Брюс Ли может

Никогда Вова не был таким живым, счастливым, истерзанным и потерянным, как в свой последний год до отправки в Афган. Штормило жутко. С Кащеем с утра были лучшими друзьями, под вечер чесались кулаки. Много тренировал: и молодняк, и свой возраст, ясно стало, что их подпирают, и надо себя показать. Даже спрашивал советов у тренера, как быть, что делать, рассказывал про парней, искал подход, крутили, как извлечь максимальный кпд. Тренер хвалил, жалел, что Вова не двинул по спортивной стезе, как-то раз даже сказал, что у него явная склонность: и добавил – дескать, у Кащея было так же: - Но это уже, конечно, материал отработанный. О его возвращении и о том, что они видятся почти каждый день, Вова не упоминал. В боксерской секции Кащей был живым примером: - Учитесь на чужих ошибках, щеглы, свои потом будет не исправить. Как-то раз, вынося мусор, Вова увидел в баке деревянный ящик из-под овощей, а в нем кубки и ленточки. Точно знал, чьи это. Колебался минуту, не вытащить ли, но в помойку лезть было западло, а кроме того – Вове было досадно. Он ждал Кащея на ринге. Ждал его голоса, его команд, его оценки, в конце концов. Ждал признания. Вова для универсамовских теперь был совсем, как он для мелкоты с бокса. Вова не забыл, он учился, старался, он говорил те же слова, показывал те же коронки и обманки, держался его золотого правила – до первой крови, даже если пошла жара и пацаны готовы рвать (особенно, когда готовы рвать). Настаивал, чтоб жали руки. И радовался, как на всесоюзных, когда они налетали. Но Кащей настойчиво, всем своим видом теперь показывал, что это ерунда и накипь, что взрослым людям этим заниматься стыдно, дела не делаются на коробке и даже в замесе, дела делаются там, где есть деньги и имена: впрочем, если Вове по сердцу щенячья возня – то, конечно, пусть развлекается. Вова бросил ящик с его наградами там, где нашел, но вернулся через полчаса и бежал через двор бегом, потому что вдруг испугался, что ящика на месте уже не будет. Забрал себе его серебро, и с неделю носил в заднем кармане. Потом повесил к своим медалям, ни Маратка, ни отец с Дилярой, конечно, не заметили, что награда чужая, а в гости к нему Кащей не заходил. Распределенье сил в группировке сложилось такое: Адидас – боевое крыло и со всех сторон маршал победы, Кащей – выходит, дипкорпус. Вову эта дипломатия сильно напрягала, он вообще бы не шился с ворами, но после того, как их конфликт с Кинопленкой неуправляемо эскалировал, а на Сивуху в подъезде прыгнул с топором их середняк и так неудачно исполнил, что зарубил Сивухе соседа, приключилось жестокое месилово прямо в кинотеатре Чайка, посреди сторонних лиц. Началось с того, что несколько ребят, скорлупа и середняк, пошли на сеанс и там получили неприятное «здрасте». Заметили, что подтягивается народ. Послали Турбо бегом за подмогой. Ожидалось, что замес начнется после кино, но силы противника шугнулись, когда Вова подлетел с подкреплением, и съебались внутрь. Вова видел, что дежурный мент оперативно оттуда дернул, и понял, что ждать конца сеанса нельзя. Действительно, когда зашли, в зале уже было черти что. Парнишка с Универсама залетел на больничку с разбитым черепом, и больше к ним не возвращался. Было много сломанных костей. Пострадала какая-то женщина: как оказалось, мать «грязевского» авторитета, пришла с младшими детьми. Чтоб в зале были дети, Вова не помнил, говорил себе, что ни за что бы не командовал перекрыть выход, если б знал. Менты подтянулись быстро, и случилось большое принималово. А на сладкое, убили гостя из Тольятти, который гулял подружку. У него были дела с «жилковским» Хайдером, в город он приехал на переговоры, и недовольны по итогу остались все. Хуже всего было то, что совершенно не понимали, кто убивал и когда. Потянулось следствие. На улице вину не хотел признавать никто. По итогу Кащею пришлось общаться со смотрящим по городу, чтоб обойтись без войны на три фронта. Необходимость этой операции Вова с сопротивлением, но признавал. Признавал ее и Сивуха. Последствия были простые: дипломатия стоила дорого, и взнос «на общее», который раньше шел в последнюю очередь и чисто символически, вырос дважды: сначала в доле (отдаем треть), потом – в сумме (треть взносов с возрастов получилась совсем не солидная, и Кащей обмолвился, что нужно добавить). Тут уперся и Сивуха. - Родной, ты нас без штанов оставишь. - Да ладно нас – Сивуха Вову прервал немедленно: - Не «ладно». Вова не сдался. - Ладно нас – пацаны сюда приходят, потому что им идти некуда, у них дырки по карманам, чо мы, своих трясти будем, чтоб уголовников кормить? - А нет у тебя ощущения, что может тогда пацанам поднимать начать пора, чтоб и волки сыты, и твои сиротки бедные? - Ты уже поднялся, капиталист, золотая шапка получилась – - И я тебе хочу сказать, на нулях пиздец как прохладно первый год сидеть было. Ты чо думаешь, вы заговоренные? С вами не будет такого никогда? - Может, и не будет. - Это для них же делается, Робин Гуд херов – - Мы один раз помощи попросили, теперь по гроб жизни в должниках. Это ж чистая разводка – - Есть законы, по которым делаются дела, их не нам с тобой двигать. - Я под ментовский закон не подписывался. С хера ли мне под воров твоих ложиться? - Это чо, ты решаешь, что ли? - А кто за меня будет решать? - Вовочка, солнце светит, птички поют, планета вертится, никто тебя не спрашивает. Можешь, конечно, против ветра ссать, только обольет сверху до низу. Сивуха поднял руку. Кащей курил одну за другой, заметно нервничал. У Вовы жгло в груди: все это переживалось как предательство. Дело было не в бабках. Даже не в перетягивании каната между ними двумя посреди Универсама. Просто Кащей выбрал сторону, и это была сторона совсем другая, а то, чем они были, пока он не ушел, то, во что Вова верил, что стало его частью, что невозможно уже было вырвать и разменять, он запросто перечеркнул. Избавиться от него в себе Вова не мог, даже когда ни о чем другом не мечтал. А ему, выходит, все далось легко и незаметно, если вообще когда-нибудь те времена для него чего-то стоили. Если Вова не выдумал его с нуля. - Это все разговоры интересные, но бабок нет. Воровать наши пацаны толком не умеют – - И учиться им нехуй. - Вов, не газуй. - А у нас чо, каким-то образом статья за разбой по рыцарскому кодексу движется, а остальное западло? Или по-твоему за нее сроки меньше? - Мы улицу воспитываем. А не преступников. Тут Вова сам мгновенно понял, что перегнул, и на него уставились две пары глаз в том смысле, чтоб он шел нахер. Вова даже спорить не стал. А Кащей, перестав рвать глотку, сказал спокойно и даже как-то виновато: - Две сотки до конца месяца надо собрать. - Давай точнее математику. Первое число во вторник, ты за неделю две сотки хочешь? Кащей кивнул, без куража. - Найдешь способы, конечно, подписывай. Я пока не вижу. Сутки Кащей думал. Потом, под вечер, когда качалка опустела, принес бутылку и позвал Сивуху с Вовой в подсобку. - На Тукаева ж пидоры еще собираются? Вова понятия не имел, где собираются пидоры. К его удивлению, Сивуха пропустил рюмку и кивнул. - Но на Тукаева-то – на Тукаева. - Ну и пидоры – не торговая точка, по понятиям не поделишь. Если вообще кто-то их трясет сейчас. По-моему, тукаевские делают вид, что по их чистой земле вафлеры не ходят. - Хочешь пощипать? - Ментов звать никто не будет. Опять же, клиент с шансами при бабках. Почему так, Вова тоже сперва не понял. От того, что Кащей был в принципе в курсе каким-то боком за пидорскую флору и фауну, Вову накрыло тревожное мрачное напряжение. Кащей взглянул ему в глаза. - Только аккуратно надо, если один раз шумно налететь, спугнем надолго весь курятник. По-хорошему, тут вылавливать надо, когда ныкаться идут, и потом просто щелкать и в сортир складывать, чтобы тихо. Сивуха спросил: - Сколько тебе нужно человек? Кащей смотрел на Вову, не отрываясь. Вова не мог толком определить, что это был за взгляд. Не извиняющийся, не виноватый, так Кащей на него не смотрел никогда, и бывали дни, когда Вову эта неспособность чувствовать вину доводила до осатанения. Но теперь в его красивых, словно из кино, глазах было какое-то странное беспокойство, как будто он пытался с Вовой договориться – о чем-то, чего вслух не произносилось. - Трое на шухер от Тукаевских, по площади. Еще трое в работу, с нами двумя. И одного покрутиться на пятаке, чтоб отмашку давал. Только самый спокойный нужен, чтоб не газанул раньше времени. И по возможности самый приличный, но шмот, допустим, мы ему соберем. С пацаном на отмашку вышло сложнее всего, средний возраст в этом плане был самый трудный, старше не годился, ребята были здоровые, с характерной осанкой и походняком. Плюс, Вова заметил, что роль действовала на нервы. Ответственное лицо должно было, во-первых, определить пидора и точно отличить его от обычного прохожего. Во-вторых, ему нельзя было на пидора прыгать. А что ему оставалось делать, когда пидор появится, между сигналом и набегом, было не ясно. В конце концов, Кащей пришел на помощь: - Так. Для ясности: за фальшь спроса не будет, нормальным людям там ходить нечего в такое время. - А мы там чо, ходить не будем? - А мы по делу. Теперь. Никто там вас не завафлит с разбега, не шугайтесь. И голос подал Турбо: - А как ты можешь отвечать? Не, я может чо не так говорю. Но тут если что вдруг случится, мы сами потом ходить по городу не сможем. - Они тебя боятся больше, чем ты их, не пыли. - Со всем уваженьем, замазаться – минута, а чо пидору на ум придет – я гадать не берусь. - Давай так. В этой маловероятной ситуации, если видишь, что на тебя вафлер прыгает – а не мирно подползает пообщаться – можешь пиздить вместо сигнала. Мы поддержим и поймем. Теперь – с Турбо мы решили… И в этот день Турбо раз и на всегда выучил, насколько наказуема инициатива. Вова выдал ему свою старую ГДРовскую куртку, Кащей под краном вымыл ему голову, роняя в воду пепел с закушенной сигареты. План был такой, чтоб Турбо терся в парке, время от времени обходя периметр и наворачивая круги вокруг сырого павильона с общественным сортиром. Это было самое злачное место. Периодически ему нужно было заглядывать внутрь, на случай, если он зевнул клиента. Кащей наставлял: - В идеале, подсекай тех, кто уже сговорился, чтоб сразу нескольких накрыть. Еще лучше, кто уже при деле, но тут не подгадаешь. В качестве сигнала Турбо полагалось закурить. Свет от спички был хорошо виден с расстояния. Первый раз вышел самый гладкий. Турбо подсек уже готовую парочку, грамотно отошел, зажег спичку, они тихонько подбежали, и Вова гордился тем, как тихо получилось скользнуть по темноте. Потом Вова выстегнул в висок тому, который стоял, и подхватил обмякшее тело. Второй встрепенулся с колен, и Кащей приставил к его спине две согнутых костяшки, но бедный пидор поверил с испугу, что это пистолет, и заткнулся. Он молча вывернул карманы и, что очень кстати, своими руками обыскал первого, чтоб пацаны не пачкались. Кроме денег подняли хороший лопатник и забрали ремни. Про шмотки решили, что западло. Вафлер съебался, не издав ни звука, его даже решили не пиздить, чтоб лишний раз не шуршать. Потом пришлось изрядно подождать, и наконец, когда вспыхнула спичка, замучавшийся от нетерпения отряд ломанул вперед – а оказалось, что Турбо забрел в другой край парка, и это вовсе не он. За такое разочарование мужику с сигаретой перепало знатно. Для очистки совести, Вова решил считать, что приличным людям и впрямь здесь больше нечего делать. Улов с отмудоханного тела вышел рублей пять. Еще одна компания бодро съебалась, и перехватить ее не удалось. Вова зацепил только одного, и он как раз орал, как сука. В парке поднялась суета, толком не видимая, но осязаемая, как будто тараканы закопошились ночью в кухне. Затем наступило затишье. Не могли решить, завязывать или подождать чуда. А потом без всякого сигнала увидели выскочившего из сортира Валеру. Турбо несся, как ошпаренный, но быстро тормознул. Его вывернуло в снег, накрыло так, что он бухнулся на колени, чуть ли не туда же. Вместо долгих расспросов сразу налетели на сортир. Увиденное внутри Вова запомнил на всю жизнь. То ли дело было в том, как сильно это походило на все, что представляли, говоря о вафлерах. То ли Турбо так мощно задал настрой. Но животное отвращение, которое Вова испытал, было не передать словами. Под тусклым, желто-серым светом видел голое мясо, в глаза бросились оплывшие бока и чье-то волосатое бедро, на загаженном кафеле были мелкие кляксы дерьма, сильно пахло мочой, гнилой водой и потом, бил, не видя лиц, не понял даже, сколько там было человек, это все были не люди, а мясная масса, когда брызнула кровь, порадовался, красное пятно на стене одно было среди этой блевоты чистое, правда, потом бывший с ними Коля Дыня жутко перепугался, что себе при мордобое рассек костяшку и замешал с пидором кровь, отмывал куцым обмылком руки у раковины и только не трясся. Мясная куча теперь лежала на полу. Кащей обыскал шмотки. Кивнул Вове: улов богатый. Вышли, обтерли Турбо снегом. Кащей пересчитался. Чтоб ободрить ряды бойцов, выдал долю за вечер. Турбо никак не мог отдышаться, говорил невнятно, как будто его отоварили по голове, разок порывался вернуться, чтобы допинать, но на полпути передумал. Вова хотел отвести его до дома, но Кащей Вову придержал, остальным дал расход. Когда остались вдвоем, сказал: - Еще бы рублей тридцать. - Хорош… - Больше тут не попрет, весь гадюшник распугали, чудо, если в толчке все живые валяются. Кащей прикурил и отдал Вове, потом закурил сам. И тут свет фар скользнул по кустам. Сперва дернулись, что могут быть менты, но вдалеке только мирно хлопнула дверца. Затихрались. Послышались шаги, хрустел снег. Вдруг Кащей кинул сигарету, сдернул шапку и сунул Вове, одними губами сказал: жди, и исчез в темноте. Вова увидел его в конце аллеи, ведшей к сортиру, под фонарем. Кащей вальяжно, как будто нарезал не первый круг, попинывал перед собой осколок льда, заложив руки за спину. Если б Вова не знал, как он бежал клиенту наперерез, ни за что бы не догадался. На самом свету, как на сцене, он остановился и привалился к стене сортира спиной. Похлопал по карманам в поисках сигарет. На тропинке Вова увидел вполне представительного мужика. Точно запомнил, потому что в первую секунду дернулся: у мужика шапка была совсем, как у отца. Кащей нашел сигарету. И плавно, словно в танце, повернулся. Мужик подошел не сразу, даже нарочно притормозил в тени. Вперед он пробирался так осторожно, как будто сам собирался подрезать у Кащея кошелек. Остановился в нескольких шагах, снова не решаясь подойти ближе. Тогда Кащей улыбнулся ему, невинно и безмятежно, той доброй, целительной улыбкой, которая доставалась лохам, садившимся играть с ним в наперстки, соседям по границе – и, слишком часто, Вове. О чем они говорили, Вова не слышал. Кащей неловко пожал плечами, должно быть, жалуясь, что кончились спички. У мужика тоже не было, и он нервничал, крутился, но Кащей обернул дело в забавное совпадение, и клиент слегка расслабился. А потом суть да дело, Кащей положил мужику руку на плечо: гибко, нежно ее вытянув, так, что на дубленку легли только кончики пальцев. Мужик смотрел на него, потеряв дар речи. И они вдвоем пошли в темноту. Вова поспешил через аллею, за ними. Мешалась кащеева ушанка. Вспотел, когда бежал. Потом не смог бы объяснить, зачем так торопился, и все равно не успел: когда Вова выскочил на тротуар, там, в машине, уже все было кончено, Кащей зарядил мужику в челюсть и он, оглушенный, упал на руль. Вдвоем перетащили его назад, тихонько отогнали «москвич» в гаражи к ребятам с Разъезда. Мужик пришел в себя, пока Кащей торговался, и Вове пришлось заново его успокаивать, но на этот раз Вова старался не перегнуть. В конце концов, мужик был виноват меньше всех. Глядя на них из темноты, Вова сам бы не просек подвоха. И если бы они с Турбо когда-нибудь заговорили про ту ночь, Вова бы постарался ему объяснить: то, что он видел в сортире, не страшно. Нет ничего опасного в мерзости, как она есть. Она беззуба, уязвима, и прячется в тени. Выползшие на дорогу дождевые черви безвредны, куда им до жала змеи. До чистой, ласковой улыбки под ярким светом фонаря.