Брюс Ли может

Отца на встречу с Хайдером повез сам. Колебался, нужно ли, чувствовал неловкость: как будто изо всех сил, словно пес вокруг стола, вился вокруг дела, которое больше было не его. А все-таки заметно было, что одного папу отпускать нельзя. Тот мучился. Выпил рюмку, Диляра как бы незаметно прибрала графин, он этого страшно не любил, но в этот раз не стал спорить, сам понимал, что голова нужна ясная – и в то же время выпить ему хотелось отчаянно. Блуждал по квартире, смотрел на часы. Вот тогда Вова сказал: - Пап, поехали, я отвезу. - Да как-то неудобно, Володь, тебе что – ждать меня там потом? - Подожду, подожду, мне удобно. Собирайся, давай. Чувствовал в нем ту же смесь униженной досады и волнения, что совсем недавно испытывал сам, и жалел его: как себя – не мог. Сели в новенький блестящий мерседес, белый Москвич теперь считался Диляриным, и ожидалось, что она получит права, но на самом деле, конечно, всем было ясно: не получив их к сорока, Диляра в мыслях не имела менять свои привычки, просто жалко было продавать мечту прошлого, которую так долго выбивали и на которую с покойной гордостью оглядывались – все есть, все не зря, и вот она даже, излишняя, белокрылая радость, и все в порядке, все у них лучше всех. Невольно вспомнил Кащееву девятку. Марат ездил на ауди, пригнанной из Берлина. Вечно жаловался, что во дворе прут дворники. Даже Андрюша Пальто пересел на иномарку. И только Кащей повторял раз за разом: чтобы жить долго – не надо слишком хорошо. У него, правда, дворники не перли. Раньше Вова бы посмеялся над этой суетливой, мелкой трусостью, но теперь, пока сам ездил на троллейбусе (и не брал ключи от отцовского москвича, как бы Диляра не пихала в руки), было вроде как и не до смеха. Включили радио. Выключили. Отцу не сиделось на месте. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осекся. Вова сам предложил сигаретную пачку. Он отмахнулся. Потом все-таки взял. Вова аккуратно тронул его за локоть. - Пап, ты не переживай, ты им больше нужен, чем они тебе. Он как будто растерялся: думал явно о другом. Закашлялся, когда курил в опущенное окошко. Уже на подъезде к Акчарлаку, сказал: - Я не знаю, как с этими людьми говорить. Я и вас-то вон – выходит – не знаю толком, а здесь… темный лес. Оглянуться не на что. Робко, слегка смутившись – в основном от правдивости его слов, Вова возразил: - Но с нами ж ты говоришь. Постарался ему улыбнуться. Припарковался. Папа нервно кивнул и вышел, не прощаясь. Вова не знал, стоит ли идти за ним, застыл потерянно у открытой дверцы. Не то, чтоб всерьез, но все-таки подумал: неспокойно, лучше бы проводить до местной охраны. Главное – не хотелось оставлять его одного в раздрае. А на ступеньках вдруг увидел Кащея. - Кирилл Владимирович? Его голос звучал мягко, легко, он как будто взял и, подняв с усилием, отодвинул в сторону всю зоновскую мерзлоту и сорванный хрип. И Вова вдруг понял, как редко слышал его – таким. Но слышал. В последний раз – в его квартире, когда лежали рядом, допивая коньяк. Когда прощались. - Да… собственно, мне… Отец растерялся. Вова хотел подойти, представить, но Кащей опередил: - А мы с вами знакомы. Я Саша. Помните? И он тепло улыбнулся, спрятав гнилой забор. - С Володей боксом занимались, вы с отцом еще в Челябинск наших возили, сопровождающими. Вова помнил, потому что эти и на домашних друг другу делали теплую компанию, когда оба попадали на трибуну, а на выезде перепились они еще до матча и продолжили накидывать из трофейной фляжки прямо в зале. Казалось, что всем все видно, Вова безумно страдал от стыда и потом не знал, как ухитриться, чтобы больше отец никогда никуда его не возил и вообще желательно не приходил на бой. Пацаны спали этажом выше, на общем размещении, а два старых алкоголика крепко загуляли у себя в номере, мучили гитару – и их двоих мучили – Вова не понимал, как Сашка так спокойно и запросто все это выносит, а потом, когда обоих укатало пьяным сном, Саша звонко хлопнув в ладоши, проверяя, что они в отключке, и невозмутимо обыскал отцу карманы, чтоб забрать себе «командировочные». По его терпеливому взгляду, Вова понял, что Сашка ждет от него того же: но Вова, конечно, не мог. Не придумать было, как объяснить. Наказать это скотство было бы справедливо. И все-таки, видя, как отец храпит, привалившись щекой к диванной спинке, не мог его тронуть. В конце концов, подошел, чтоб укрыть его одеялом и вытянуть попрямей не диване. Сашка повел головой к плечу: «Ну, все правильно», а Вова почему-то снова почувствовал укол стыда, теперь – перед ними обоими, одновременно. - А! Что вы – что вы. Как же это… папуас – - Андрей Барашкин. Курит трубку из бамбука. Теперь папа тоже улыбался, стоя на лестнице Акчарлака, торопливо, облегченно. Песню, которую отец Кащея играл по пьянке номере, Вова тоже вдруг вспомнил. Тогда казалось жуткой ерундой, вообще – безобразно смотрелись два взрослых человека, несших черти что, хохотавших над какой-то глупостью. Теперь думал – да бога ради. Не так часто видел, в сущности, отца веселым. - Пойдемте, я вас провожу. Ждал Вова долго, уснул в машине. Пожалел, что поехал. Потом нервничал. Потом снова жалел. На месте личного шофера было на редкость паскудно. Почему-то – зацепился мыслью за выезд в Челябинск и отдельно стал волноваться, чтоб тут папу не напоили. Не думал об этом, когда ехали, а в сущности: до чего, наверное, было просто воспользоваться чужой беспомощностью. И с другой стороны: он-то вел дела годами, с рюмкой или без, в отличии от Вовы, знал эту игру прекрасно. Под конец стало совсем неприятно. Даже сходил на хозвход, дошел до кухни (про себя отметил: беспечность необъяснимая, приходи, кто хошь). Его узнала девушка из поварской смены, запомнила, когда сгоняли фальшивый налет. Спросил ее: еще сидят, по Хайдеру? Узнала у официанта. Сидят, все хорошо. Украдкой выглянул, все было тихо-мирно, слегка успокоился, нащупав взглядом отцовский затылок. Пришел охранник Хайдера, немедленно. Эти работали внимательно. Спросил, кто, даже обыскал, Вова поддался. Быстро объяснились, оказалось, оба прошли Афган, но пацан – с мотострелками. Девчонка подтвердила, что Вова свой: - Он нас от бандитов защищал. Звучало так простодушно и благодарно, что Вова растрогался. Охранник предлагал зайти внутрь, но Вова не хотел, а как правильно раскидать, не знал, было слишком много всего, чувствовал, что опасная ситуация: невнятный ответ порождает подозрение, с подозрением – недолго до стрельбы, а что еще хуже – просто до позорища на ровном месте. Сказал, наконец, обрезав лишнее: долгие переговоры, заволновался за клиента (и не сказал, что за отца). Оказалось, все отлично, наводят мосты, хорошо сошлись, травят под водку анекдоты. Разозлился Вова безумно, и за сидение в машине, и за свое волнение. Курил и мерз на улице, чтоб успокоить нервы. Минут через двадцать, правда, отец спустился. Пьян был гораздо меньше, чем Вова боялся, но все-таки было видно, что себе не отказывал. Кащей в последний год до отсидки обычно этот вопрос ставил так, когда надеялся урвать себе полстакана, перед моталкой, и залетал домой, пока Вова мялся на лестнице: «Бать, ты уже пригубил?». Пригубил он на все. В машине, отъезжая, Вова не выдержал: - Как там, завод не пропил? Отец со смехом, не злясь, похлопал его по плечу. Ладонь была тяжелая. Вспомнил омерзительное, липкое снисхождение, из детства. «Папа знает». Сжимал руль так, что руки едва не сводило. Знает он. А то не дергался, как шавка, три часа назад. Вдруг, отсмеявшись и ослабив галстук, отец переключился, мгновенно и сентиментально, как тоже бывало только по пьянке, на синем топливе: - Саша такой парень приятный. Вы ж друзьями были. Что стряслось? Ядовитый туман черных болот. Пар в залитой солнцем душевой. - Саша – гниль и урка, кошелек проверь, если рядом сидел. Отец вдруг сбросил весь водочный пафос и удивительно практично спросил: - А… по какой статье сидел? Диссидентом? Вова чуть поворот не проскочил. - Пап! Издеваешься, что ли? Это было как-то даже оскорбительно глупо. - За шапку ворованную. - Хорошо. Это папа сказал с таким странным, поспешным облегчением, что защипало в глазах. Отец неловко, растеряно перевел тему. - Рустам Камильевич умер, оказывается. Ты знал? Вова даже не сразу понял, что Рустам Камильевич – Кащеев батя. - Восемь лет, как. - Ужасно. Чуть было не ответил: а тебе-то какое дело, бога ради? - У нас в цеху работал. Я даже не слышал… ты не сказал ничего… «А тебе-то какое дело!» – едва сдержался. - Очень достойный был человек, с такой непростой судьбой… я помню… глупость – но мне тогда только Шаламов впервые в руки попал, я себя одергивал, но – был момент, стал расспрашивать… он невероятные вещи рассказывал, и все с юмором, с каким-то… с огромным каким-то мужеством… и вот так рано, только-только пожить удалось… Тут Вова тормознуть не успел. - Он жену в ванне топил, пап. Отец осекся. Потом, неуверенно, враждебно произнес: - Ну, знаешь. В чужую жизнь… - До кровавых соплей ее бил. - Бог сказал, не суди. - Тебе никогда не мешало. - Володь – - А жену не бить бог вам не говорил, я так понял. Видно было, что теперь отец не просто растерялся – совершенно оглушен был. Не заговаривали об этом с тех пор, как Вова был совсем ребенком, да и то – разговорами не назвать, кто б его тогда слушал, что он тогда мог выразить словами? - Если ты думаешь, мне не жаль, что у нас с мамой так… что так вышло… - Само вышло. - …ты не прав, Володь. Это – мой крест. Я бы многое сейчас – - Ты уверовать успел, я не понял, пока меня не было? - А ты не смейся. Тебе, может быть, тоже – однажды, я не давлю… - Парт-билет давно выкинул? Человек женщину беззащитную избивал, она чудом живой сбежала: нет, давайте его пожалеем все. А что мама до сорока не дожила - - Думаешь, я не жалею? - Ни слова о ней не сказал, закопали – и не было. - Мне иногда кажется, ты меня как будто прямо ненавидишь. - Говорю, как есть. - Не я ее убил. - Само вышло, я слышал. Замолчали. Мерседес ехал гладко, плавно, слушался руля в полкасания. Вова помнил, как ждал маму на крыльце секции, в марте. Он ходил сам, конечно, но она лежала в больнице тогда две недели, жил у отца, и на этот раз она сказала: дождись меня, я заберу домой. Замерз. Она не приходила. Сашка долго выяснял с тренером, что почем и как он закончит свою жизнь в тюрьме, выскочил последним, все давно разошлись. Подвис на улице, курил – злился, наверное, песочили его от души, торчащие уши были все красные, - потом он заметил, что Вова сидит. Предложил сигарету. Вова не решился отказываться, но затягиваться не умел, просто подносил ее ко рту, пока тлела, как видел в кино. Саша подождал с ним. Ни у одного не было часов, Саша спросил время у прохожего, мужик не хотел говорить и выхватил в пятак. Пришлось отойти: но Вова настаивал, что крыльцо должно остаться в поле видимости. С женщиной на углу вышло лучше. Оказалось, что одиннадцатый час. Сашка сказал: пошли домой, не потеряет. Вова возразил: сам дойду, если решу. «Пошли, не дури». Дома ее не было. Сидели в подъезде. «Я дальше сам» - «В закрытую дверь ты сам? Через стены у нас ходить научился, братец? Мне покажешь?». К отцу не хотелось безумно. Вова мялся. Саша понял, что дело не чисто, расспросил, в итоге хлопнул по коленям: ладно, раз так, двигай за мной. Запомнил, как Саша поворачивал ключ, медленно, в таком напряжении, как будто могла взорваться бомба. Ногой прижимал дверь, чтобы не скрипнула. Потом, прислушавшись, аккуратно приоткрыл на щелку. Увидел, что в доме темно, бати дома нет. Вова тогда впервые ночевал у него на диване. Замер на самом краю. «Не жмись, все свои». И Сашка набросил на него одеяло, так, чтобы накрыло замерзшие колени. Оказалось потом, что мама стояла в очереди и упала. Первый день после выписки. Еще десять не возвращалась. За продуктами без нее никто не сходил, квартиру отмывала, едва дыша, чтобы его забрать. А теперь все были сыты и счастливы, и даже белокрылый москвич стал вчерашним днем, надоевшей игрушкой. - Ты, Володь, совсем разучился прощать как будто. Я не говорю, может быть, что… обязательно, заслужил. Но у тебя доброго слова ни для кого нет, а ты тоже, между прочим… - Я не женщину убил, пап. Я пахана из группировки убил, который Марату ухо приказал резать, который девочку маленькую похитил, меня пытал, - а пока меня не встретил, думаешь, чистым ходил, ничего за ним больше, не было? Отец помолчал. Если бы он не стал думать над ответом, если бы отвечал чужими готовыми словами, как тогда, шесть лет назад, в Юлдузе, было бы гораздо легче. - Я с мамой… я не все помню. А что помню, лучше б забыл. И все равно не забуду, никогда. Я не знал, какие деньги отдать, кому – с кем говорить, что достать, чтоб ее спасти. Все, вроде, сделали, как надо, и сделать все равно ничего не смогли. Она меня об одном просила. Чтоб любил тебя за двоих, когда ее не станет. Я, выходит, и тут не справился. Я. Но теперь… у тебя рана на шее, я видел, ты побитый который раз, ты… защитить меня хочешь, я вижу, я понимаю… но ты не прячься от меня. Ты когда мне врешь, я не знаю, как тебя любить. Ничего для тебя не могу сделать. А потом каждый раз – уже поздно. Ты гордый очень. Ты плохим быть не хочешь. Но от этой гордости – только горе всем. Проснулся с утра от стука в дверь. Первым делом после вчерашних откровений подумал: надо съезжать. Звонила Роза. Оказалось, хотела, чтобы привез ее, из-под Казани, в одно место. Снова почувствовал себя общим шофером, стало еще тоскливей и гаже. - Только… можешь не говорить Марату? Просила об услуге. Вполголоса. Знал, что, если согласится, у них будет общий секрет. И он этот секрет прямо сейчас узнает. Взял, наконец, ключи от Москвича: хуже стать не могло все равно. За рулем поймал себя на том, что напевал в полголоса, так противно и мучительно было себя хоронить всерьез. - Папус Андрей Барашкин курит трубку из бамбука, А вокруг растут бананы и летают какаду, Но на сердце его тяжко, и в глазах такая мука: Он вчера был капитаном, но корабль утонул. Жила в загородном доме, дорогом на вид, но он торчал, как золотой зуб во рту у цыгана в бывшем дачном кооперативе. Роза выскочила сразу, как Вова подъехал: ждала. Малышка была с ней. На вопрос, куда, ответила: - В одно место. Не переживай, ничего опасного, к подруге. Умираю сидеть одна. А приехали к Ире. Та нервно ответила из-за двери: - Не получится разговора. Прости. Но Роза крикнула: - Ирочка, это я! А когда дверь открылась, сунула Вове ребенка – и крепко, напористо обняла ее, прижавшись холодной щекой. - Бедная моя. Вова чувствовал: выбора Ире не оставили, Роза буквально втолкнула ее в квартиру. Было слегка неловко. Вова тщательно оббил прилипший снег с ботинок, потом вытер ноги. Ира приняла малышку. - Вы раздевайтесь. Я чай поставлю… - Мы привезли хороший кофе! Очень скоро сидели на кухне. Роза уложила малышку в кресло. Из комнаты показалась девочка, лет десяти. Застенчиво, изумленно уставилась на Вову. Он ей улыбнулся. Спряталась. - Приходи к нам, не думай, все устроится – Роза курила. Ее настойчивая – и в то же время смазанная речь, как будто слова скатывались по языку, под горку, - звучала, как будто она слегка захмелела, чего не было и в помине. - Сашка дурак, тебя отпускать. - Я и боюсь: что не отпустит. Роза ожесточенно затушила сигарету и продолжила агитировать с новой силой. - Тут ведь главное, к кому уйти. Не к каждому можно не отпустить, обрати внимание, а здесь все свои люди, ты даже не заметишь… Малышка лежала на мягкой подушке, Вова протянул руку, чтоб коснуться ее щеки, круглой, как нарисованной, и заметил, что она проводила глазами его пальцы. Повел ими влево. Она смотрела. Повел вправо – и подвигал. Она улыбнулась. Полез в карман брюк, достал ключи от машины. Звенели. Она засмеялась. Одновременно – почувствовал такое громадное освобождение и такую острую, беспросветную тоску, что казалось, разорвет грудь. Малышка потянулась к ключам ручкой. Никак не мог привыкнуть: к тому, что вот это все – настоящее. Что могут быть такие крохотные пальцы. Такая маленькая девочка. Такое большое будущее. - …у них общий враг сейчас, война со стрельбой, что они, друг с другом будут бодаться? Из-за мелочи такой? Ты извини пожалуйста – я про концертное управление, на фоне прочих дел, не про тебя… А лучше УНИКСа ты не найдешь никого, сама знаешь… у нас колонки новые будут скоро, из Питера везут. - Мне надо подумать, Роз. Так сразу не могу. Извини. Вдруг она спросила Вову: - А вы давно Сашу знаете? И Роза ответила, за него: - Лучше нас всех. Заговаривать о нем Вове почему-то не хотелось. Ощутил странно сопротивление. Как будто нельзя было их впускать. Наконец, взявшись за свою остывшую чашку, произнес: - Это надо считать, что его вообще кто-то знает. Роза вдруг подняла руку, каким-то школьным (потом понял - комсомольским) жестом: - Это очень точно! Быстро заговорила, чтобы вернуть себе Ирино внимание: - Нет, Саша хороший, бывает очень хороший, но никогда не скажешь, что у него на уме, такой человек. И потом – никаких амбиций, все перебор, все слишком. Это ж, наверное, скука невыносимая – как под чугунной плитой жить, ничего нельзя. У нас полная свобода была бы – я еще вернуться хочу, невозможно сидеть бесконечно с маленькой, это с ума сойти. Будем вдвоем. Будем сами решать… На секунду мелькнуло: а ведь они похожи, безумно. Комсомол – не зона, ее быстрая, сыпучая речь – не Кащеев вкрадчивый, хриплый голос. Но одно и то же колдовство с мертвых пустошей, фокусы на базаре, спутанные мысли, колдовской туман. Настойчивый, убаюкивающий, лишающий воли и решимости заговор. А сигарету держит так же. И даже та же родинка, у подбородка. И уши у нее торчат. Смешно – а ведь все правда. На лестнице послышались быстрые шаги, как будто кто-то бегом поднялся на пролет. Потом настойчиво выжали кнопку звонка. Ира напряглась всем телом. Застыла. Роза спросила взглядом: неужели? Потом сказала: - Сиди. Сиди, ты у себя дома, не хочешь говорить – пусть идет к черту. И это была ошибка, потому что Ира, до того сомневавшаяся, к двери, конечно, пошла. Вова на всякий случай встал и шагнул за ней в коридор. - Ир, свет горит, так не поступают. Открой, обсудим все, как люди. Неизвестно, чего ждал, в который раз жалел, что был без огнестрела, чувствовал себя на новых улицах совершенно бесполезным и открытым для удара, с голыми кулаками, - но, услышав Кащея, неизвестно почему – расслабился, в секунду. Ира помедлила. Потом, сделав над собой усилие, резко повернула замок. Во-первых, Вова не помнил, когда в последний раз видел Сашку запыхавшимся, при людях. Во-вторых, четки в руки он не брал у Вовы на глазах со времен разборок с Хадишкой. Четки были подарок Фарита. Это Вове рассказали уже в тюрьме. Было что-то жалкое, холуйское, в том, чтобы цепляться так за отрез королевского плаща, за тень чужой власти, а в то же время – Вова помнил, как обеими руками сжимал форменную пряжку, в их первую встречу после Афгана, и как хотелось прислониться, к чему-то большему, к чему угодно, когда земля уходила из-под ног. Поймал к нему даже что-то вроде сочувствия. Сам себе удивился. С чего? - Я тебе уже все сказала… С того, наверное, что под бинтом еще заживал порез и ныло сломанное ребро. - Это не разговор – и деньгами не раскидывайся, на дороге не валяются, тоже мне, гордая душа… Кащей сунул ей обратно перетянутую резинкой пачку: видимо, ее пятерку. Не брала, он положил в карман пальто на вешалке. И тут увидел Вову. Смотрел на него, застыв в дверях, с комичным недоумением: как будто вся его тревога и напряг враз слетели, на фоне главного вопроса – а ты что, братец, здесь забыл? Вова осторожно развел руками. Из кухни донесся голос Розы: - Веди себя прилично, пожалуйста, если женщина говорит, что не хочет тебя видеть, это, между прочим, что-то значит. Кащей мгновенно воспользовался ситуацией, чтобы зайти в квартиру. Ботинки не снял. Заглянул к Розе. И вдруг сказал ей с деловым, горячим азартом, ткнув в нее пальцем: - Не подадут. Потянул Иру за локоть. - Два слова. Я прошу. - Роз – возьмешь Юльку. Может, мультики поставить… - Саша, я серьезно. - …Землю до начала времен она любит. - Не тревожься, мы не покричать. Девочка, снова вышедшая в коридор, смотрела на эту суматоху совершенно потерянным взглядом. Вова видел – пугали ее они все, одинаково. Чужие, неприятные люди, оккупировавшие ее дом. Роза засуетилась, отвела ее к телевизору на кухне, запустила ей пальцы в волосы, стала искать кассету, конфеты, предложила бутерброд с вареньем, отправила подержать маленькую. Малышка криков и шума как будто не замечала вовсе и тихо дремала. Из-за двери донеслось: - А ты-то здесь причем? Кащей говорил тише и ниже, не разобрать, но она ответила: - …соврал, чтоб больнее сделать, или еще хуже – и мне теперь – - ЧТО? Теперь – что? Кричал он даже не от злости, больше от недоумения. Дослушать было интересно: не часто слышал, чтоб Кащея так выбивало из колеи. Но девочка вздрогнула и ясно стало, что не до того. - Никто никого не обидит, пока мы здесь. Хотел сказать – маму никто не обидит, но не знал, как у них заведено. Не поверила. Даже говорить ничего не пришлось, только мельком оглянулась в коридор. Здоровый мужик уже орал на Иру. Здесь уже была толпа народу, которую она не хотела знать. И, судя по Ириному разбитому рту, обычно такой бардак хорошо не кончался. - Как тебя зовут? Сжала двумя руками край свитера. - Скажи, пожалуйста. Мы у тебя в гостях, все-таки, а познакомиться не познакомились. - Юля. - Я Володя. Я тебе обещаю, Юля. Он ни никому из вас не причинит вреда. Я не дам. Она вдруг посмотрела на него со странной, горькой злостью, которой никак не ожидал от маленькой девочки. - А ты? - А я – тем более. Научишь меня, как кассету ставить? У вас прям не видик, а марсоход, ты как все кнопки эти выучила… Дальше случилось три вещи, которыми Вова – с трудом и не без легкого недовольства собой – объяснял себе все последующие события той недели. Дверь скоро открылась. Ира вылетела первой, распахнула шкаф над раковиной и достала бутылку сухого красного, приложилась из горла, быстро вытерла рот. Роза, сияя, подпалила ей сигарету. Вова быстро открыл окно. Кащей показался из комнаты не сразу, в замешательстве и как будто нехотя. Зрители ему были ни к чему. Возвращаться назад Ира не собиралась. Наконец, так и не зайдя на кухню, он подал голос: - Постой. Она не отвечала, даже не обернулась. - Я не прав. Он, наконец, разулся. Весь коридор был в мокрых следах. Грязная работа – вору западло, но он кое-как нашел тряпку, и, не наклоняясь, с ноги протер за собой пол. Тщательно отмыл руки - хотя тряпки касался пару секунд от силы. Вова придержал при себе: все, что мог на этот счет сказать. Главное, Ира за это время более ли менее пришла в себя, сигарета в ее пальцах уже почти не дрожала. Не спрашивая, Кащей вытащил новую из Розиной пачки. - Хочешь уходить – твое право. К этой, к черту, хоть к Первакам. Роза немедленно подняла на него тяжелый взгляд: - Давай все-таки без крайностей. - …уходить тоже надо правильно. В субботу Наутилус, дел – выше головы. На тебе договоренностей на квартал вперед висит. Дружеская рука тебе не нужна – хозяин-барин. Хочешь ничего личного, только бизнес: как в кино американском. Так по бизнесу дела закрой, посчитаемся – и в добрый путь. А то, знаешь, по бизнесу если, без личного, ты со мной не расплатишься просто, за такие номера. Ира поколебалась. Потом – и правда, как в американском кино, - протянула ему ладонь. - И замену себе найди. Он пожал. Обнимать не стал, она быстро отодвинулась. - Джон сейчас интересно делает, правда, клуб совсем маленький – Кащей невольно – от облегчения, видимо, что уладились дела, - раскололся. Ира никак не могла понять, над чем он смеется. - «На те боже, чо нам не гоже». Себе этого оставь, фәрештәм. Роза пояснила, осторожно баюкая малышку: - Он ржет, потому что это наколка тюремная. «Дома Ждут Одни Несчастья». - А ты у нас такими низменными материями не мыслишь, лисичка, но этого опуща все равно к себе не возьмешь, да? Из-под меня табуретку интересней дергать? Это разве по-партнерски? По-товарищески, хочешь сказать? - Подругу утешить приехала. Ты расстроил. - Как Маратке тебя целовать не страшно? Зазевается – кусок мяса вырвешь. - Не зевает, лишний раз. Кащей, в приподнятом настроении, приложился к бутылке. Глянул на Вову: мол, налить? Вова мотнул головой. Кащей приложился второй раз, огляделся, глаз у него заблестел, захотелось себя показать с лучшей стороны, и тут он наконец заметил Юлю – вместе с мультиком на экране. - Какие чудики смешные. Она строго ответила: - Это динозавры. Кащей накатил снова и с интересом наклонился к ящику, наигранно хмуря брови. - Какие-такие динозавры? Юля, с чувством глубокого собственного достоинства, чуть отстранившись от запаха вина, показала на экране по очереди: - Диплодок, анкилозавр, птерозавр, овираптор и трицератопс. - Не, кечкенә, это вряд ли. Трицератопсы – это мышцы такие. Вот здесь, на руках у тебя. От прикосновения она отодвинулась. Вова не сдержался: - Эллочка Людоедка знала богатое слово «гомосексуализм». Только потом понял, что при детях такие вещи не говорят. Ира изо всех сил старалась проглотить смех, встретились взглядом – и приятно было, что ей смешно, от его шутки, и что ей он по душе, и что они оба – практически – все-таки люди с высшим образованием. Роза сквозь смех объяснила: - Это трицепсы, Саш. Трицератопс – вот этот зверь. Кащей взвесил информацию. Добил бутылку. Присмотрелся к зверю. Юля добавила: - Это Сэра. Он очень храбрый, но упрямый. Они с Литлфутом друзья. - Да? Его пальцы беспомощно скользнули по предплечью. Губы на секунду шевельнулись: перезапомнил слово. Странней всего было то, что он не стал – ни огрызаться, ни отмахиваться. Наконец, он щедро признал: - Ну значит, сегодня такой день, когда я два раза был не прав. Что ж теперь. Уже на выходе, от двери, он обернулся. - Кечкенә. Только у меня тоже для тебя сюрприз. Сэра, по-моему, все-таки не «он». По-моему, имя-то женское, и щеки вон какие сдобные. Ты подожди, вдруг окажется, что и не друзья они вовсе. Этот рабочий день Вова целиком пропустил. На следующий его встретил хозяин ларька. Встретил словами: - Ты где шляешься, уголовник сраный, ты на коленях ползать должен, что тебе вообще работу дали, одни убытки от тебя – И Вова потом как-то не интересовался, но, по ощущениям, отправил его на больничку недели на три. В принципе, можно было остановиться, когда нос лег мужику на щеку: но он так завизжал, что остановиться было невозможно. Почему месил его ногами? Потому, что теперь ждал немой тенью в машине – или в сторонке – когда решались дела? Или потому, что отец сказал – он не умеет прощать, но его самого никто так и не простил, а Кащея – простили, запросто, за полчаса пустых нервных криков, он отряхнулся и пошел, довольный и пьяный, как всегда, и отец подавал ему руку, называл его хорошим парнем, жалел, господи, что они с Вовой больше не друзья, и Ира терпела, что он говорит с ее дочкой, как будто ему было можно, как будто незачем было ждать подвоха, и он ничем был не хуже Вовы, и все можно было исправить, в полкасания, в два слова, и только Наташа боялась сдвинуться с места, пока Вова не ушел, даже не вышла запереть дверь, и для нее он был врагом, хуже того – был чудовищем, и выбирать приходилось теперь – между чудовищем и ничтожеством, раз за разом, а больше, казалось, не осталось ничего. Хотелось верить, что мультик на экране здесь не причем. Тем более – не причем отцовские сопли пополам с водкой. - Мама. Пожалуйста, вставай. - Я не уверена, что в силах, Литлфут. Дело, конечно, было не в мультике, не в картинке, где лил дождь, и маленький, потерянный Литлфут пытался растормошить тяжелое, уже неподъемное тело, играла музыка, и некуда было деться от осенней, невыносимой, непробиваемой печали. Не донимал маму, когда она не вставала. Перестала вставать по утрам. Иногда, когда не мог себя унять – надо было, хватало лет, чтоб понимал: незачем беспокоить, - заходил к ней. Она едва открывала глаза, он наклонялся, чтобы обняла, но ее руки только едва касались его плеч. Трицепсов. Трицератопсов. Помнил запах ее ночной рубашки, запах ее волос: сладкий, мягкий, тогда совсем не замечал, что давно не мыты, она казалась удивительно красивой, но хрупкой, как высохший цветок, с далекого, давно позабытого праздника. - Нет. Нет, ты в силах. - Мой мальчик. Ты помнишь, как идти в Великую Долину? Ни о чем не говорили: надо было понимать. Понимали все вокруг, кроме него, и он делал вид, что понял вместе с ними. Теперь больница была не по две недели. Надо было возвращаться в отцовский дом. Поставили вторую тахту, к Маратику в комнату. Он сначала выделывался, капризничал, даже катался по полу. Потом, под вечер, пришел мириться, сел к Вове на одеяло: и вдруг обхватил за пояс обеими руками, извиняться вслух не умел. Месяц тревожного, упрямого ожидания. Еще. Никакой Великой Долины впереди не было, но что было – никак не мог разглядеть. Не признавался, что ждал – ждал всерьез, по-детски, по-дурацки: она поправится. Ждал год. Даже все полтора. Она поправится, и наконец-то все будет, как она хотела. Как обещала: когда только перебрались – сперва в коммуналку, на быстрый съем, потом в казенную квартиру, где надо было травить тараканов и где первое время не получалось починить оконную раму, поэтому он спал в маминой комнате, на одеяле, у батареи. Когда сбежал из больницы, тоже – не услышав новости, толком, догадавшись о новостях, больше не догадываться было невозможно, пузырь осенней дождливой печали лопнул, потоп накрыл мертвую землю, и никого не стало, - прятался у Сашки, а ее вещи вывезли. Не осталось ни платьев, ни чайника с клубничками, ни ее расчески, с пластмассовой ручкой под костяной узор, ни болгарской косметики, уже рассохшейся, нерабочей, она не красилась в последние годы. Все на помойку, нечего беречь. А ради чего беречь платья – если ей не сказал ни слова. Когда прощаться с живой? Как прощаться с живой – в глаза назвав покойницей? Не был на похоронах, лежал, не вставая. Перебил посуду, когда Диляра таскала еду. Пропустил поминки – кушай-угощайся, лучшие куски. Кто-то из родни предлагал врача-психиатра. Приходил человек. Вова ему ни сказал ни слова, не сводил глаз с потолка. Потом вдруг услышал резкий, высокий Мараткин голос: - А кто вас сюда звал? Отец сдался. Время текло. Слышал у двери: ну что ж, обычное дело, ничего не попишешь, со временем свыкнется. Научился не думать. Начал вставать. Не свыкся до сих пор.