню, при этом бросив быстрый взгляд в гостиную. В этот момент я молился, чтобы Хосок не валялся на диване в непристойной позе. Не хватало мне ещё краснеть за него.       Но когда я лично заглянул в гостиную, он спал целиком в одеяле. Отлично. Его красная макушка едва торчала наружу.       Затем я прошёл за ней в кухню.       Там, засучив рукава кардигана, женщина туда-сюда суетилась. — Что вы делаете? — застенчиво спросил я, остановившись у стены и наблюдая за ней.       Её дружелюбный взгляд задержался на мне всего на секунду. — Хочу помыть посуду в раковине, — сказала она, взяв в руки губку. — Я быстро справлюсь. Включи пока чайник. Ты, наверное, ужасно голоден.       Среагировал я молниеносно. — Что вы, — сорвался я с места, — я сам помою. — Не стоит, — возразила она. — Гости в доме моего сына ничего мыть не должны.       Эти слова не заставили меня почувствовать себя лучше. Я не привык, чтобы кто-то за меня что-то делал, тем более мыл посуду. И не важно, что я не получаю удовольствия от её мытья. В своём доме я могу делать всё, что захочу. В чужом — такое не всегда прокатит. — Извините, но я настаиваю.       Настаиваю? Подобных слов я в жизни не употреблял в разговоре.       Я мягко, но вполне уверенно отодвинул женщину от раковины локтем, забрал у неё губку и сразу же включил воду. Мои щёки горели от стыда, и я старался не смотреть на женщину. Мне нужно было помыть эти несчастные тарелки ночью, чтобы сейчас не чувствовать себя неловко.       Мама Чимина покорно отступила в сторону. Это радовало. Не хватало нам тут устроить гладиаторский бой за желание помыть посуду. Думаю, если бы она проявила больше настойчивости и твёрдости в своём намерении, я бы потерпел крах. Это стало бы для меня личным позором дня. — Ну хорошо, — произнесла она голосом, принявшим ситуацию. — Тогда я поставлю чайник.       Правильное решение.       Пока я старательно намыливал тарелку из-под салата, мечтая затем скрыться в комнате Чимина и просидеть там до его возвращения, позади послышались шаги. Громкий зевок, раздавшийся после, сообщил мне о том, что Хосок проснулся. Я обернулся, чтобы его поприветствовать. — Я сейчас видел такой странный сон. В нём были яркие образы, и символы золотого цвета летали по... Ох, дьявол всемогущий! — от неожиданности воскликнул он, войдя в кухню и инстинктивно принимаясь прикрывать тело руками. — А вы ещё кто такая?       Хосок был одет в одни единственные тёмно-синие боксёры с весьма интригующей надписью «Чудо сокрыто внутри» спереди над членом. Он выглядел взъерошенным, словно трое суток подряд отработал на стройке в ночную смену бетономешальщиком. Его тело было покрыто бесчисленными татуировками разных форм и размеров.       Он попеременно таращился на нас обоих, пока я не сказал: — Это мама Чимина. Познакомься.       Изобразив неподдельное удивление, Хосок незамедлительно сделал шаг вперёд и протянул ей правую руку. Левой рукой он по-прежнему пытался прикрыть себя. — Хосок. Очень приятно, мэм. — Рада познакомиться с новыми друзьями моего сына, — женщина снова вежливо вела себя, пожимая руку в ответ. — Ну, друзья — это слишком громко сказано. Правильней будет сказать — товарищи по универу, — уточнил Хосок, затем добавил: — Прошу меня извинить, я пойду, накину на себя что-нибудь, а затем сразу же вернусь.       Он скрылся из поля нашего зрения так быстро, отчего я даже засомневался, был ли он тут вообще.       Слова «Очень приятно, мэм» и «Прошу меня извинить» до того не были в его стиле. В принципе, как и моё «Я настаиваю». Видимо, где-то внутри нас жили интеллигентные мужчины, о существовании которых ничего не было известно до этих пор.       Вновь вернувшись к посуде, я крайне ожидаемо оказался атакован. И атака эта, как назло, распространилась на меня одного. Будь проклят Хосок, который вовремя слинял из кухни! Кажется, чуял, что что-то произойдёт. — Значит, это тебя ездил навещать Чимин накануне вечером в больницу? — Его мать скромно присела за обеденный стол. Я чувствовал на себе её взгляд, пока орудовал губкой по тарелке. — Что-то серьёзное случилось? — Небольшое сотрясение, — ляпнул я, не зная точного диагноза. — Молодые люди часто не берегут свою голову, как и в целом здоровье, — вздохнула она, и я не понял, то ли она усмехнулась надо мной, то ли посочувствовала. В любом случае я предпочёл склониться ко второму варианту, дабы лишний раз не искать подтекста там, где его не нет. — Не стоит беспокоиться. Сейчас я чувствую себя намного лучше. — Я убрал чистые тарелки в сушилку и добавил: — Забота вашего сына благоприятно сказалась на моём состоянии.       Я обернулся, вытирая влажные руки о полотенце. Его мать улыбнулась мне скромной улыбкой. — Чимин — очень добрый человек. Он всегда таким был. Когда он учился в шестом классе, его бабушка, моя мама, серьёзно заболела. Она уже не могла вставать с постели и всё время лежала. Чимин часто приходил к ней после школы. У неё был острый панкреатит. За несколько месяцев до смерти её кожа пожелтела, и ей сделали дренирование желчных протоков. Ты знаешь, что это такое? — Нет, — покачал я головой. — Но догадываюсь. — Это такая операция по отводу желчи. В тонкой кишке определяют место впадения желчного протока и вводят туда трубку, по которой желчь будет поступать в специальный мешочек. Этот мешочек Чимину приходилось ежедневно менять. Я же, да простит меня мама, довольно чувствительна к подобным вещам. — Хотите сказать, вы противились делать это сами?       Женщина смутилась. — Верно. — Было заметно, как ей трудно и неловко в этом признаваться.       Сам я никогда в жизни не сталкивался с подобной ситуацией. Даже не знаю, как бы я поступил. Хватило бы мне смелости менять мешочки, зная, насколько неприятной и отвратительно пахнет желчь другого человека? Этого я не могу знать. — В общем, — я присел за стол напротив неё, продолжая внимательно слушать. — Чимин ухаживал за бабушкой до конца. Именно он обнаружил... Обнаружил, что она преставилась. В какой-то степени это его подкосило. Не представляю, что он чувствовал... Помню, в тот день сын позвонил мне и сообщил, что его выбрали ведущим для школьной конференции по литературе. Он так мечтал об этом, вечерами напролёт репетировал перед зеркалом дикцию и мимику, чтобы уверенно выступать перед публикой. А тут такое.       Неожиданно в кухню вошёл одетый и причёсанный Хосок, прервав тем самым нашу беседу. Волосы он убрал в низкий хвост. Какая-то часть меня обрадовалась его появлению, ведь я видел, что вспоминать о печально прошлом матери Чимина нелегко. — Хотел поинтересоваться, а куда это парни делись? — спросил он, выдвинув скрипучий стул и присев рядом со мной по правую руку. — Они за продуктами уехали. Чимин оставил мне записку. — А-а, теперь ясно. Они так тихо ушли, что я даже не заметил. Спал как убитый. — Я тоже.       Кнопка на чайнике с пластмассовым щелчком отключилась. — Я налью нам чаю, — сразу же предложила мама Чимина и поспешила встать из-за стола. Никто из нас не стал возражать, ведь ни я, ни мой красноволосый товарищ не знали, в каком ящике находятся кружки, а в каком — чай.       Воспользовавшись моментом, я наклонился к плечу Хосока, пока женщина не акцентировала на нас своё внимание: — Ну и надпись у тебя на трусах, — как можно тише постарался произнести я. Хосок тут же улыбнулся. — Что, понравилось? Не станковое производство, а ручное, созданное с любовью и осторожностью. — Хочешь сказать, что сам вышил эту нелепую вульгарщину? — Почему сразу вульгарщину? Тот, кто обладает хотя бы долей юмора, обязательно оценит эту надпись по достоинству.       Я с усмешкой покачал головой: — Хорошо. Только для того, чтобы отыскать этого счастливчика, тебе потребуется ходить в трусах как минимум чаще того времени, что ты тратишь на сон и на ношение брюк, согласен?       Я смотрел на магниты на дверце холодильника и улыбался, думая о том, какой же Хосок ещё ребёнок. Но тут он сказал мне на ухо то, чего я совсем не ожидал услышать: — По правде говоря, мне достаточно того, что эту надпись видел ты.       С вылупленными глазами я молниеносно повернул к нему голову. — Что ты сейчас сказал? — спросил я с сомнением. Не знаю, зачем я это сделал. Нужно было просто проигнорировать его изречение, но разве я мог? Однако Хосок ничего игнорировать не собирался. Он просто озвучил мне свой домашний адрес, а затем добавил: — Я буду ждать столько, сколько потребуется. И я дождусь, когда ты придёшь ко мне по собственной воле.       Не знаю, что видел на моём лице Хосок, пока смотрел на меня, потому как сам я не понимал, какое у меня было выражение. Всего несколько часов назад наши отношения начали налаживаться, а теперь, в этот самый миг, меня снова вихрем отбросило на шаг назад.       Я не успел ничего ответить, потому что не успел ничего обдумать, и потому что во входную дверь постучали. Это было не иначе как спасение. Я мгновенно подорвался с места, бросив рваное: «Я открою» — и понёсся прочь, дабы уйти от возможности что-либо ему отвечать. Я не хотел этого делать сейчас.       Топая пятками по коридору, я чувствовал приятное облегчение, попутно благодаря Всевышнего, что парни наконец приехали. Пожалуй, эта секунда была лучшей с момента пробуждения. Наверное, Чимин чувствовал, что именно сейчас он должен появиться на пороге, чтобы избавить меня от очередного натиска Хосока, от которого, как оказалось, я до сих пор не избавился. Но когда я, полный радости и счастья, потянул за ручку двери, ожидая увидеть Чимина, чтобы забрать у него тяжёлые пакеты, тем самым разрешив наш ночной разговор, который не был приятным, то увидел перед собой человека, встречи с которым совсем не ждал.       Сердце моментально грохнулось на дно желудка. — Отец? — Во рту у меня пересохло. — Ты что здесь делаешь?