Секс - это грязное дело...

Кант боится воды… Иногда этот маниакальный страх доводит парня до того, что он попросту не может принять душ. Бывают моменты, когда одна лишь мысль о касающихся его тела прозрачных каплях вызывает ледяную дрожь, зуд и тошноту. В такие дни Кант старается больше времени проводить с людьми и по возможности избегать любого контакта с водой. Может припереться к своему другу не умытым, взлохмаченным монстром в засаленной майке и потрёпанных джинсах. Едва завидев на пороге мастерской заспанного сухарика, Стайл сразу бросает все дела и весь день составляет Канту уютную компанию, рубясь с ним в приставку и заедая бесконечные разговоры обо всём на свете чем Будда пошлёт. Делает всё, чтобы у Канта не оставалось времени на самоедство. И Кант никогда не устанет благодарить друга за понимание и поддержку. Но… порой что-то идёт не так… — Кант, поедешь со мной на море? А то одному как-то стрёмно! Не смотри на меня бешеными глазами! Не потащу я тебя в воду! Делать мне больше нечего! Временами Стайл невыносим. Закрадываются сомнения, а правильного ли друга Кант сыскал себе? Но парень быстро гонит подобные мысли, вспоминая те мгновения, когда только Стайл протягивал руку помощи, не давая упасть в пропасть кромешного ужаса. — Конечно! Почему бы нет? — улыбается Кант, любуясь озорным блеском в чужих глазах. Прислушивается к себе и старается не обращать внимания на всколыхнувшуюся в душе тревогу.

«Всё в нашей голове. Если не подпитывать страх беспочвенным волнением, он не будет жрать тебя.»

По крайней мере, Кант пытается свыкнуться с этой здравой мыслью… *** Кант сидит на песчаном берегу, с усмешкой наблюдая за танцующим другом. Стайл расслабленно покачивается в такт медленной мелодии, обнимая шею жгучего брюнета, и кажется счастливым. Статный незнакомец попался в его паучьи сети и теперь вряд ли когда-нибудь выпутается… Чуть поодаль шуршат волны. Море сегодня спокойное, утешающее, зовущее в свои тёплые объятия. Канта посещает почти непреодолимое желание окунуться. Но он тотчас одёргивает себя. Не в его характере самоубиваться. — О, ну зачем же так пессимистично думать обо мне? — слышит парень голос. Кант не может определить, откуда доносится это чарующее мурлыканье, от которого мурашки, подобно шипящей морской пене, бегут по всему телу, бросая в приятную дрожь предвкушения… Кант мотает головой, силясь стряхнуть наваждение, застилающее разум пурпурной пеленой. Думает о том, что стоит вернуться в номер и спокойно дождаться Стайла. А завтра смотаться с утра пораньше подальше отсюда. — Собираешься сбежать так скоро? Жаль. А я уж было обрадовался, что такой красавец скрасит моё затянувшееся одиночество…. Кант слышит в голосе печаль, глубиною уходящую в вечность. Отчего-то на душе становится больно и тоскливо… И противно от своей трусости и бездействия. Внутри всё кричит, рвётся навстречу неизведанному, но такому щемяще беспомощному. — Где ты? — шепчет Кант. Он вскакивает и оглядывает пустынный берег, ёжась от внезапного порыва холодного ветра. Снова жадно вслушивается в мягкий шелест волн и улавливает звенящий нежными колокольчиками… плач. — Эй, давай без слёз, окей? — ужас морозит оголённые до предела нервы. Это… иной страх. Толкающий к кромке тёмной воды, норовящий опрокинуть в набегающую пену, туманящий и так пошатнувшийся рассудок.

Страх… быть… причиной… слёз… моря….

— Подойди! Не бойся меня. Во мне столько всего сокрыто. Прекрасного и таинственного. Неужели ты никогда не хотел разгадать тайны моих глубин? — Все хотят! — через силу мямлит Кант. Голос отказывается слушаться. Связки парализованы. Лишь ноги свободно несут хозяина всё ближе к… Чему? Или кому? — О, я знаю, мой милый. Но лишь единицы достойны такой чести. А ты? Достаточно ли храбр, чтобы утешить бездну? Кант не считает себя трусом. И глупцом тоже. Но сейчас приходит осознание, что у него… нет выбора. Боится он или нет — никого не волнует. Парень понимает, что он… уже не жилец. Безумие берёт верх, и реальность теряет осязаемость. Вся жизнь кажется эфемерной, и только чудный незнакомый голос и шелест волн… настоящими… Канту чудится, что в отражении стихшей воды он видит вместо собственного лица чужое. Яркая улыбка сияет, прыгая бликами по песчаному дну. Игривые искорки в тёмных глазах вспыхивают жарким желанием, делая мягкий прищур дьявольски притягивающим. Хочется погладить покрытые жемчужными капельками щёки. Поцеловать мерцающие под аквамариновой толщей губы, слизывая солёную влагу и ощупывая их манящую мягкость. — Позволишь? — тихо вопрошает незнакомец. Голос по-прежнему печален. Но в самой его бездонной глубине звенит… надежда… Кант медленно склоняется к воде. Ничего не слышит. Ничего не видит, кроме лица, смотрящего на него. Но когда кожи касается первая капля, губы обжигает поцелуй, пропитанный слезой. Он нежный и грубый. Причиняющий боль и исцеляющий душу. Лунным серпом рассекающий сокрытые болезненные воспоминания и стирающий их до последнего истошного крика, оставляя в голове пустоту. Кант окончательно теряется в чувствах. Он чувствует всё. Но не может понять ни одну ощущаемую им эмоцию. Наверно, так бывает, когда… касаешься… морской бездны. — Ты так искренен. Твоя доброта сильнее страха. Ты осмелился забрать мою печаль… — Кто ты? Скажи! — Канту не страшно. Он лежит на остывающем песке. Алое солнце скрывается за горизонтом. А обнажённое тело ласкают тёплые волны и горячие руки прекрасного создания, наклонившегося к его приоткрытым губам. — Я — дух морской бездны! — жжёт кожу судорожный выдох. — Довелось мне видеть рождение и смерть множества миров. Некоторые из них служат мне покоями…, — снова мягкий поцелуй, и соль остаётся на губах горчащей грустью чужого одиночества. — Бессмертие — страшное проклятие. Живёшь, скитаясь по сменяющимся эпохам, ожидая очередную чуждую смерть. И возрождение. Так до бесконечности, по кругу. Я так хотел почувствовать хоть что-то. Но только одиночество тревожило мою бескрайнюю Судьбу. И вдруг… ты…, — язык проходится по шее любующимся касанием, вылизывая и наслаждаясь ощущением участившегося пульса. — Твоё отчаяние горьким было. Твоё желание жить слабело с каждым вздохом. Твой крик звенел в ушах мирскою скорбью. Ты умирал — и мир оплакивал тебя. Я спас тебя тогда, а ты в награду закрылся щитом страха от меня, — Кант смотрит в подёрнутые тоской глаза. Смахивает с побледневших щёк слезинки и ласковым поцелуем просит продолжать. — Шли годы, а я всё по тебе скорбел. Желал, чтобы однажды ты пожалел меня. И вот, неужели чудо! — парень смеётся наигранной театральности эмоций древнего существа. — Мой нежный, тебе хочется любви. Я готов дать её тебе, — Кант сам притягивает ближе, целует голодно и властно. Создание трепещет изумлённо, не ожидая… явного ответа. Но с каждым жарким поцелуем пухлых уст всё больше верит в… истинность мгновения, выдыхая тихие стоны в чужие вздохи. Крепче сжимает в объятиях мускулистое и в то же время до дрожи хрупкое тело, опаляя кожу лихорадочным жаром. Короткими поцелуями прослеживает россыпь рисунков, изучая языком каждую плавную линию. Теребит возбуждённо стоящие горошины, слушая хриплые вскрики, и облизывает, горячо посасывая и заигрывая с серебряными колечками, создавая контраст льда и пламени. Замирает, глядя на покачивающийся твёрдый член с украшающими его горделивую длину венками. — Красивый…, — Кант усмехается смущению, прозвучавшему в голосе тихим свистом. — Грозное море смущается. Кажется, я видел всё! — парень хихикает, пальцами разглаживая хмурые морщинки на лбу чудесного создания. — Если для тебя это слишком, давай просто… пообнимаемся… — Но… я… хочу… попробовать…, — звучит неуверенно, стыдливо, но жажда в каждом звуке заставляет горло пересохнуть. — Тогда смелее! — с улыбкой подбадривает Кант. — Я в полном твоём распоряжении. Почему-то всё происходящее ощущается… правильным. Прохладные пальцы, терпко пахнущие солью и водорослями, правильно проникают внутрь, медленно разминая стеночки. Кажутся необходимостью глубокие поцелуи на губах, терзающие, не дающие вздохнуть, укусы, покрывающие грудь и очерчивающие изящные линии морского змея, опоясавшего низ живота и бёдра. Море шелестит вечную балладу о любви, омывая и согревая разлёгшееся под её властелином тело, жаждущее большего… Кант выдыхает, когда его утягивают в набегающую волну. Ощущает, что его ноги сжимают твёрдые бока. Широкие ладони впечатываются в кожу до синяков, прижимая вскинутые в нетерпении бёдра теснее. Парень чувствует крупную головку, постепенно погружающуюся в него, и ошеломлённо стонет, когда не ощущает ничего, кроме нарастающей наполненности. Чужие бёдра неспешно толкаются, входя до конца. На губах теряется поцелуй слезы, и на груди расцветает новый укус, клеймом обжёгший распалённую ласками кожу. Они не двигаются. Смотрят друг другу в глаза, видя в них отражение обоюдного сумасшествия. Вечного и только что родившегося. Понимают, что отныне не смогут отпустить. Одиночество одного и бессильный страх другого превращаются в гармонию, которую никому не подвластно нарушить. — У каждого человека на земле есть имя! — сквозь первые толчки и прерывистые стоны шепчет прекрасное создание, оставляя на дрожащих губах жалящие поцелуи. Вода плескается под их сплетёнными телами, распыляя по ним блестящие брызги. Длинные ноги сжимают всё сильнее, упираясь пятками в ягодицы. Кант вминается в окружившее его всего тело, подмахивая усилившимся ударам и постанывая в поцелуи, забирая все жаркие слова. — Подари мне имя, Кант… Волны становятся выше, образуя вокруг них сияющие стены. Кант видит сквозь алую пелену наслаждения полчища затонувших кораблей, покрытые зеленью города и бродящие по улочкам тени былых времён. Он хочет прогуляться по загадочным чертогам величественного моря. Рядом с тем, кто избрал его… Своим… Кант запрокидывает голову, смотря в небо. Звёзды на нём отливают слепящей белизной. Прям как соль и пена, обнимающая их плечи. Как морская пучина, скрывающая от непрошеных глаз. Улыбнувшись, парень целует чудо морское с испепеляющей нежностью. Сжимает его со всей силой, зовя за собой в их общую пропасть. И говорит, забывая дышать: — Я с тобой, мой чудесный Байсон. За тобой… И волны… смыкаются над ними, закрывая звёздное небо…

Так, великий страх обернулся великим счастьем…