Брюс Ли может

Ужалило в лодыжку. Кожу согрело горячей кровью. Метра два прополз, потом подскочил на ноги, прошмыгнул за шахту лифта. Вилка была простая: он мог сбежать, но выстрел в спину или в голову был на подходе. Стрелку, чтобы спуститься без помех, нужно было добить его. Вооружен он или нет, стрелок не знал. Оба теперь были при укрытии. Чтоб не дать ему собраться с мыслями, Вова сунул руку в карман, швырнул за пролет остатки мелочи. В ответ, в темноту, пришло еще две пули, слышал, как выбило штукатурку. Работал пацан с глушителем. Спугнуть надежды не было. И теперь он знал, что Вова пустой: иначе бы Вова отстреливался. А бога ради. Так только лучше. Двинул по кнопке лифта, тот был не далеко, на третьем этаже. Как только подъехал, раздались быстрые легкие шаги. Ну и поделом, не надо противника держать за идиота. Увидел в свете от кабины чужую фигуру, когда открылись двери. Пацан растерянно приблизился, ожидал шлепнуть на входе. Замешкался: всего на секунду. Вова рванул вперед и ударил ему в ноги. Главное было перехватить пистолет. Запустил пальцы левой в чужие глаза, пацан на автомате пытался защититься, отнять от лица чужую руку, и в это время Вова правой перехватил ствол. Колотил зажатой рукояткой по полу, через чего ладонь, пока не попал по нерву и пальцы не расслабились. Потолок посекло выстрелами. Обоих засыпало побелкой. Сопротивлялся пацан отчаянно, но замер, когда Вова упер глушак ему в висок. - Нахер оно тебе надо? Спрашивал через десять минут, перевязывая себе ногу лоскутом рубахи Андрюши Пальто. - Тебе ж умирать страшно. Ты еще совсем пацан зеленый. Ты за что воевать-то собрался здесь? Сидели на ступеньках, у чердака. Пистолет лежал от Вовы справа. И Вова видел краем глаза, как Андрюша сосредоточенно на него палит, по-прежнему надеясь увести. - За справедливость. Когда он так сжимал пухлые, почти девчоночьи губы, казался совсем пиздюком, но глаза были волчьи. - Ну расскажи мне, про справедливость, я не тороплюсь: хромать отсюда все равно кайфа мало. - Я не знал, что там ты. - Значит, херово работаешь. Не вышел бы я, приняли бы тебя Кащеевы ребята, сильно по-другому все бы кончилось. - Да кто, блядь, Череп или Радио? Я б их обоих еще на подходе положил. Вдруг Вова подумал – вот так, наверное, он смотрелся перед Скрябой, доказывая, что был в свое время самый умный и правый. Не знал, смеяться или сгореть от стыда. Пальто его улыбку понял по-своему. - Когда ты его отшивал, тебя не ломало. - Отшивал – не убивал. - Времена другие были. Помедлив, с тяжелой, искренней обидой, Пальто добавил: - И ты другой был. Чо вам рядом делать, за хрен тебе эта падаль? - Да похуй на Кащея. Такого поворота Андрюша не ожидал. На всякий случай, Вова взял пистолет в руки: и обстоятельно, по ходу дела вспоминая навык, стал разбирать. - Ну грохнешь ты его. Дальше что будет? Ты думаешь, Ирка к тебе на шею бросится, что ли? Пальто подобрал ноги на ступеньку, так, что торчали колени, и нахохлился, словно воробей в пыли. - Ты ее откуда знаешь? - По УНИКСу я ее знаю. Слышал, может, Марат занят сейчас. Андрюша помедлил, покусал щеку изнутри. - Мы не виделись давно. Я с ним не прав был, ты скажи - пожалуйста. Он за женщину все готов был. Я потом это понял. - Ты не за женщину, Андрюш. - Я б не тронул ее никогда! Я не – она простила. - А как ты думаешь, если ты щас его грохнешь, тоже простит? Пальто отвел глаза. - Она его не любит. Это вранье все. - Не любит. Его никто не любит, это ж Кащей, блядь. Если ты его шлепнешь, даже его давалки не заплачут. Вова разобрал Макаров до пружины. У Пальто в глазах мелькнуло веселое, жадное одобрение. Вова видел, что он на крючке, и начал подсекать: - Только она же не Кащеева давалка, да ведь? На всякий случай, обломав в работе ноготь, Вова снял и затворную задержку с шепталом. Не сомневался, что у Андрюши есть вторая обойма и чем снарядить сверху. - Она женщина с принципами. С убеждениями. Ты считаешь, она как отреагирует, когда узнает, что из-за нее человека убили? Что ты лично убил – и это не слухи, не догадки ее там, это все по-настоящему, с телом в полированном гробу? Пальто молчал. - Ты ж ее насмерть напугаешь. И потеряешь, насовсем. Они туда, где мертвечиной пахнет, не приходят. Андрюша нахмурился в недоумении. - Ты сейчас думаешь, а нахер мне это душеспасение, да? Он кивнул, поколебавшись. - Ну считай, ты мне жизнь спас. Мне тебе вернуть нечего, кроме своих косяков. Я недели не прошло – точно такую же херню исполнил. И я больше никогда эту женщину не увижу. Если меня встретит – на другую сторону улицы перейдет. - Тебя эта - кудрявая не дождалась? - Не дождалась – это полбеды. Ее чушпан дешевый у нее за спиной по бабам ходил. Я наказал. Не убил даже. Но это конец, всё. Удивился, невероятно, когда поймал в этих глазах сочувствие: живую, чистую, надрывную жалость, которой у взрослых и трезвых мужчин не бывает во взгляде. - Так что не повторяй, родной, моих ошибок. Бывает так, что потом не починишь. Сгрузил ему в ладони разобранный пистолет: сперев шептало себе в рукав свитера. Пальто, похоже, сам заметил, что поплыл, и жестко себя одернул. Даже голос стал ниже и резче. - А с Кащеем ты трешься по старой памяти? Типа такие вы были отличные друзья? - Пока мой брат с ним дела ведет, я про эту суку хочу знать все, отсюда до Тольятти. Ты, Андрюх, прав в одном. Щас время другое. Отшить не получится, только сам смотришь, как не переселиться – под два на два. И как бы твоих никто не переселил. - Чо-то как-то ты плохо смотришь, если он Хайдеру ваш завод скормил. Или думаешь, на вас случайно набежали? Эти слова потом часто всплывали у Вовы в памяти, но тогда – он отмахнулся легко, так, что сам себе тут же поверил: - Чо б ты в том вопросе знал. На площадку поднялся Череп, его правый карман убедительно оттягивала волына. Глянул на Вовину ногу. На повязку в крови. И на Пальто. Чтобы сдать его, пришло самое время. Вова смерил Андрюшу взглядом. Тот покорно прикрыл глаза: он откатывал. - Все в порядке, мы разговариваем. Кащей дрыхнет там, настойчивей в дверь звони. Череп поколебался. Потом, по-своему расценив ситуацию, мгновенно метнулся к квартире, проверять, цел ли хозяин. Отступал, не оборачиваясь, грамотно. Вове не поверил ни на секунду: зато видел, что их двое, а он один. - Давай-ка сваливать отсюда потихоньку. Андрюша неловко, но не без благородства подставил локоть, чтоб Вова оперся. Нога пульсировала. Боль пока была не сильной, беззубой. Вова знал, что к ночи станет хуже. - Правильные мысли думаешь. Он тебя видел. Спрос с тебя будет. Сходить за тобой успеют: и свои, и чужие. Если сейчас тормознешь – она через год забудет, что его знала. Если нет – считай, подаришь Кащею все, что хотел сберечь. На улице, отказался ехать на нем домой, доковыляли вдвоем к остановке. Вова подумал: а может, надо было его все-таки пристрелить, от греха подальше? Придержал его за рукав напоследок. - Да не трахал Кащей ее, господи. Она раньше сдохнет, чем Кащею даст, ну надо как-то разбираться в людях. И знал, что этот день у Пальто станет красным днем календаря. Когда он уходил, казалось, что мог бы ракетой пронзить небо, по пути к машине лихо перепрыгнул здоровенную мерзлую лужу. А Вова смотрел ему в спину и думал о том, каким понятным и простым было чужое счастье. Еще не доходя до дома почувствовал, что сам летит с обрыва. - Вов, ты хромаешь что ли? - На гвоздь налетел! - Да господи боже – тридцать три несчастья. Сейчас аптечку дам – - Я найду, спасибо! Борщ и кулебяка. Ждали Розу с Маратом, чтобы сесть за стол. В первый раз на памяти раньше отца полез в сервант за графином. Остограмился. Через пять минут вернулся, повторил. Не мог найти себе места. В детской сидеть было невыносимо, остальные комнаты казались чужими. Не хотелось попадаться отцу на глаза. Взял какую-то книжку – Стругацких, что ли, выбрал из-за пестрой обложки, - трижды перевернул страницу, прежде чем понял, что в голове ничего не осело, глазами водил впустую. Наконец, они приехали. Пустой разговор, бесконечно тянущееся застолье, как в детстве, когда нельзя уйти – и есть тоже невозможно, и все вокруг жрут, и время застыло, как желе, и два часа рвало во втором классе, когда сказали, что желе в холодце – это замерзший жир. Наконец, Диляре позвонили, убрали со стола, чтоб она не суетилась, начался антракт перед чаем. Заперлись в детской, как заговорщики. Курили. Были свежие новости. - Турбо ебет, краев не видит! Никогда прежде не слышал, чтобы девчонка так крыла матом: без тормоза, без паузы, - и про себя отметил, как интересно базары шли у комсомольцев, где не было спроса за слова. Оказалось вот что. Турбо, Али и Самбо везли груз из Питера в Казань. В районе пяти утра, на подъезде к Зеленодонску, их обогнал мотоцикл Урал, «синий и позорный», это была единственная деталь, которую Турбо запомнил, потому что дальше он был сильно занят. Дорогу перегородила фура, кабиной к обочине. Сначала подумали, что водитель потерял управление и повис в кювет, даже стали спорить, помогать или объезжать: но объехать не удалось – свободный кусок полосы перекрыл подлетевший жигуль. И тут из-под фуры по ним ударила автоматная очередь. Стекло разнесло, Самбо посекло щеку до кости, но он и Турбо пригнулись вовремя, а Али схватил две пули. На этой ноте, им настал без пяти минут пиздец, однако Турбо выдернул из-под сидения заботливо припасенный поджиг, и не просто поджиг, а коктейль Молотова в старой-доброй стеклянной таре. Первый снаряд он зарядил под фуру, и когда в рядах противника возникло легкое недоумение, Самбо успел перехватить огнестрел и отскочить под машину. А пока Самбо косил по ногам, Турбо успел запалить еще два «фитиля». Разнести фуре кабину через лобовое. Обогнуть ее по полю. И шугнуть вторым зарядом оставшихся бойцов на Самбо. Пришлось припотеть, Турбо пробило бок, а Самбо – правое бедро, но они разнесли основной фронт, а выбить противника из легковушки оказалось делом техники: пока те пытались развернуться, чтоб свалить, класть их было проще, чем в тире. Погрузив Али в чужой жигуль и переныкав вес, дали по газам. Раненых Турбо добил – так что допросить оказалось некого, и лучше б он, конечно, края видел, тогда было бы гораздо проще узнать, кто их выставил, - но в целом с Розой было не поспорить. Вова думал о нем, на залитом огнем и кровью шоссе, с двумя пылающими фитилями в руках. Думал и знал: вот так воины по облакам входят в Вальхаллу. Воины дышат свободой и не гнут спины, не знают страха и не дорожат своим завтра, потому что они бессмертны, их тела непрочны, но несокрушим их дух, их имена не исчезают с небесного пути, когда горят города и время слизывает с камней гравировку, золото ходит по рукам, престолы рушатся, сменяются режимы, мир наполняют новые люди, не знавшие их лиц, но герои не уходят без следа, земля запомнит каждую каплю пролитой ими крови. На секунду – Вова мучительно и страстно Турбо позавидовал. Все бы отдал, чтобы быть там. Марат пыл жены, правда, не оценил совсем. - Ты как разговариваешь? Женщина, в конце концов. Наслушалась – не знаю кого… Она отставила сигарету, нарочито медленно повернулась к нему – и улыбнулась так, что Вове тут же захотелось выйти. - Что, прости? - Будешь так дальше – я тебе рот с мылом вымою, «что»! - Ко-му? Роза улыбалась. Вова видел, что брат жестоко унижен, и дальше будет хуже. Выйти надо было немедленно. Понимал, что, если откроет дверь, их услышат снаружи, и ссора тут же выплеснется из комнаты. - Понимания нет, так хоть себя не позорь! - А смотрите-ка кто у нас надулся, ты мой маленький, ты мой сладкий. Марат неловко дернулся вперед, но ее это, конечно, не напугало, а он был последним, кто хотел ее пугать. С досады, он своротил старые книжки с письменного стола. Она даже не вздрогнула. - Нашла тоже, героя! Роза была бы хорошим бойцом: точку для удара она определила мгновенно. - А он отличный парень – - Что б ты знала еще – - И красивый. А высокий какой. - Буну туктат! Но на татарский она переходить отказалась: - Я, Маратик, говорю, что хочу. Раз уж делать ничего нельзя. Очевидно было, что разговор этот идет не в первый раз, и оба доведены до точки. Вова стоял, как мебель, стараясь не привлекать внимания, не шевелиться и, по возможности, смотреть мимо них. Очень жалел, что в кармане не завалялось ни семечек, ни жвачки. Хорошо было одно: завидовать тому, что у брата жена и ребенок, он с этого дня перестал раз и навсегда. - У нас тут сраженья кипят! Ты вокруг себя оглянулась бы – - Сколько эта блокада Ленинграда длиться будет? - Дома поговори со мной! - А я дома! Я на Наутилус хочу. Хочу водку пить с Бутусовым. Я жить хочу. С людьми видеться. Я на работу хочу выйти – и так год с ребенком сижу, как наказанная, так теперь еще на хуторе этом сраном, как у черта на залупе! Ты неделю не приезжал! - Я делом занят был! - И я хочу! Я хочу в дело обратно – я кто, по-твоему? Ты решил, я тебе теперь до старости борщи буду варить, носки штопать? Маматьку твою играть? - Не смей при людях мне – куда пошла! У двери Роза резко обернулась. - Решай проблему. Ребенка сам на сраный хутор отвезешь. Я друзей месяц не видела. - Роза! Эу! Я кому сказал! Марат бросился догонять ее, оба вылетели в подъезд, Диляра забеспокоилась, отец – заинтересовался, он держал внучку на коленях, и Вова думал: вот пройдет год, потом два. Потом у нее появится свой голос, свои мечты и страхи, свои обиды и горести, и история, высеченная в облаках. И в этой истории не будет половины слов, которыми жили и дышали люди вокруг нее. Ее родители. Дедушка с бабушкой. Он сам. И славу богу. Она никогда не узнает, с чего папе кричать на маму – за то, что она похвалила Валеру Турбо. И о Валере тоже, скорей всего, не узнает ничего. Ее путь ляжет мимо огненной дороги, залитой кровью. И то, что было смертельно, отчаянно важно для Вовы, останется для нее смутным упоминанием, лишним мусором в пустом застольном разговоре. Призрак девушки, в честь которой ее назвали, скользнет мимо нее, не коснувшись, не потревожив, и их боль, их сомнения, желанья, их тихая гордость и пустые надежды – тоже будут для нее не больше, чем призраки. Впервые – ощутил тошнотворное, оглушающее сомнение, и пол пропал из-под ног, а полет, превратился в беспрерывную, беспощадную смерть и скуку. Что, если имя, высеченное на пути в Вальхаллу, сотрется, как все прочие, и утратит вес? И дух воина – такой же безымянный призрак, который однажды растворится в пустоте? И, главное, неужели тогда – не плевать, на путь воина? Вообще? Совсем? Марат с Розой вернулись через полчаса. Забрали малышку, спешно уехали. Пока отец с Дилярой сосредоточенно выражали заботу, а молодняк врал о том, как все хорошо, Вова украл у отца бутылку коньяка и страшно тем вечером напился в детской, в одного. От раны колотило, заново обработал и перевязал, но тело все равно бросало то в жар, то в холод, и мысли путались, а центр земли сместился, он падал, без конца, и не за что было ухватиться. Глаза слипались, закрывал – и видел Турбо, шагавшего по мокрому от крови асфальту, сияющему в отблесках огня, не было больше бутылок с фитилями, живой огонь, бессмертный и неукротимый, пылал у Турбо в руках. Его фигура рисовалась такой, как шесть лет назад, и болтался длинный край зимней куртки. Потом вдруг силуэт на картинке сменился, и куртка сменилась на кожак, один кудрявый затылок – на другой. Были – где? На Первомайской, у детского сада? Самый первый замес, когда нырнул в толпу, еще скорлупой, кожака быть, конечно, не могло, но на всю жизнь запомнил другое – Сашину спину, свободный разлет его плеч, и мысль, еще никак не нашедшую слов. Хотел быть с ним. Хотел быть им. Хотел его. Бросился за ним, на удар, не колеблясь, влетел в чужое мясо, бил изо всех сил, раскидывал тела, прилетело с крупного, тяжелого кулака, и кровь хлынула в глотку, повело, чуть не упал – но поймала за шиворот его рука, и он улыбался, он улыбался, потому что Вова все сделал правильно, и он Вовой гордился, и если было больно, то боль ушла. Его голая грудь, когда прыгал на ринге. Едва уловимый блеск – от пота – на его коже, скользкой и гладкой. Луна купалась в черном море и ее песня звала русалок с далеких скал. Неверный больной блеск. Лихорадка в его глазах: гораздо позже, после разборки с цыганами, когда пришлось звать к нему на хату Борю Громова, студента-медика, и заново лезть в рану, чтоб не было заражения, испарина на его лице, Вова протянул свои руки, и он стиснул так, что терпеть почти не было сил, но раз он мог – Вова терпел, Сашка лежал на животе, пока Боря работал, и Вова сидел на коленях у его дивана, не отводили глаз, Вова надеялся, что боль уйдет – когда он увидит, как сильно Вова им гордится. Потом долго лежал рядом с ним, читал ему вслух Ходжу Насреддина, когда он немного пришел в себя, старался не смотреть, вырубился он снова или все еще здесь, боялся каждого его неверного вздоха, но заставлял себя продолжать, не замолкать, чтоб не прислушиваться и не гадать: - Я Ходжа Насреддин, Сам себе господин… А Сашка вдруг подал голос, хриплый, севший со сна: - И скажу – не совру, никогда не умру. Он закашлялся. Потом тронул Вовино запястье. И поднес его руку к своей щеке. Вова гладил его по волосам, он притянул ближе. Не смогли толком поцеловаться, изо рта у него пасло жутко, а еще Вова чувствовал гнилой, кислый запах старой крови, не мог понять, откуда, но знал, что так пахнет смерть, и точно знал, что Сашка не большой любитель держать обещания, так что и тут – верить ему нельзя. Он посмеялся, Вова так редко видел его смущенным. - Щетку принесешь мне? Притаранил с кухни две кружки, с водой и пустую, щетку, зубной порошок. В два приема справились, Саша с трудом держал голову. - Тебе нехорошо совсем… - Иди сюда… погоди… Его мягкие, впервые – почти невинные, тоже – призрачные поцелуи, он совсем ослаб, оба ничего не хотели, но не оставляли друг друга, не прекращали, его глаза закрылись, Вова целовал его ресницы, его прохладную влажную кожу, губы со вкусом зубного порошка, через восемь лет, лежа в детской – чувствовал их на своих губах. В тюрьме, когда только пошел туберкулез, двое суток мучился без сна, грудь горела, замонал всю камеру, обещали, что если продолжит перхать – не поймут, честно отвечал: - Мужики – да я б сам рад. Но старался кашлять поменьше, ворочаться потише, и все равно не мог себя унять, в крови копилось холостое, ненужное напряжение, все время ждал, что прыгнут, в итоге сам ввязался в разборку, помогло, соседа осадили, смотрящий обещал запись к врачу, необходимо было спать, пока был шанс, отказывала концентрация, стал рассеян, отупел, в голове была вата, изо всех сил уговаривал себя – успокоиться и нырнуть, дать черным волнам нести себя, забрать из камеры, дать передышку. И вдруг память дорисовала под сомкнутыми веками – Сашину комнату, его постель. Май с распахнутым окном, сладкий запах черемухи и бесконечный возбужденный шепот блестящих листьев под фонарем. Засыпал, прижавшись щекой к Сашкиной спине, едва касаясь повязки. Просыпаясь, целовал родинку между лопаток. Когда в камере открыл глаза, спросили, кто такая Саша. Проняло, как на замесе с Разъездом, в 86ом, когда нож чуть не зашел под ребра, раскроив свитер, мгновенно бросило в пот, но ответил только: - Чо еще тебе рассказать? Не хватало, чтоб ты на мою бабу тут полировал, братан. Тихое утро, у раковины. Сашка встал ополоснуть им с вечера два стакана. Подошел к нему, обнял за пояс, он замер, но не отстранился, потом расслабился, Вова гладил его живот под майкой, бедра под боксерками, в полудреме, полупьяный – почему-то чувствовал огромную, щемящую легкость и волнение: от того, что одежда как будто была, но ничему не мешала, скользил ладонями по его бокам, короткими ногтями – по тонкой коже, на груди, между сосков, целовал его плечи, спустив лямки майки, его шею и влажные волосы на загривке. Когда потянул вниз боксерки, они упали к его ногам, в секунду, а Вова увидел красное пятно – прямо у копчика, между двух ямочек, левая чуть ниже правой. Не мог понять, натер, прижимаясь сзади, или Сашка так покраснел, но, не успев подумать, упал на корточки и прижался губами. Саша громко, рвано выдохнул, Вову прошиб озноб, но он не остановился, расцеловал обе ямочки, крутой изгиб его поясницы, целовал, потом кусал его бедра, Сашка не выдержал, резко развернулся, и в тот момент Вова настолько потерял берега, что, кажется, мог бы продолжить – видел его стояк, в паре сантиметров от своего лица, чувствовал его жар, его запах, казалось, мог почувствовать его на языке, так сильно вцепился в его бок зубами, что потом остался след, Сашка всерьез, из глубины груди, застонал от боли, потянул его вверх, Вова видел, как ходит его белый, вспотевший живот, целовал его, целовал Сашино горло, его рот, одной рукой спускал спортивки, прижался к нему, если бы мог, впечатался бы открытым сердцем – в его, тогда готов был отдать ему все, больше, чем мог осмыслить, больше, чем когда-либо держал на руках, втолкнуть, загнать его, на дорогу в облаках, на серебряный путь, в абсолютную, милосердную пустоту, в бездонное майское небо, пролиться кровью, к центру Земли, жить в каждой капле черного моря. Никогда на свете, никого так не любил. Чугунная ванна и его нога, перекинутая через бортик, мокрое колено, сигаретный дым, учил пускать кольца, у Вовы не получалось, после удара на соревнованиях в 82ом – поврежден нерв, долго тренировался, чтобы левый край рта двигался, как правый, встал на колени, между его раздвинутых ног, потянул на себя его бедра – и он подался навстречу, не прекращал курить, когда Вова скользил между его ягодиц, лениво и медленно ласкал себя, потом сказал: - Так, скорей всего, не получится. Пришлось перевернуться, сигарета зашипела, упав в ванну. В горячечном сне, Вова видел, как брал его на берегу, куда набегала волна, без помех, без возни, не от кого было прятаться, ни о чем не думал, ни о ком, ни души не было – на опаленном солнцем берегу, по правую руку – нежный мелкий песок, уже согретый с рассвета, по левую – теплое море. Сашка обнимал его, руками и ногами, потом откинулся назад, и длилось без конца, как плеск волн, как движение планет, вращение Земли и стук – бессмертного – сердца. Дважды ночью выходил в гостиную, чтоб позвонить, снимал трубку, тонул в гудке и снова клал на рычаг. Только в третий понял, что не знает нового Сашкиного номера. К трем часам утра набрал ванну и закрылся. Погрузился в воду. Рана тут же отозвалась, боль на время отвлекла, вода окрасилась кровью. Нырнул. В детской сказки говорилось, что днем из колодца видно звезды. Видел только, как поблескивала лампочка. Лицо в зеркале было ненастоящим, кто-то выдумал его, и Вова этого человека не знал, не встречал никогда, ничего ему не мог сказать. Боялся засыпать. Еще сильнее боялся, что больше во сне – его не увидит. Запах дыма и табака, мягкие кудри. Если это все, что в нем осталось, - было ли, что беречь. Человек в зеркале – сотканный из пустоты, наполненный небытьем, мгновенная фантазия, спонтанное вранье, дешевые отмазки. Долго смотрел на край раны, вышибло кусок мяса, опалило края. Знал всегда: ничего нет уродливей человечины. Затянул покрепче, сжал зубы, чтобы не орать. Стало чище: ненадолго. Просадил в ларьке Ирин сборник Наутилуса, но в голове звучал чужой голос, и чувствовал себя Последним человеком на земле - - Сойдемся на месте, где был его дом Где трава высока над древесным углем И зароем нашу радость в этом черном угле Там, где умер последний человек на Земле И руки почернели от угля, пока копал, и там, где все было выжжено и покрыто копотью, отыскать назад свою радость не мог, облизывал сухие губы, лежа в трясучке на застеленной тахте. - Но вдруг из пепла нам блеснет алмаз. Свою чистой гранью. В детстве читал про Анджея и Мацика в «Пепле и Алмазе». Два товарища в истерзанной войной Польше сражались на пределе сил: с фашистами, с коммунистами, с собой, с подлым и мелким желанием раз и навсегда сдаться и жить день за днем, не меняя мир, не поднимая головы. В итоге Мацик выбирал мир, девушку, Варшаву и танцы, и бой был забыт, а он оставил алмазный путь, потому что нашел радость в цветных стекляшках беспечных дней и доброте ее глаз. Анджея отчаянно хотелось спасти: хотя он оставался в живых, а Мацика нелепо убивали, за шаг до стыдного и мелкого слепого счастья. Принес книжку на бокс и листал, надеясь, что Сашка спросит. Он спросил, всегда спрашивал, Вова сказал – хорошая, и он взял почитать: теперь, конечно, ясно, - потому, что Вова хотел. Вернул через три дня. - Какая интересная история. Странный, невысказанный вопрос в его взгляде. Но сколько раз она менялась. В детстве была о том, что невозможно удержать, ни злостью, ни слезами, того, кто уйдет и бросит тебя одного, и свет погаснет, охладеет солнце. Перечитывал, прежде чем ехать на войну. Тогда, конечно, думал: роман о том, что труса пуля найдет, даже если он дезертирует, но строй сомкнется, отвага заслонит любовь, отступит слабость и тоска, и те, кто крепок, как алмаз, выживут в любой схватке. Когда вернулся, не читал, - ни о чем, в общем, не успел подумать. А потом попросил из дома в передачке. Отец очень обрадовался – и рвался потом поговорить. Забавно: в папиных глазах, конечно, он поменял роль, и был теперь Мациком, застреленным солдатами на пути к девушке, трагично и нелепо. Мациком, осознавшим бессмысленность и бесконечность насилия, изо всех сил стремившимся вырваться из круга. Если папа хотел так думать – как можно было возражать. Иногда снилось – до сих пор – что бежал под снегом, к Наташе. Бежать к Наташе. Знать, что она ждет, что впереди есть что-то прекрасное, что-то отрадное, целительное, и хватит. Можно никогда туда не добраться. Может быть, лучше – не добраться. Не обнаружить, что алмаз – кусок стекла. Что он не заменит – дороги в облаках. Что будущее – так же выдумано, как и он сам. В детстве не открывал, а хранил сладкие подарки, лет до пятнадцати, пока их не перестали выписывать на заводе. Маратик с ума сходил от таких дел, но трогать Вовин кулек ему было нельзя. Распакованный подарок превращался в еду. Ничего счастливого в еде не было. - Блеснет алмаз, своею чистой гранью. На алмазных дорогах Наутилуса. На пути в Вальхаллу. У Турбо под ногами. Четырнадцатилетняя девочка вышла в окно, но кто скажет, что он не красавчик. Даже Вова не сказал ни разу. Не нашел слова. На пути в Вальхаллу слова пусты. Туда не попадают, четырнадцатилетние девочки. И о чем жалеть, если никто уже не вспомнит ее лица. И чего, в конце концов, стоят воспоминания. Если завтра Андрюша Пальто вернется в подъезд и нажмет на курок, никто не потревожит черное море памяти, под больной и бледной луной. Ничего, кроме памяти, Вова не удержал. Не знал телефон. Но знал адрес – разве не так? Вернуться назад. До нового выстрела. До необратимого шага. Прежде, чем алмаз утонет в черном угле и пепле. Продолжил пить с восьми утра. Где-то к трем понял, что на концерт Наутилуса все-таки надо пойти. Достал из ящика под диваном пакет с аккуратно сложенными шмотками, пахнувшими чистотой и слегка – сигаретным дымом. Надел. В зеркале, стоя в его рубашке, в его белье, носках, брюках, - чувствовал, что кожа горит. И что укрыт: волной черного моря. Диляра обеспокоенно спросила: - Вов! Ты на похороны? Сначала раскололся, потом понял, что она не шутит, помотал головой, лыка не вязал. Она пощупала лоб. - У тебя температура… - Все хорошо, это из-за ноги. - Тебе к врачу надо – - Я уже был. Нормально, я лечусь. Зашел в комнату – едва удержался, схватившись за дверную ручку. Упал на тахту. Одинокая бухта сменилась лесной чащей, и лежали на упругом ковре из темного мха, но повсюду из земли поднялись толстые, гладкие корни, и обвили его тело, сковали руки, связали ноги, распяв его, они вились по коже, скользили по бедрам, обнимали за пояс, они мягким, но веским предупреждением оплели его шею, и было не повернуть головы, и больше не было Кащея – воплоти – весь заколдованный лес жил его волей и был его телом, и сочная, острая трава, побеги вьюнка, гибкие стебли опутали Вову с головы до ног, и проросли сквозь него, мелкие листья черники теперь пробивались из-под его ногтей и его глаза укрыли белые лепестки, но не было боли, сплелись воедино, и крепкие, гладкие ветви были теперь внутри него – повсюду, внутри него. Проспал три часа, проснулся в поту. Был так возбужден, что не мог отогнать это чувство усилием воли, не мог думать, не мог забыть – о живых ветвях, движущихся внутри него, о том, как легко и покойно было в колдовской сети, ни разу наяву так далеко не зашли, но кончил, выгнувшись всем телом – и чувствуя его у себя внутри. Лежал в расстегнутых брюках. В его брюках. В его рубашке. И она обнимала, как заговоренная. Привел себя в порядок и чтоб как-то меньше походить на гробовщика, сверху надел серый свитер. Выпил еще полста, чтобы сбить боль. И двинул в Акчарлак. Очередь тянулась за квартал. Как эта толпа поместится в зал, Вова не представлял. Билет не купил: и слышал, как в очереди торговались, за заранее скупленные, бабок таких у Вовы не было даже рядом, желание быть самым честным мгновенно отпало. На хозвходе в этот раз была охрана. Тело было кисельное, к драке был не готов, приходилось держаться за стену. - Отдыхай, братан. - Иру позовите. - Да он объебанный. Язык ворочался с трудом. Ресницы были мокрые от пота. В голове на секунду мелькнуло «Скажите Кащею, что пришел Вова Адидас». Потом понял, что здесь, скорее всего, оба этих погоняла – пустой звук. Вдруг, когда его уже прихватили за грудки, сверху выглянул старшей смены. - Пустите человека, я его знаю. И мужик подхватил под локоть, помогая подняться по первым ступенькам: - Владимир Кириллыч… Ни Кащея, ни Иру не застал, была жуткая суматоха, двинул в зал – и попал в клокочущую, удушающую давку. Люди были повсюду. Не шел – плыл, едва касаясь пола, через человеческое море, к сцене. Со стороны толкались, кто-то ругался, но не замечал, не слышал, не ощущал ударов, сам не знал, кого подвинул, сколько прошло времени. Волны накатывали и убаюкивали. Пахло потом, густо и остро, как в качалке на общей. А потом услышал музыку. - Мне снятся собаки, мне снятся звери, Мне снится, что твари с глазами как лампы, Вцепились мне в крылья у самого неба И я рухнул нелепо, как падший ангел. Потом оказалось, что температура у него была под сорок. За бесконечной тяжестью и одеревенением пришла скользящая, беспамятная легкость. Свет бил в глаза. Не различал лица, но упорный и святой поток окатил его сверху до низу, и казалось, что в тот момент – с ним говорил бог. Толпа взвыла и хлынула вперед. Ударило о первые ряды. Вову швырнуло на край сцены, прямо Бутусову под ноги. Больше не мог стоять. Казалось, затопчут, но волна качнулась назад так же, как набежала вперед, и вместе с ней его подняло, дал нести себя, забыл про боль, хотя по ноге прилетело зверски, и больше не было границ слабого, воспаленного тела, повторял сухими губами – как заклинание - - Прямо вниз. Туда, откуда мы вышли в надежде на новую жизнь. Прямо вниз. Туда, откуда мы жадно смотрели на синюю высь. И в небе над зачарованным лесом кружились вороны, и сочные стебли болотной осоки опутали и вспороли его язык. Вдруг услышал за спиной женский испуганный крик. Изо всех сил сопротивляясь людскому морю, повернулся, против потока – и увидел, что там, в центре зала, как снежный ком, как пожар, растет драка. - Я пытался быть справедливым и добрым И мне не казалось ни страшным, ни странным, Что внизу на земле собираются толпы Пришедших смотреть, как падает ангел. Отчаянно работая локтями, теперь пробивался назад. Круг рос. Знал, что еще минута, еще секунда – и будет не остановить, сам сгорал вот так десятки раз, от души, в экстазе, в боевом угаре. Выдернул первого за шиворот, резко подтянул к себе: - Пацан, хорош. На музыкантов пришли. Полетело в фанеру, уклонился, чудом, сам себя едва контролировал – но сам был, как вода, в голове мелькнуло: вот так вот Сашка дрался синим, в последний боксерский год, отработал в солнышко, пацан согнулся. - Хорош, я сказал! Как мог, напряг связки, чтобы переорать колонки. Дернул следующего, ближе к центру, вмазал по ногам, чтоб опрокинуть и очистить место в круге, была ошибка, оперся на больную ногу – чуть не рухнул, пришлось хвататься за пацана, едва не грохнулись оба. - Хорош, блядь, не в дк, они один раз приехали, щас концерта не будет – Хорошо было то, что на него обернулись, первый источник драки был забыт. Плохо было все остальное. С другой стороны, если малой Валерка Турбо не боялся шагать под пули, чо он, настолько обеззубел, чтобы ссать пацанской драки? Первого сбил. От второго выхватил так, что полетел спиной вперед, и думал, тут свет и потухнет. Вдруг подхватили. Помогли. Услышал чужие голоса. - Хорош, в натуре! И с трудом снова нашел свой голос: - Час подождите – все выясните на улице, чо вы как чушпаны-то, блядь, все успеете. Кто-то хлопнул по спине. А кто-то вдруг ломанул ему в зубы – как в детстве крикнул, задрав руки: - Все-все, мужики, последний! Стало вдруг так смешно и просто. - Чёрные птицы слетают с Луны Чёрные птицы - кошмарные сны Кружатся, кружатся в синюю ночь Ищут повсюду мою дочь Встретился взглядом с девчонкой, с лицом мокрым от слез, это, наверно, она кричала – очень испугалась. Видел, что пришла нарядная, завила волосы, накрасила глаза, теперь потекли. Улыбнулся ей, шатаясь, кровавыми зубами. А она смотрела в ужасе, и глаза были огромными, под толщей чистых, тоже – детских слез. Хотел что-то сказать – хотел сказать, что он хороший, и бояться не надо, - но у нее за спиной, у самой стенки, вдруг разглядел Марата, на него упал свет со сцены, и Вова не знал, как выглядел сам, но такого лица у брата не видел очень давно – и видеть не хотел никогда. Сначала подумал, что ему прилетело, что, может, кто-то пронес острое, что он ранен. Потом – что он перепил. Он, держась стены, медленно, пытаясь в ногах, ковылял из зала. Вова двинул за ним. Кто-то звал остаться, кто-то хлопнул по спине, предлагал дернуть. - Чёрные птицы из детских глаз Выклюют чёрным клювом алмаз Алмаз унесут в чёрных когтях Оставив в глазах чёрный угольный страх – Марат протолкался в сортир, тут очереди не было, народ не хотел пропускать ни строчки, Вова шел за ним, но, распахнув дверь, сперва не нашел – а главное, совершенно вдруг потерялся, не зная, что сказать. Потом услышал такой знакомый, тихий звук, который столько раз доносился с соседнего дивана, в их маленькой детской. Добрался до третьей кабинки. Марат сидел на бачке, ногами – в закрытый толчок. И плакал, закрыв голову руками. Возьмите моё царство Возьмите моё царство Возьмите моё царство И возьмите мою корону Нам не нужно твоё царство Нам не нужно твоё царство Нам не нужно твоё царство И корона твоя из клёна - Брат… Марат дернулся. Слез, конечно, стыдился. Раньше Вова бы его обнял. Теперь, было и не удобно – чисто технически, и как будто слишком мало. - Все ништяк. - Я так и вижу. - Ну не смотри – дверь закрой! Прошел по чужой моче к толчку. Сгреб его за плечи. Он сначала дернулся, потом окаменел. А потом крепко-крепко обхватил Вову руками. Долго не шевелились – только Вова едва покачивался вместе с ним под бас со сцены. Ничего не говорили. Из зала неслось: - Отпусти его с миром и плюнь ему вслед, Пусть он с этим проклятьем уйдет, Пусть никто никогда не полюбит его, Но пусть он никогда не умрет. И Марата трясло. Наконец, он с усилием оторвался от Вовы, широко утерся рукавом, втянул сопли и харкнул в сторону. И сказал последнее, чего Вова ждал: - Я не ту женщину выбрал. Вообще нельзя было, с такой начинать. Так думаешь, да? Вова честно ответил: - Нет. Вообще. - Но так легко было, когда… с ней так легко было забывать. И типа. Да, она не… не так надо было. Вообще никак было нельзя, чо. Жить нахуй было нельзя, если по серьезке. Но с ней легко было, жить, и… а теперь выходит, это она не туда выбрала. Я нихуя не могу, чтоб она была цела – И чтоб черные птицы не забрали мою дочь. - Турбо нахуй может, она мне будет втирать, а я – а блядь чо если да? - Родной – вылези из кабинки, тут нассанно. Сидели на полу, у раковины. Опрокинул его к себе на плечо. - Брат. Я с тобой? Он помедлил. Потом кивнул. - Говори, чо надо. Всех в землю втопчем. Если Турбо может – ты щас с кем разговаривашь? Чо, считаешь, я разучился стрелять? Больше всего на свете, когда выходил, хотел начать заново. Не браться за оружие. Не начинать пожар. Не залетать так далеко, чтоб пришлось падать. Кого обманывал. Был так наполнен и спокоен, как будто только этого и ждал. Гладил кончиками пальцев его короткие волосы и знал, что он поверил. Он вообще верил часто – до тех пор, пока Вова не начал врать. Марат тогда свалил до конца концерта. Решил поехать к жене: доругались до того, что она бунт свернула, на концерт не пошла, с условием, что ей вернут бухгалтерию в УНИКСе. И Вова не задал ему вопрос, который как-то никуда толком не укладывался. - Ты с ней счастлив? Если счастлив – тебе не похуй, в конце концов, та она или не та? А неужели да? А неужели нет? Тяжело стало давать советы с годами и верить, что понял жизнь: чем дальше несло вперед, тем сильнее чувствовал, что не понял нихуя. После концерта Ира на лестнице поймала за руку, в «директорском» кабинете, который занимал Кащей, была пьянка. Вова к тому моменту горел заживо. Долго приходил в себя, отмачивая лицо холодной водой, но все равно вышел из сортира с твердым чувством, что призрак – это он. Играла совсем другая музыка. Не понимал ни слова. Так было проще: ушло очарование и власть молитв и заклинаний, в горячем воздухе. - Обожаю ваш подход. Как там на двери? Only acid voices? Не выношу на вечеринках слушать, ни себя, ни коллег. Они пили. Смеялись. И так странно было, что вчерашний уголовник держался с Бутусовым, как будто всю жизнь ходил по гримеркам и модным тусовкам, а Вова стеснялся подойти, как школьник. Что мог сказать ему? Вы рисуете мои мысли? У меня первый танец с любимой девушкой был под вашу песню? Что будет, когда мы все умрем? - …спасибо, кстати, за совет Тихие Игры вычеркнуть. Я сначала подумал – ну нахер, только самим не хватало цензора включать, а вчера мы хотели заехать в Bold`n`Max, и там такое мясо на входе было, что я дважды подумал. Да и сегодня чудом обошлось. - Я не могу его уговорить питерский панк привезти – - Их убьют просто. Ира у нас слушает Летова, игнорируя кровь из ушей, и пытается управлять клубом, игнорируя бытие. Мы в Казани. Гость наш лучший друг. Кащей улыбнулся, тщательно прикрыв зубы. - …до тех пор, пока замес не начался. Бутусов рассмеялся. Теперь, когда холодная вода смыла священный поток, людской пот, сияние софитов и пьяную экзальтацию, на Бога он больше не походил. Это было к лучшему. Две девчонки в мини разливали болгарское красное. Вова срисовал на столе, возле которого тусовалась группа и Ира с Кащеем, бутылку американского вискаря, и решил, что это дело принципа. Отвлек его тревожный, неприятный взгляд узеньких свиных глазок из противоположного угла. Сперва Вова решил, что его кроет, от жара и от впечатлений, но взгляд не уходил, и, обшарив толпу, раз за разом возвращался к нему. Мужик был по меньше мере странный, сальные, неуместно отросшие патлы висели сосульками, но не как у рокера, отрезаны были до плеч. На лбу были залысины. Над верхней губой пробивались едва растущие усы девственника. Кто его сюда позвал и как его по пути не отмудохали, было загадкой. И чем чаще Вова к нему возвращался, тем сильнее росло неприятное чувство. В итоге, изо всех сил скрывая хромоту, добравшись до бутылки, Вова подхватил ее и тронул Кащея между лопаток. - Отойдем на секунду? Тот заметно растерялся и застыл, глядя на Вову во все глаза. Вдруг, как в зачарованном лесу, стихли все звуки. Вспомнил, что в его рубашке. Вспомнил сны и видения, последних дней. Вспомнил запах его кудрей. И дыхание зачарованного леса, на голой, разгоряченной коже, посредине ковра из мха. Потом Кащей моргнул, выходя из ступора, и быстро кивнул. Вова отвел его на шаг. - Слушай, по-моему, у вас мент тут. Показал на мужика. И, внезапно, Бутусова оказался рядом с ними. - Это мой друг хороший. Леш! Леш, подойди? Он кинорежиссер, очень интересовался казанским феноменом – я предложил съездить с нами… Вова отметил раньше, чем успел тормознуть: - В зоопарк. Бутусов смутился. Это было приятно. Мужик подошел. - А чо режиссер в кино делает? На камеру снимает, типа? Это был прикол в духе скорлупы, стало за себя как-то неловко, но не мог удержаться. Бутусов вдруг театрально отклонился, чтоб внимательней его оглядеть, и, видимо, чтобы сгладить расклад, сказал: - Погодите, а я вас – тебя? Тебя знаю! Мы в том числе как раз и приехали, у нас разговор был, про персонажа, народного кино, и статью эту вспомнили… как же… на Эхе еще обсуждение было… парень спас девочку, похищенную, но с оружием в руках спас, время такое, и ему срок в итоге впаяли – - Не спас. Никому другому, наверное, этого бы вслух не сказал. Но десять минут чистой веры он на сцене был богом и кому еще было признаться. - Но ты все равно – Кащей обнял их обоих за плечи. - Вова Адидас, да, Владимир Кириллович Суворов. Он герой у нас, без базара, настоящий пацан, щас таких не делают. Давайте посчитаемся-отойдем, чтоб на трезвую – Вов, не обижай товарища-режиссера, он нам живой нужен. И Вова, как мальчишка, порадовался, что Саша включился в игру. Режиссеру было зримо не по себе. - Ну чо. Приехали изучать – изучайте. И Вова глотнул из общей бутылки – американского виски. Дальше было, как будто ночь пропустили через шредер. Что такое шредер – узнал тогда же, Кащей буквально на глазах пропустил после расписки договора через железные зубы и они вышли бумажной соломкой. Спорил с Ирой о том, что у Цоя нет чувства юмора, а у Летова – оно живое. Кричал ей на ухо: - А Гопнички? А Мама Анархия? А «мы могли бы вести войну»? Послушай «Сашу» у него, это самая мразотная песня, что я вообще в жизни слышал – И не сказал, что плакал в пятнадцать, когда слушал, потому что казалось, что Цой издевается лично над ним, прочитав его мысли. Помнил, как пытался танцевать с девчонкой и заваливался вправо, сбиваясь с ритма. Потом, улыбаясь от уха до уха, объяснял: - У меня нога прострелена! Не веришь? Хочешь, покажу? С режиссером Лешей запомнил две странных сцены. Во-первых, тот зачем-то спросил: - А свитер такой откуда? - Мачеха связала, в подарок. - Хорошо вяжет. Стильно. Второе было совсем странное: - А почему девочку не спас? Не смог вытащить? - Она умерла потом. И он вдруг сказал: - То есть никогда ничего обратно не вылечить? - Мужик. Не в обиду. Тебе мы зачем? Ну то есть – где ты, где пацаны? Тебя б на любом районе в мое время три раза остановили. - Ты в армии служил? - Служил. - Людей убивал? - Я не то спросил. - Давай баш на баш. - Лихо торгуешься. Я врагов убивал. - А потом жалел? - Убить врага – заслуга воина. - Вот щас вся страна ждет, что к нам вернется брат-солдат и защитит от врагов, с ружьем в руках. И рука не дрогнет. Выпивка кончилась, Кащей взял ключи и пошел в подсобку. Вова придержал дверь и шагнул за ним. Лампочка Ильича покачивалась под потолком. Prodigy орали из кабинета. - Какой же ты красивый, нахуй. Какой ты был красивый. Всегда. Целовал его онемевшими от вискаря губами, и чуть не упали, потеряв равновесие. - Вов! Тебе дал кто-то что-то? Ты сколько выпил? Кащей щупал его лоб, щеки, его горячий затылок. - Ты здоров у меня, братец? - «У меня»? Вова сначала заржал, потом упал на него, подвела нога. - Тих-тих-тих, тихо-тихо, сели-сели, все нормально, все хорошо. Тебе врача вызвать? Что такое? Что случилось? Кащей посадил его, прислонил к стене. - Прости меня? - Вов. Ты чего? Не знал, что видел в его влажных глазах. Кащей тер его по щеке, чтобы не отключался, сел перед ним на колени. - Кадерлем? Мине куркытма… - Я его отпустил. Я не могу больше – не дрогнувшей рукой… - Щас народ разойдется. Ты поспишь, я тебя спать уложу. Утром врач приедет. Да? Где болит? Кивнул вниз. Кащей задрал штанину. - Бля… блядь! Блядь… тиле… юләр… сиди тут, у меня, блядь, слов нет… долбоеб, блядь... Разбинтовал, поливал его лодыжку водкой, жгло до кости, прижимал к себе. - Это ж не пройдет само, это шить надо, ты чо творишь-то, герой невидимого фронта? - Я скучаю. Я всегда скучал. - Щас, погоди, отнесем тебя в машину, я в больницу отвезу – - Не надо. До утра терпит, я два дня такой… - Я тебе голову, блядь, сниму и отдельно поставлю, раз ты не пользуешься. - Я не хочу. Без тебя. А с тобой не могу. На секунду, Кащей взглянул ему в глаза, как будто услышал, всерьез. Потом сказал: - Погоди, я тебе найду что-нибудь, лечь и укрыться, чтоб поспал. Утром ногу починим и поговорим. Но Вова не спал. Вышел где-то к моменту, когда половина срубилась, половина ушла, а лучшие люди отправились на крышу, пить под звездами французский коньяк. Как раз к этому времени нарисовался Пашок Тукаевский, умело вскрыл железной линейкой Кащеев письменный стол – и зарядил пистолет, на три патрона, под русскую рулетку, как раз на них вместе с режиссером Лешей. - Или чо, фраера, ссыте? Вова первым взялся за ствол.