Подарок для Моти

             — …Хм… И никогда даже не обжимался с девчонками?       Я вновь помотал головой. Валяние с Яськой и даже ночь с ней под одним одеялом не в счёт. Обнимашки и обжималки — это разное.       — А перчик, что в штанах, в рабочем состоянии?       Я покраснел и кивнул.       — Значит, дрочишь? И каков этот светлый образ, что ты обрызгиваешь?       Щёки загорелись. Я пожал плечами — как бы правду сказал. Нет никакого образа, ни светлого, ни грязного.       — Ну, хотя бы «эм» или «жо»?       Я вновь пожал плечами, теперь уже лгал. Наверняка выглядел жалко.       — Ну ты трудный! Может, ты… как это… сексофоб? Мне — а я ебать, видимо, волшебница в этих делах — однажды привели парня. — Она допила свой бокал и плеснула ещё. — Ну как парня… Ему поди лет двадцать семь было. Такой подкачанный, чистенький, чернобровый, синеглазый, бородка пуговкой здесь. — Она ткнула пальцем под губой. — Кароч, как и тебя, его пригнал папуля. Парень боялся секса. Что в головах у людей? Он секса боится до тошноты, так что за жопу его не ущипнуть, а они его не к врачу какому-нибудь, а ко мне, блядь, к волшебнице! Сначала пороли до кровавых соплей за дрочево в детстве, а потом…       — Меня не пороли, — поспешил вставить я. — Я и вправду педик…       — Хм, значит, всё-таки «эм»?       Пришлось кивнуть.       — И, значит, я грёбаная волшебница? — Катя ножом как магической палочкой что-то нарисовала в воздухе.       — Я… я вообще не задумывался над этим. Я даже кого-то обзывал пидорасом. Пока… Пока… — Меня прорвало. Как она это сделала? Грёбаная волшебница? — У меня друг есть… был… Рустам. Налей мне ещё… Спасибо. Он… Да нет, не он виноват. Я был слишком привязан к нему. Куда он, туда и я. Он в драмкружок, и я туда же. Он в поход с реконструкторами. И я с ним. Он решил петь в группе, и я… Им нужен был барабанщик. Группа «Руст». И я уговорил отца купить пэд… Это такой тренировочный круг с резиновой обёрткой. Папа купил и верхний с метрономом, и нижний, и палочки с насадками… Я даже увлёкся. Прошлым летом мы были в «PRОАрте» — лагерь такой, творческий. Уже на второй день это случилось…       — Закусывай бутером! А то развезёт тебя. Чок!       — Фкуфно…       — И что на второй день?       — Сначала днём были всякие игры на сплочение. И мы всё время оказывались то в паре, то в одной куче, тёрлись друг о друга, носились, падали… Вечером решили не ходить на дискотеку, остались в номере. И тут Рустик неожиданно предложил посмотреть порнушку на ноутбуке. Не то чтобы это было странным или впервые, но вдвоём, валяясь на кровати в одних трусах… Короче, фильм был про свингеров. Пипец противный. Естественно, Руст руку в трусы, я тоже, пыхтим… Только у меня ничего не получалось. Думал, просто подыграю. И вдруг эти самые свингеры поменялись не тёлками, мужик стал лизаться с мужиком, а девка — с девкой. И так они это делали… вкусно. Меня аж назад откинуло. В общем, когда я выдохнул и, довольный, открыл глаза, рядом лежал Рустик, опёрся так на руку и смотрел на меня прищурившись. Говорит мне: «Тебе ведь именно парни понравились?» Я что-то отрицательное промычал в ответ. А он вдруг: «Мне тоже!» И рукой проводит мне по лицу, мнет губы, потом шею, грудь, живот. Тогда уже я не выдержал, схватил его за плечи, толкнул на спину и стал целовать. Как умел. И как хотел. Как давно хотел. Но ты не подумай, он же отвечал, и он, я считаю, первый начал…       — Хм, а какая разница, кто первый? Было кайфово? — Катя долила в мой бокал рубинового ароматного вина. — Последнее… Надо взять ещё.       — Было кайфово…       То ли от вина, то ли от неожиданного каминг-аута в голове закружились те самые образы, эмоции, чувства, которые казались теперь такими далёкими и затёртыми. Как дня три только целовались взахлёб за закрытой дверью своего номера, сжимали неловко друг друга в объятиях. Как потом передёргивали, отвернувшись в противоположные стороны. Как каждое утро на радиаторе вывешивались наши постиранные трусы как флаги полной обкончательной капитуляции. Причём мы совсем не говорили об этом, не говорили и во время «этого». Днём вообще старались не пересекаться, не договариваясь записались на разные мастер-классы, избегали оказываться в одних командах и даже в столовке садились порознь. Как потом я зашёл в душ, когда Рустик там был, уверенно так шагнул в кабинку, и он не был против. Его мягкая, чуть солоноватая кожа, упругие мышцы, пульсирующее тепло на шее, ямочки на пояснице, судорожно сжимающиеся ягодицы… И труселя реже стали появляться на батарее.       — И? Как далеко вы зашли? — оборвала моё погружение в недавнее прошлое Катя.       — Э-э-э… недалеко… — проблеял я какую-то ерунду.       — Мило! — Она усмехнулась. — Тогда так спрошу: как глубоко вы зашли?       Я испуганно потряс головой и что-то жалкое промычал типа «н-н-нмн-не».       — Ясно, до анала дело не дошло.       Я опять помотал башкой.       — А до орала?       — Не! Мы только руками! — Я выпучил глаза, как будто так правдоподобнее.       — А почему? Я поняла, что вы вдвоём в номере были, замок щёлк — и экспериментируйте себе на здоровье! Или кто-то зассал?       — Думаю, оба… — кивнул я.       — Погоди, это было прошлым летом?       — Да, в августе.       — Рустик твой свинтил, а тебе сейчас и продолжить не с кем? Так?       — Не так. Никуда он не свинтил. Я ж говорю, он мой одноклассник! — и почти шёпотом: — И я уже ничего не хочу продолжать…       — Интересненько. Ты куришь? — Она резко поменяла тему.       Я помотал головой.       — А я курю! Пошли на воздух, тут нельзя, датчики какие-то дюже чуйствительные: чуть что — пожарники, суки бдительные, прикатывают! — Катя соскочила с кресла и стала надевать сапоги с огромными каблуками на голые ноги.       — Не пожарники, а пожарные… — пробубнил я.       — Что ты говоришь? Штаны надень, чтоб жопу не отморозить! — Сама она поверх то ли платья, то ли сорочки накинула короткую чёрную стёганую куртку. Сунула в карман телефон, зажигалку и взяла из пачки одну Pall Mall, тяжело вздохнула и вытащила вторую. — Погнали!       И махнула мне рукой.              И как девушки ходят на таких каблучищах? Катя даже не шла, а как будто вальсировала, цокая по гулкому убогому коридору, что-то мурлыча и мотая на пальце ключ с брелоком «16». Я семенил за ней в сторону, противоположную от входа. Заметил, что свет сочился только из одного номера, оттуда же исходил бодрый звук телевизора с небодрыми новостями. Катя, выдав очередное па, развернулась в конце коридора, подмигнула мне и исчезла за нелепым искусственным кипарисом, пылящимся в углу. Я обнаружил там узкий тёмный проход, пошёл за цоканьем, потом скрежет — и ночной весенний аромат сырости, силуэт Кати на фоне тусклого грязно-серого неба и чёрных угрюмых деревьев. Это был запасной выход.       Катя спустилась на несколько ступенек, как иллюзионист достала откуда-то сверху длинную картонку, положила её на ржавую площадку и уселась. Похлопала рядом с собой, типа «твоё место». Вытащила сигарету и прикурила. Откинулась, с наслаждением выдохнула струю почти белого дыма.       Я примостился рядом.       — Не заметил? Папик твой всё ещё там? — Она сигаретой показала куда-то за спину.       — Там. Я могу спросить?       — Валяй!       — А ты с моим отцом… это… спала?       Она вздёрнула короткие брови, обнажила зубы в какой-то фальшивой улыбке:       — А это для тебя важно, котик?       Я неопределённо пожал плечами.       — Такие, как он, со мной не спят… и даже не трахаются. Твой папуля из породы брезгливых, у него есть какая-то тёлка для траха, даже видела её однажды, красивая… Надеюсь, я тебя этим не травмировала? Ко мне он обратился через своего дружка. Мы с твоим папиком премило поболтали тут, в баре. У меня было ощущение, что его распирало от желания заглянуть в мою пасть, пересчитать пломбы, взять анализы на коклюш и свинку, удостовериться, что я не дерматитная, не вшивая, и хорошо бы, чтоб перхоти не было. Про тебя как про хрустальную вазу рассказывал, что ты такой светлый, такой хрупкий, аж страшно. Крутил кольцо на пальце, когда говорил.       Я сразу поверил. Отец действительно носит кольцо, которое ему кто-то важный подарил, на кольце выгравированы цифры. Когда нервничает, крутит его.       — Видимо, любит тебя. Говорил, что тебя бьют какие-то мудаки. Типа «мальчик неопытный, робкий, вот и терпит, страдает». Сам же он в шестнадцать перетрахал всё, что движется. Говорил, что виноват, что упустил, что типа жены-матери нет, так теперь всё по пизде… Сори… А что с матерью-то?       — Мне сказано было, что она умерла. Мне было четыре года.       — На могилу-то ходил?       — Нет. Более того, однажды в школу пришла какая-то старуха, ну как старуха… может, лет пятьдесят-шестьдесят… Она меня выцепила в гардеробе, сунула какие-то карамельки и фотки, понесла какой-то бред, что я её внучок. Что Аннушка — а так мать мою звали — никак не может со мной связаться и прочую фигню.       — Интересненько! И ты?       — Я? Я испугался, мелкий был, классе в пятом. Отцу сказал, он аж побелел… Фотки те разорвал. Сказал, чтобы я не разговаривал «с этой маразматичкой». Устроил скандал в школе, что типа никакого контроля, заходит кто хочет!       — И ты?       — А я стал выведывать. Но получалось плохо… Бабушка Лена сверкнула глазами и запретила мне вспоминать о маме. В инете нашёл только фотку, где моя мама была выпускницей двухсотой школы. Её одноклассники встречались, но её там не было…       — И какие выводы?       — Выводы? Да дурацкие выводы. На фотках я — младенец с соской и мама с папой счастливые. У мамы чёлка взбитая. Она как девочка рядом с папой. И ещё фотка, где мама со мной в песочнице, тоже с совочком… Думаю, что отец выгнал мать. Что-то она натворила. И для него она умерла, теперь он хочет, чтобы она и для меня умерла…       — Умненький мальчик. Ты только не зацикливайся на семейке своей. Их жизнь — это их жизнь. Ты же сам у себя единственный. — Катя запустила в небо дымовую струю и шаловливо скосила глаза на меня. — Знаешь, кто мои родичи?       — Кто?       — Мамуленция — училка английского языка. Капец, как её в школе боялись ребятки. Папá — какой-то французский хмырь, с которым мамочка замутила в Париже. Уверяет меня, что он знает о моём существовании, что даже что-то платил, что типа звал за бугор. А мама, видишь ли, берёзы да матрёшки полюбила и больше за границу ни ногой. Меня колбасило от всего этого. И ты знаешь, этот мой хранцузский бунт слишком далеко зашёл, поэтому тебе не советую.       — Чего не советуешь?       — Не советую от отца шкериться. Расскажи ему.       — Я не смогу! — Я обхватил свою бедовую голову.       — Погодь. — Катя пропикала какую-то невнятную мелодию вызова. — Ритуль! Подними ещё шираза, мы на чугунке сидим. Открой бутылку, а то тут нет штопора. Ага… За мой счёт.       — За мой! — ткнул её в бок я.       — За наш счёт. Ага… Не, не нужно бутеров. Ждём! — Она затушила окурок о чугунные перила. Сцепила пальцы в замок, вытянула руки над головой и выгнула спину. — Я правильно поняла, что этот твой летний мальчик бросил тебя?       Это, видимо, её особенность — скакать от темы к теме.       — Так получилось. Мы были неосторожны. Поначалу он приходил ко мне. Иногда целовались, когда случайно одни оказывались. И вот в конце сентября у нас был субботник, чистили парк за школой. И уже всё убрали, и мы с Рустиком пошли в подвал грабли и лопаты ставить. Короче, там мы и спалились… За нами одноклассник побежал с лопатой, что мы оставили. А там мы целуемся. Рустик его увидел первым, как оттолкнул меня! И заорал: «Ты пидор! Не трогай меня! Пидор! Пидор! Я всегда знал! Он накинулся на меня!» Это он про меня так… И этот придурок Мильх сразу поверил, что это я накинулся, а Руст тут не при делах… Ну и началось.       — Твой Рустик — ебливое ссыкло!       — Да, он испугался…       — И школота стала тебя травить?       Я кивнул.       — И он с ними?       Я кивнул.       — Он ещё поди и организатор?       Я кивнул.       — И ты никому правды не рассказал?       Я опустил голову.       — И кто ты после этого? Ты — благородное ссыкло!       Снизу топот. Громко дыша, поднималась Ритуля. Она сунула в руки Кате бутылку.       — И чего вы морозитесь? Стаканы не принесла! Восемьсот рэ.       — У меня есть, я переведу потом, — вякнул я.       — Вот и расчудесно, пойду, там, похоже, драка намечается. Бакланов опять припёрся не в духе. Зарыпается ко всем…       И мы вновь остались одни. Зато с бутылкой вина.              Катя сразу предложила жестом мне отпить. Я не отказался.       — Знаешь, до всего этого, — она неопределённо что-то нарисовала окурком в воздухе, — я училась на филфаке… Да-да. Вся эта текстология, фольклористика, языкознание… ямбы, дактили и амфибрахии. Работу писала по сопоставительному анализу по Булгакову… Так вот он сказал, что трусость — самый страшный порок. И это не про войну, где всем страшно. Это про жизнь. Твой Рустик струсил однажды, теперь ежедневно вынужден поддерживать свой сволочной образ, а ты ему ещё и помогаешь в этом!       — Ему было бы намного хуже, если бы всё открылось. У него семья восточная, сильно патриархальная. Это меня отец и пальцем не тронул ни разу, а его… Даже не знаю, что бы могло быть.       — Ой, всё! — Катя выбросила окурок и отобрала у меня бутылку. — Себя пожалей! Ты не знаешь, что было бы! Более того, ты не знаешь, как бы поступил этот третий, который вас застукал. Твой Рустик сразу не просто испугался, а предал тебя. Именно тебя он выставил педиком. А сам белый и пушистый! А теперь ещё и пи́здит тебя ни за что!       — Он не пи́здит! Он никогда не бил меня!       — О-о-о! — Катя закатила глаза, помотала головой и одними губами произнесла: «Идиот». Вслух же сказала другое: — Зато другие били! А он допускал все эти издевательства! Не удивлюсь, если ещё и тискал тебя где-нибудь в углу, слюни пускал на тебя, целоваться лез, сердечки присылал в инете… — И пауза на то, чтобы вылакать немаленькую такую дозу вина.       — Не присылал, — решил вставить я.       Она даже поперхнулась от моих слов и выпучила глаза:       — В смысле — остальное делал? Тискал, лез к тебе?       — Только пару раз такое было. — Я понимал, что звучит жалко, что опять защищаю Руста, что Катя права, но продолжал. — Один раз он поджидал в моём подъезде, я даже сказать ничего не успел. А второй раз в туалете, когда мы классом на Новый год ездили на базу. Все спали, я пошёл в тубзик, а он как будто караулил там. Запер дверь и просил прощения. Но я ему тогда всё высказал! Я внятно велел ему отъебаться от меня, сказал, что он мне противен, что не позволю больше касаться меня, что он урод, что…       Я не стал рассказывать, как это было взаправду. Как сначала целовались до головокружения. Каким незаметным и тихим было долгожданное «прости», да и то из-за выступившего засоса, а не из-за предательства. Как нерешительно я велел ему отвалить. Как прослезился в комнате под одеялом. И как именно после этого случая приспешники Гурбанова стали смелее, наглее, изобретательнее в травле меня.       Катя, выгнув в удивлении бровь, смотрела на меня. Стопудово считала меня тряпкой.       — Ты ещё скажи, что простил его. Или что любишь!       Я решительно потряс головой — нет!       — Не любишь, но пообжиматься с ним не прочь?       Осталось только горько вздохнуть…       — Ла-а-адно! Что я, собственно, пристала к тебе? — Она похлопала меня по спине, достала вторую сигарету и закурила. — Тут в стандартных-то отношениях через одного так, а в вашей гейской тусовке вообще найти кого-то достойного немыслимо!       — А ты в курсе всего, что в гейской тусовке?       — Пф-ф! Наши люди есть везде!       — Какие такие «наши люди»?       — Проститутки! У меня был друг Алёшенька — самая известная блядь города. Он начинал как раз с «Фифти-фифти», который закрыли на прошлой неделе, типа в рамках борьбы с развратом. Алёшенька, наверное, твоего возраста был, как продаваться начал. В первый раз — из чувства мести своему сволочуге любовнику, что кувыркался с мальчиком пару лет, а потом р-раз — и подженился, и сразу ребёночком обзавёлся, и пост в мэрии получил. И ведь не ответил за то, что развратил парня, ещё, считай, сопляка! В общем, Алёшенька очень быстро стал профи, так он про своих клиентов и ухажёров такое порассказывал! Одни уроды. Да и сам он сукой стал, начал тырить цацки у клиентов, таблетки продавать, пару девочек подставил, скандалил в том же «Фифти-фифти». Выглядел он, конечно, зашибись! Глазищи, улыбка голливудская, жопка-орех, ноги длинные, прикид всегда супер, дорого-богато. Короче, однажды его снял тот самый сволочуга!       — Его первый любовник? Как так?       — А вот так!       — Он его не узнал, что ли?       — Очень даже узнал! Это Алёшенька не знал, к кому едет. Тот его через Бекасова, известного решателя проблем, заказал. Напрямую-то, видать, зассал.       — И этот Алёшенька трахался с этим мужиком?       — А этого я не знаю. Бекасов тоже не знает, что и как там случилось… — Она вздохнула и отпила вина. — Алёшенька вышел в окно из того самого пентхауса. Но до этого всадил нож в глаз своему козлу, прямо по самую рукоять…       В груди что-то сдавило. Я взял у Кати бутылку и стал хлебать, как будто шираз способен растворить этот ком.       — Эй, эй! Не психуй! — У меня забрали вино. — Экономь напиток!       — А сколько ему было лет? — прохрипел я.       — Двадцать четыре, как мне сейчас. Это произошло год назад… Да не парься ты! Не все геи так кончают! Хочешь, познакомлю тебя с Веней Котовым, он универсал и хорошенький. Причём не за деньги ебётся, не из наших… пока. Прикольно будет: Котя и Мотя. Он, правда, сейчас типа замужем, — Катя сделала пальчиками кавычки, — очередная его любовь на всю жизнь — некий хозяин фитнес-клуба. Но скоро освободится, я его знаю. Котя — капризуля, но хотя бы добрый…       — Нет, не надо меня ни с кем знакомить.       — У-у-у… Вижу, ты приуныл. — Меня похлопали по спине. — Пойдём в номер! Займёмся чем-нибудь более весёлым.