Подарок для Моти

             Отец пришёл с работы как-то слишком рано. Часов в шесть.       Слышу, возится на кухне. Зашумела кофемашина. Пискнула микроволновка. Интересно, он ко мне хотя бы зайдёт? Бывало, что мы виделись только утром, когда он отвозил меня в школу. А вечером даже не пересекались: я у себя, он либо приходит почти ночью, либо на своём ноутбуке что-то делает.       Всё-таки зашёл минут через пятнадцать. В руке большой кусок торта, который отец уплетает, наклонившись над тарелкой. Осмотрелся. Заглянул через плечо на мои рисунки. Помотал головой, явно с неодобрением. Уселся на диван.       — Откуда торт?       — Тётя Миля Гурбанова подарила.       — Хм… вкусно. Значит, вы с Рустамом помирились?       — Нет.       — Что с лицом?       — Мячом на физре прилетело.       — Странные у вас мячи. Я что хочу сказать… собирайся. Я тебе подарок приготовил.       — Куда мы поедем? В магазин? Или в ресторан?       — Собирайся, увидишь. — Он встал и затолкал остаток торта в рот.       — От того, куда мы поедем, зависит, что надевать надо.       — Фсё раффно. — Отец направился из комнаты, остановился, облизал пальцы и сказал: — Только не ту херню с уткой! И не этот идиотизм с уродом. Выходим через пять минут.       «Херня с уткой» — моё любимое светло-серое худи с аппликацией как бы резинового утёнка и надписью УТЬКА. Яська подарила в прошлом году на день рождения. «Идиотизм с уродом» — это чёрная футболка с прикольным Веномом на всё пузо, где он язык вытащил, и тот розовенькой тряпочкой болтается почти до колен. Я сам купил на сэкономленное и даже опробовал на физре. За что и получил двойку. Тупо за футболку.       Я надел джинсы и скромную серую толстовку с галочкой Nike. Сойдёт для любой движухи! Что-то мне подсказывало, что поедем в боулинг. У отца там какой-то капитал вложен.              Всю дорогу чувствовал, что отец уходит от разговоров. Сначала он врубил музыку на громкую. Потом нарочито долго базарил с кем-то по телефону. Потом вдруг завёл волынку про институты, про «таможенное дело», про то, что у меня есть козырь — английский язык. Короче, напряжение возрастало. Тем более что мчались куда-то за город. Проехали всевозможные развлекательные места, включая боулинг.       Остановились почти на исходе города, прям на краешке. Заведение с чудным названием «Majestic мотель» — длинное кирпичное здание в три этажа с неоновой, эпилептически мигающей вывеской. Отец посмотрел на часы. Мучительно выдохнул, вынул из кармана ключ с головкой в виде звёздочки.       — Держи. Номер шестнадцать. Зовут Катя. У тебя вся ночь, до девяти утра.       — Э-э-э?       — Двигай!       — Пап, но… — На меня нашёл какой-то бздун. В башке вмиг всё отсырело и затихло.       — Тебе восемнадцать. Поверь, я знаю, что это такое. Она девушка опытная, всему научит, болтать не станет… — И он нерешительно подтолкнул меня на выход.       — Но пап…       — За всё заплачено. Иди сразу же налево, не заходи внутрь, там бар и магазинчик. Тебе по лесенке на второй этаж, коридор, ну и номер шестнадцать. Тебя ждут.       — Это и есть твой подарок? — Я скрестил руки, показывая всем видом, что не пойду. — Мне это не нужно!       — Нужно! Нужно становиться уже мужиком. Будет опыт — будешь уверен в себе. Значит, и отстанут от тебя всякие мудилы. Да и вообще, просто уже пора. Двигай! — Отец дотянулся до ручки, открыл и толкнул меня более категорично. Добавил тише: — Не нужно ему… Это мне нужно.       Сначала я тихонько постучал по двери. Никто не ответил. Может, не туда? Нет, номер шестнадцать. Вспомнил про ключ. Вставил в скважину и осторожно провернул, как будто шкатулку с секретом. Что, если не заходить? Я оглянулся, в окне коридора отчетливо видна машина отца, да и сам он — опустил стекло, курит. Он что, караулить меня собирается? Бли-и-ин.       Вдруг дверь шестнадцатого номера резко распахнулась.       — И долго ты тут будешь стоять?       На меня смотрела симпатичная молодая женщина, максимум лет тридцать… Волосы аккуратной шапочкой неестественно красного цвета. Жирно обведённые чёрным глаза. Короткое струящееся алое платье, больше похожее на нижнее бельё с тоненькими бретельками и чёрной кружевной каймой по низу. На плече — примитивная татуировка, какой-то цветок типа пиона.       — И? Заходим или в гляделки играем? — Голос у неё низкий, хрипловатый.       — За-заходим, — проблеял я. Но всё равно стоял как дурак. Ведь она не пропускала, стояла, перекрывая вход…       — М-да… Тяжёлый случай… — Она двумя пальчиками ухватилась за мою толстовку и потянула меня в комнату. — Значит, тебя зовут Матвей?       Я кивнул. Хотя вряд ли она видела и вряд ли нуждалась в подтверждении. Она развернула меня и толкнула… Я приземлился на жёсткий матрас. Кровать широкая, белье почему-то чёрное, прямо наверху зеркало. На меня смотрел я же… испуганный, жалкий, с открытым ртом.       — Что ж, раздевайся. Или ты хочешь, чтобы я раздела тебя?       — Я-а-а н-н-не знаю…       Я попятился.       — Давай-ка кроссовки сними для начала, не лезь в обуви на постель!       Она безразлично смотрела на ничтожного клиента, хотя её поза — руки на пояс и вздёрнутый подбородок — выдавала какое-то превосходство, что ли. Зацепив кроссовок о кроссовок, я стянул обувь и уже более прытко отполз почти на другой край кровати.       — Меня зовут Катя. Давай уточним — чего бы ты хотел?       Катя неким кошачьим движением оказалась на кровати, протянула руку и положила ладонью на моё колено.       — Я-а… не знаю. Ничего не хотел.       И я уставился на её длинные чёрные ногти. Рука двинулась вперёд по направлению к паху. Я следил за ней с ужасом, как за змеёй. Только не смотреть ей в лицо, только не в лицо! Я был уверен, что Катя усмехается, что никакая маска профессионалки не скроет её презрение и, может, даже брезгливость ко мне.       Рука добралась до паха. В паху всё сжалось.       Но Катя всего лишь проникла под толстовку к застёжке джинсов. Умело одной рукой отстегнула пуговицу и потянула собачку…       — Совсем не страшно, — прошептала Катя и подвинулась ко мне ближе. — Раздевайся!       Я зажмурился и героически стащил с себя толстовку, стал её зачем-то аккуратно складывать, хотя обычно просто бросаю на спинку стула. Катя вырвала её у меня и швырнула куда-то к окну.       — Молоде-е-ец, теперь джинсы…       Я по-прежнему старался не смотреть на девушку. Будь что будет, к врачам тоже не всегда приятно ходить, потерплю! Задвигал булками и стащил штаны. Катя их тоже отправила в полёт. Теперь, наверное, носки надо снимать? Как-то смешно я буду выглядеть в них. Блин, носки вдобавок с рисунком: по чёрному фону красные перчики раскиданы. Я со злостью скинул эти чёртовы перчики и сам запульнул их в сторону двери.       — Хм, ну а самый важный перчик я освобожу сама.       Катя вдруг толкнула меня в грудь, и я упал на подушку. Она же опять как кошка легко и метко запрыгнула на меня, мои голые колени и бёдра оказались в плену гладкого горячего тела. Тёплый запах цветочных духов и каких-то восточных специй накрыл и заполнил всё вокруг. Я сжал руки в кулаки и ещё крепче зажмурился. Её дыхание на моих скулах и подбородке, что-то мокрое и мягкое на шее, ещё ниже на груди… Лёгкий и щекотный след волос… Мама! Она зубами прихватила сосок. Потом её ладони стали гладить мои бока, руки, живот… А-а-а — забрались под резинку труханов! Я не смог сдержаться, дёрнулся, схватился за её руки, у меня вырвалось почти в истерике:       — Не надо! Я не смогу! Я не хочу!       Ну и пришлось открыть глаза, наконец посмотреть на девушку… Она была раздражена, как, бывает, бесит противная муха, от которой отделаться невозможно. И эта муха — я. Катя, зло прищурившись, взирала на меня, как бы что-то прикидывая и оценивая… И тут я добавил, видимо, главный аргумент:       — Я не хочу этого с кем-то вроде тебя…       — Знаешь что, мальчик, — процедила она, — пиздуй отсюда!       И стала выпихивать меня с кровати, погнала к выходу, вытолкнула вон и смачно хлопнула дверью!              И вот я в холодном, слава богу, пустом коридоре, один, в трусах. Оглянулся на окно: чёрт, отец всё ещё несёт караул в машине. Снизу доносились приглушённые звуки разудалой музыки. Что делать?       Вдруг дверь шестнадцатого номера распахнулась, и в меня полетела серая толстовка. Бах — и опять я один.       Снова открылась, и кроссовки, сделав синхронно кульбит, упали почти рядом с противоположной стеной.       Следующим из комнаты вырвался один носок.       Так, надо быть готовым…       Когда в очередной раз дверь открылась и в меня полетел второй носок, мне удалось вставить ногу и втиснуться между дверью и косяком.       — Пожалуйста, пожалуйста… — почти плаксиво залепетал я, — я не хотел вас обидеть! Я никогда этого не делал. Я просто не такой, я не могу…       — Вот сопляк!       — Пожалуйста, разрешите мне побыть у вас, я не могу вернуться сейчас, отец… Я знаю, что отец заплатил деньги…       — Я ему верну! Я честная, хотя и блядь!       И Катя сильнее толкнула дверь, пытаясь выдавить меня в коридор.       — Не нужно возвращать, я вам ещё дам денег, у меня есть.       — Вот ещё!       — Просто помогите мне. Хотя бы сегодня! В день рождения…       Толкание двери прекратилось.       — У тебя день рождения?       — Да… И вы — мой подарок от отца. Простите…       — И сколько тебе?       — Восемнадцать…       — Пиздишь ведь?       — Не пиз… не пиздз… ж… Честно!       — Вот же сука-блядь…       И Катя ослабила схватку за дверь. Я чуть не упал внутрь комнаты. На цыпочках сгонял за кроссами, юркнул в номер и выразительно застыл в обнимку с одеждой при входе.              Катя оглядела меня, хмыкнула, закатила глаза, типа «убожище какое-то!». Села в единственное кресло, ноги крест-накрест. Взяла со столика сигареты и зажигалку, прикурила, прикрыла глаза, как будто о чём-то раздумывала. Выпустила длинной струёй дым. Вновь взглянула на меня, вновь закатила глаза и вздохнула. Дотянулась до телефонной трубки, что находилась рядом с унылым пейзажем, больше походившим на грязное пятно в раме. Потыкала ногтем по кнопкам.       — Ритуль! Отправь ко мне бутылочку винца… Не-не, этого нам нельзя, мы ещё маленькие! Какого-нибудь поприличнее. — Даже я услышал, что на том конце провода заржали. — И ещё, там у вас были пироженки корзиночки, и пару бутеров… С чем? Давай с рыбой, если они свежие, конечно! — Телефонная Ритуля что-то протараторила. — Ты ж меня знаешь! И вот что, чек отбей, и на площадке стоит «крузак» чёрный, там мужик, он оплатит. Ты просто скажи ему, что от меня… Не ссы, он там для этого и стоит. Ну ждём тогда! — И со стуком припечатала трубку к платформе. Посмотрела на меня и опять вздохнула: — Отомри уже, горемычный!       И действительно, всё это время непутёвый клиент как вкопанный стоял, подпирая собой дверь и прижимая к телу шмотки. Надо слушаться: я оставил кроссы у порога, влез в толстовку, сел на кровать и прикрыл свои голые ноги покрывалом.       — Что с тобой не так? Что значит «я не такой»? — Катя грозно сдвинула брови. — И папашка твой говорил, что ты с ебанцой…       — Так и говорил? — Я не поверил.       — Ну или что-то типа того говорил. — Она покрутила рукой. — Говорил, что обижают тебя, смеются из-за неопытности и стеснительности.       — Не из-за стеснительности. Я пытался отцу сказать, что я не такой, как все. А он отмахивался: «Это обычная тупая подростковая придурь». Дескать, всё пройдёт, ходи в качалку, приглашай друзей, не ной, не сиди дома, иди погуляй… И всё в этом духе.       — Может, он прав?       Я помотал головой:       — Это не пройдёт.       Вдруг в дверь громко стукнули два раза, и она сразу распахнулась. Здоровая рыжая тётка в малюсеньком белом фартучке на цветастом плюшевом барельефе бёдер держала в одной руке бутылку вина, в другой — подносик, закрытый пищевой плёнкой.       — Прибыло подкрепление в царство разврата! — неожиданно тонким голосом провозгласила она, протопала к маленькому столику и поставила там «угощение». Чуть наклонилась к Кате и типа прошептала: — С мужиком всё норм, заплатил и не крякнул! — И мелко захихикала.       — Спасибо, Ритуль.       — Всё, удаляюсь! — Ритуля игриво задела меня по носу и, виляя широким задом, выперлась вон.              — О! Шираз, нормальное вино, чилийское.       Катя звонко щёлкнула по винному стеклу ногтями и засуетилась. Из ящика в столике достала штопор и два низких пузатеньких бокала. Лихо откупорила бутылку, раздала несколько бульков в каждый бокал, протянула мне один. Торжественно сняла плёнку с подносика, освобождая еду.       — Жрать хочу!       Схватила бутерброд с розовой рыбой и кусочком лимона, жадно откусила. Развернулась ко мне. Торжественно подняла бокал и, по-моему, впервые мне улыбнулась:       — Ну что, именинник! Или как тебя обычно все называют? Матвей?       — Нет. Обычно — Мотя.       — Фу-у-у… Это не очень звучит.       — Или сладеньким…       — Ещё отстойней.       — Или просто педиком…       Улыбка криво сползла с её лица.       — Давай-ка выпьем за тебя. Надеюсь, это-то ты делал раньше? И не ври, что впервые вино пробуешь!       — Не впервые…       — Аллилуйя! Чин-чин! — Катя звякнула о мой бокал.       Вино, терпкое, но не кислое, ударило в голову почти сразу. Наверное, я много отхлебнул.       — То, что ты Мотя, — логично. Сладенький… Так, это очевидно: глазищи вон какие, волосики вьются, реснички загибаются, ямочка на подбородке. — Она дотянулась до моего лица и погладила пальцем эту блядскую ямочку. — А вот про педика поподробнее! Давай-давай, рассказывай, раз трахаться отказываешься! И допивай!