Брюс Ли может

- Так на острове Буяне, Мужики дрались хуями, До – рассвета – так хлестались, Только – яйца – и – остались. Тяжелая, влажная жара и утоптанный тощий ковер, ярко красный, в коридоре без окон. Сборы на базе Краснознаменской, берег Финского залива. Стояли впятером, и Сашка, в одних спортивных трусах, с влажными от пота кудрями, легкой рукой отсчитывал, кому катиться с лестницы, кому звать тренера с сопровождением, кому стоять на шухере, а кому подбрасывать в чайник у них в номере четыре таблетки, украденных у бабки Жоры Овса. - Ты заранее посчитал, чтоб так было. Недовольное Славкино лицо и удивленные глаза пацанов с Питера. - Не будешь ты падать. - Это кто сказал? - Нихера тебе не поверят, в такой-то раз, только спалишь всех. В этих словах был резон: страдать, болеть, умирать, падать, теряться и отыгрывать солнечный удар Сашка был большой мастер, и этим навыком он славился на всю Волну, тренер сетовал, что Каримову труд и совесть противопоказаны по состоянию здоровья. Когда Сашка схватил пневмонию, отвалявшись в сугробе, битый, после крепкого набега на Разъезд, тренер был уверен, что он симулирует, до тех пор, пока не выдернул Сашку на тренировку, не заставил отпрыгать полную разминку – и не выгнал его к ебеней матери, навсегда, после двадцати минут надсадного кашля, когда Сашка якобы не мог встать с пола. Смягчил тренера только тот факт, что Сашка и после твердого «пошел вон, забирай монатки, и чтоб духу твоего здесь не было» встать не смог: не последовало ни оправданий, ни смены тактики, только все тот же кашель. Тогда худо-бедно Сашка был прощен, и его даже отвезли к врачу, но общее терпение он истощил порядочно. Славка решительно объявил: - Я падать буду. - Ты падать умеешь, как человек? - Не хитрое дело. Сашка секунду поколебался. Лезть в тренерскую под угрозой огрести за всех ему страсть как не хотелось. Наконец, он кивнул. - Заметано. Но ты сам не справишься – мы тебе поможем. Вышли на лестницу, Вова ждал в десяти шагах, чтоб просматривать коридор с лифтом, шухер выпал ему. Сашка сперва предметно и практично объяснил Славке, как сгруппироваться, куда девать ноги, как подстраховать голову и расслабить тело. А потом, стоило Славке отвернуться к ступенькам, чтобы примериться, они с Овсом, без команды, столкнули его в спину, и он полетел с диким воплем головой вперед, зацепился ногой и покатился по плавной дуге ступенек, укрытых красным ковром. Сашка любовно и радостно оглядел свою работу – и немедленно упорхнул с места событий, цепко подхватив Вову за локоть. Той ночью, Славка был единственным в их компании, кто не попал на залив: лежал с вывихом в комнате. Когда стемнело, отправляли пацана из Питерских позырить, как там старшие. Стоял густой, надежный храп. Были тремя сборками: Казань, Питер и Нижний, но Нижнему не было веры, они ходили строем, как на параде, крепко задирали нос – и поперек ебальника у них было написано, что каждый второй метит в стукачи, а каждый первый – позорный чушпан, не знающий удали, так что их решено было в дело не брать. Выбрались через окно второго этажа, в пятой комнате: оно выходило на козырек, мягко спрыгивали на разогретый гудрон, там свешивались на руках – и до земли было всего ничего. Жара не спала, но на улице пахло соснами – и морской солью. Троих пацанов угнали в деревню, за водкой. Сами пошли к воде. Глаза едва-едва привыкли к темноте, и светлая полоска желтого песка тихо сияла, а за ней была сплошная чернота, обрыв, и в нем плескалось, тихо и покойно, небытие. С другой стороны надежной, безразличной стеной встал лес, такой же черный, непроглядный и неподвижный, бездыханный, он плотно закрыл фонари спортивной базы, нарядные и гордые старые дачи, редкие окна, наполненные теплым рыжим светом, и битую бетонку, по которой они шли почти вслепую, пока бетонка не сменилась корнями сосен и сыпучим ковром из игл, а потом – сырым песком, и наконец – ласковой пустотой. Вова разулся, и едва-едва, по поверхности, тронул ее босой стопой. Пустота лизнула ему ногу. Она была теплей ночного воздуха, и нежно звала к себе. Мимо проносились пацаны, поднимая брызги веером. Сашка умчался далеко вперед, и глаз едва-едва различал его белую спину. Он с разгона приземлился в воду, и Вова услышал крик: - Блядь, и тут мелко! Кто-то из Питерский сказал: - А тут везде мелко, до Финляндии можно дойти. - Хуясе у вас море. - У вас и такого нет, хавайте, чо дают. А Вова шел, удаляясь от их голосов, шел вперед, вода едва-едва доходила ему до трусов, потом – до пояса, но глубже и правда не становилось, и он мог бы уйти – по воде – на другой край пустоты, к совсем другому берегу, туда, где черное небо слилось с черной волной, и кругом было безмятежно, тепло и щедро, покойно и безопасно. В детстве, когда звонил будильник, выбирался из постели и прибегал в комнату к маме, где еще не зажигался свет. Холодный пол обжигал босые ноги, но забирался к ней под одеяло, и прижимался к ее мягкой ситцевой сорочке, а она обнимала, и ловил последние обрывки сладкого ускользающего сна в ее руках, в благословенной темноте, прежде чем наконец его вышвыривало в новый день. Наяву, Вова помнил, пришла водка, выбрались на берег – но, хотя пили, достать удалось две бутылки, пусть и за дорого, - все замерзли и не могли согреться. Кое-как похватав одежду, решили спешно возвращаться и допивать по двум комнатам, разделив бутылки. Прихлебывали на ходу, стараясь успеть отхватить побольше из чужой, пока не настала дележка. Вову трясло, и точно такой же – дрожащий от холода, мокрый Сашка, обнял его, крепко прижавшись бок в бок. Вовке сунули бутылку, но отказываться не пришлось, Сашка быстро глотнул и вернул обратно: - Малому не передавать, а то не будет малого. И Сашка усердно растирал ему голую холодную руку, а Вова старался повторять за ним, прижал ладонь к его голой спине, но получилось совсем неправильно, не тер толком, вроде как не гладил – но все равно понял, что выходит не так, и надеялся, изо всех сил, что он не заметит, надо было отпрянуть, прекратить, пока не поздно, но рядом с ним было тепло, как в черной воде, в сердце пустоты, и никак не хотелось возвращаться в сырой ночной озноб. Голые тела, при выключенном свете. Быстро переодевались, наклоняясь к сумкам. Потом, сидя в одеяле у стенки, засыпал под звук его голоса, и пацаны смеялись, курили в форточку, и слипались глаза, Сашкина ладонь толкнула в лоб, чтоб падал уже на подушку, Вовка все, укатали сивку крутые горки, но пока он сидел совсем рядом, Вова не мог уснуть, подбирал по одной секунды, как нищий – брошенную мелочь, ни одной не мог упустить. А во сне – тогда, теперь, - не вернулись из пустоты, и все шли, в радушной и покорной тьме, и она все плескалась, тихо и вкрадчиво, утешая и уговаривая, и лизала им ноги, и текла под рукой, и как бы мелко не было на заливе, Вова знал – однажды, она укроет их с головой. Знал и продолжал идти вперед. Звонила Ира: - Доброе утро. Я тебя не разбудила? Голос у нее был настороженный, замерший, как будто только что рядом с ней кричали – а она, собрав все силы, пыталась отвечать спокойно, примирительно, но каждую секунду ждала нового крика, и мучительное напряжение сковывало все ее существо. Вова знал, что Ира так говорит всегда, не важно, был у них только что обыск – или открыли бутылку красного, но в последнее время, против всяких разумных доводов, ему казалось, что она боится: и боится лично его. Это раздражало, а за раздражением накатывала волна безнадежной, неугасимой вины, и с Ирой Вова старался говорить пореже. - Нет, как раз выхожу. - А. Извини меня. Дела? - Что хотела, родная? Вышло как-то совсем неуместно, как будто посолил компот, это были слова из другого мира, для совсем других людей, но страх в ее голосе выбивал из колеи, и хотелось закончить как можно скорей. - У меня к тебе просьба… если тебе не трудно. - Вперед. - Я посчитала Сашину долю с кассы. Пора по числам. Вова сел на табуретку в коридоре. Хорошо было то, что она не видела его лица. - …он обычно сам менял, сразу, он вообще очень переживает всегда, если рубли лежат, его послушать – это как будто деньгами печку топят, вдруг завтра что случится и они в бумагу превратятся все… в общем, сейчас же не получится у него. Не получится. - Значит, надо мне поменять. Но там много, одной не спокойно везти. От того, что эта агония наконец закончилась, почувствовал непомерное облегчение. - Сегодня хочешь? - Лучше бы сейчас. Сразу бы отдали. Вдруг он не спит. - Я заеду. Поехали меняться. Пистолет теперь неизменно носил в кобуре под курткой, заложил руку за полу, в тепло, и не отпускал рукоятку всю дорогу между тяжелой стальной дверью – и машиной. Марат подогнал ключи неделю назад, и Вова до конца не освоился. Заводилась мягко, легко, вести было одно удовольствие, но все время казалось, что тяжелый крупный корпус выпирает за пределы полосы и вообще плохо умещается на дороге. Чтоб привыкнуть и устаканить мысли, гонял на ней по ночам, когда машин почти не было. «Чероки» - объявил Маратик, и у него сладострастно, блаженно упала челюсть, и на лице у него было написано, что это страсть, как круто, а Вова улыбнулся и потрепал его по стриженному затылку, подальше от уродливого шва, потому что вспомнил, как он собирал вкладыши от жвачек и ровно с той же мордахой перечислял свои сокровища. Чероки. Дукати. Феррари. Госпиталь ударил знакомым запахом. Теперь приходил реже, но ночи под больной рябящей лампочкой и этот запах запомнил на всю жизнь. Поднялись. Сашка, как обычно, лежал неподвижно, прикрыв глаза, словно кукла наследника Тутти, восковая фигура. Так заманчиво и соблазнительно было верить, что случилась подмена, а он – настоящий – где-то еще. Хорошо бы с девками, в бане. Ира тронула его за запястье и робко, через силу улыбнулась, чтоб он видел ее улыбку. Вова уверен был – не проснется – и вздрогнул, когда он открыл глаза. На секунду, его пустой, отрешенный взгляд скользнул по Вовиной фигуре в дверном проеме. Потом вернулся к Ире. Она заулыбалась шире, нарочито, как совсем маленькому ребенку. Вынула деньги, и Вова вдруг понял простодушный, возникший на грани отчаянья и нелепости план: вот она принесет, покажет, всю котлету, - а Сашка обрадуется. Ира пересчитала их у него на груди, семь тысяч, триста пятьдесят, были не только сотни, но и двадцатки, купюры ложились одна на другую, одна на другую, и казалось, им не будет конца. - Шесть пятьсот, шесть шестьсот, шесть шестьсот пятьдесят, семьдесят, шесть семьсот двадцать… Когда она закончила, он медленно, странным, небрежным движением кисти смел купюры в кучку. Работал левой, правая лежала на спицах, Вове больно было смотреть. Потом привычно и с прежней сноровкой, молниеносно, Сашка стал пересчитывать сам, на контрольный. Казалось, Ира вот-вот готова была захлопать в ладоши. Вова сам готов был. Так редко видел его теперь. Он почти не поднимался, к поверхности. На пятой тысяче рука вдруг обмякла, стекла на живот. Глаза закрылись. Грудь тяжело, с усилием поднималась. Он стиснул зубы от боли, но Вова все равно услышал низкий, задушенный стон. Купюры рассыпались. Ира мягко сжала его плечо, подняла их. Завидовал ей – потому, что не мог сам, хотел бы, должен был, сейчас уже упал бы возле его постели, держал бы его в руках, но черта была проведена четко и по живому, и не смел двинуться с места. Радовался, что она здесь. Жалел, что слишком мало могла дать. Беспомощность делили на двоих. В себе чувствовал необъятное, неисчерпаемое море – живого чувства, потребности, силы, неутолимого желания помочь ему, но волна не достигала берега, а соленая вода не утоляла жажды, и даже утешенья, которое несла благословенная пустота, дать ему не мог. Был совершенно безоружен. С первых дней понял, что возненавидит эту комнату. Теперь она, со всем своим ужасом, со всей людоедской тоской, убийственной бессонницей и беспрерывными хождениями, тошнотой и бессильной яростью, с бледно-желтыми стенами и запахом йодного раствора, вдруг потянула в себя, готов был цепляться за дверной косяк, лишь бы не покидать ее, остаться, остаться снова, спать на полу, слушать, как он дышит, не отрываться больше, не отпускать. Но все было решено. И слово было сказано. И Вова обещал – сделать все, как он хочет. Больше не было права бороться. - Позови медсестру. Устал совсем. Он все так же тяжело дышал, язык едва ворочался, губы размыкались с трудом, но Ира потрепала его по ладони, как будто услышала хорошие новости – и чудом было уже то, что он заговорил. - Деньги на квартиру отвезти или в сейф пока, в кабинете? Глаза медленно приоткрылись. Сонно моргнули и открылись снова, едва-едва. - В ячейку. С тем, что в квартире. Плохо, что стоит пустая. Его голова мотнулась по подушке. Кудри свалялись. Медсестра не расчесала. Некому было вымыть. Едва себя заткнул – и вдруг снова встретил его взгляд. Таких щедрот не выпадало с последнего их разговора. Вова, сам себе не отдавая отчет, шагнул навстречу. Но тут же потерял его. - Этот с тобой? - Вова меня отвез, для сохранности. - Молодец какой. Вернетесь с нотариусом. Тут было не разобрать: - …бумажку. Переныкаете. Показалось, что он заснул, но на самом деле слишком длинная фраза оказалась ему просто не по силам. Наконец, переведя дух, он спросил: - Сможешь? Она торопливо закивала. - Завтра только. Завтра… позови сестру. Когда закрылось дверь, по-прежнему – чувствовал его присутствие. Непобедимое, настойчивое притяжение. Мелькнуло: зайти, вдруг теперь он и правда спит. Посидеть, совсем немного. Он не узнает, в конце концов. Не возразит. Взять его здоровую руку. Быть там. Быть с ним. Впитаться ему в кожу. Проникнуть в кровь. Отдать совсем немного, украдкой, втихаря. Совсем немного – того, что носил в себе день за днем, в набухшем, переполненном сердце. На охране стоял Валька Токарь, стрельнул у него сигарету. Тот осторожно, понизив голос, чтоб хозяин если что не слышал, спросил: - Чо, седня даже очухался, что ли? - Да вообще огурцом, завтра дела решать будем. Сказал, конечно, в основном – чтоб разлетелось. Кащеев бизнес трещал и распадался, как дом в пожаре. Он устроен был так, чтобы управлять им мог один человек: и знал, чем именно управлять требуется, тоже один человек, и скоро месяц как этот человек не возвращался – из небытия. С лестницы послышались голоса. - Да в конце концов, ну хочет – как хочет. - Обнаглели в конец они все, как на рынке, того, этого, пятого, десятого – - Платит же? - Он же, идиот, завтра кончится, кто тогда будет виноват – - Ну и замечательно, туда и дорога – - А потом, думаешь, так вот это запросто все съедят, никто не явится? Нет, милая моя. Пуколкой махать и требовать – это они запросто, а спросят потом нас с тобой. Последние слова вполне могли быть про Вову – была пара моментов, в первые дни, когда был не сдержан, - но лица женщины не помнил: и она, что важнее, не испугалась, увидев его у двери. - Молодой человек! А вот сестричка, которая была с ней, струхнула явно – не из-за него, из-за самой врачихи. - Зульфия Рахметовна… Та только сбросила ее руку – властным, коротким движением. - Вы хозяину донесите, на пальцах как-нибудь, чтоб понятно было: он в том же духе если хочет продолжать – проще не мучиться уже, уже сразу в морг двигаться. Вова с Токарем молча переглянулись. - Ему укол дадут сейчас. И следующий дадут, на здоровье. Только я ж не просто так дозировку считаю, не с потолка, не бывает так, чтоб она каждый день прирастала – и ничего за это не было. Я как он сейчас дышит, не знаю. Ответить ей было нечего. По детальному и подробному распоряжению Кащея Турбо неделю назад сходил к главврачу и продемонстрировал ему заряженный 357 Магнум на одной ладони – и запас капусты весом в десять тонн на другой, с тем, чтобы Искандер Рустамовичу Каримову согласовали индивидуальный план лечения, в котором у Искандер Рустамовича в его сложном положении болеть больше не будет ничего и никогда. Слово Вовы в этом разговоре было последнее, и Вова его придержал при себе. Объяснить теперь, почему других вариантов не было, он этой совестливой и честной женщине не мог никак. Ира сказала, когда в первый раз столкнулись у Сашки в палате: - Это не люди. Не животные даже. Я – не знаю, кто так… зачем так… так же не убивают даже… Прижимала ладонь к искривленному, перекошенному рту, потом закашлялась – но это от тошноты. - Я первый раз когда его увидела – я… вообще не поняла, что это он. Что там тело лежит. Ей лишнего тоже не рассказывал. Что тут расскажешь, в сущности. - Вов! Когда поднялся, чтоб идти, споткнулся о чужие ноги – и дальше двинуться не мог. - Вов! Вов, погнали – еще успеть можно. Вов – если дышит, Ирка его в скоряк запакует, ему щас уже не поможешь ничем. Сашка лежал на полу уродливой, бесформенной кучей мусора, ничего странного, что потом Ира не поняла – человек это или груда грязного тряпья. Стоя на пороге ванной, Вова думал об одном: он останется здесь один. Совсем. Это неправильно как-то. Сашка сказал бы – не по-людски. Турбо тянул за рукав. Надо было спешить. Он кому-то позвонил. Что-то сказал. Вова вынырнул из забытья. Турбо много говорил – в голове осело только, что за подмогой звонить нельзя. В багажнике лежал автомат. Спер про запас пистолет у Сашки. Крепко наследил в коридоре, хотел вернуться и вытереть, но это, конечно, все были глупости. Осторожно прикрыл входную дверь, но не стал запирать, чтобы Ира могла зайти, когда доберется. Почерневший от сырости дом на Слободке, прибитый ноздреватый снег у забора, скользкая, низенькая ступенька крыльца. Тачку бросили на соседней улице, чтоб без шума. Обошли сзади, кинули по камушку, чтоб проверить, есть ли наблюдение, потом перелезли во двор с чужого участка. Совсем близко друг к дружке замерли у двери на веранду. Турбо хотел ломать замок, беззвучно отсчитал себе до трех, но оказалось открыто. Ватное одеяло на плетеном топчане, яркое, лоскутное. Пучки чебреца и иван-чая под потолком. Жестяное ведро для угля. Турбо швырнул его в дальнюю стену, спрятался под лестницей, Вова – у двери. Первого положили гладко и влетели в кухню. Запах копченой колбасы, заветренные бутерброды на столе. Выстрелом снесло чайную чашку. Толкнул Турбо под руку: - Не коси, не в колхозе – Два кулька, третьему покрошило бедро. Бросился к нему, тот нелепо пытался спрятаться за стол, хотел подхватить Макаров, но соскользнула рука – вся столешница и стена за ней была теперь в крови, как дождем вымочило. Он толкнул Вове под ноги стул, ударил в грудь головой, но Вова дернул его на себя, рукояткой впаял ему в затылок, запустил пальцы в рот, прямо под язык, за нижнюю челюсть, не давая сомкнуть, потащил назад, на веранду, пока Турбо проверял комнату. - Где они? Ошалелое от страха и недосыпа лицо, сизая щетина. Вжал ему дуло в пах. - Остальные – где? Валерка вернулся. Вдруг сверху раздался грохот – и сдавленный, захлебнувшийся стон, никогда не слышал, чтобы Марат так кричал, но узнал его мгновенно. Рванулся наверх – бездумно, против всякой здравой тактики, - и это спасло, потому что деревянный потолок прошило очередью, сверху. Забился в угол на лестнице, чтоб видеть точку обстрела, спину прикрывала стена, сверху было пусто. Оглянулся, как Турбо. Валерке прилетело в руку, но торопливо кивнул – нормально. Он сейчас не знал боли, она его не достигала, перехватив автомат, он тихо, с коротким зигзагом, перебежал к Вове. И Вова шепнул: - Ори. Прежде чем сжать со всей силы его пробитое плечо. Оставил его валяться. Сныкался к дальней стене, как только наверху мелькнули чужие ноги – открыл огонь. Турбо, скинув кроссовки, в одних носках, легко и мягко взбежал по ступенькам. Оттуда соскользнуло тело. Вова увяз в нем, нелепо, как в кошмарном сне, никак не мог переступить, все попадал и попадал ногами в мужика, а тот съезжал ниже, и Вова чуть не навернулся со ступенек. Хлопали двери. Распахнулось окно. Где-то заполошно орала вспугнутая с ветки ворона. Потом было два выстрела – и ответная Валеркина очередь. Залег на лестнице и видел, что у широкой печной трубы, пронзавшей комнату ровно посередке, случилась вилка: с той стороны прятался как минимум еще один стрелок. В углу было совсем темно. Блестели ножки поставленной на попа койки. Валерка с трудом стоял на ногах, автомат тянул его к земле, уходила кровь. Вова прицелился под перилами и дал подряд строчку, по полу. Валерка грамотно спрятался за трубу. Грохнул ответный. Вова выстрелил на вспышку, и в это время Валерка обогнул трубу с другой стороны – подперев стрелка в спину. Снова раздался крик – совсем рядом. Вова метнулся в открытую дверь – зная, что Турбо проверил, Турбо там уже был. Марат лежал на полу, он опрокинул стул, и теперь не мог подняться. Голова была липкая и темная от крови. Вова тронул его щеку, его колено, не знал, чем разрезать толстый промышленный скотч, глаз у Марата был едва-едва приоткрыт, но Вову он не видел, изо рта подтекала густая, ярко-красная слюна. - Есть нож? Но Валерка к нему не спешил. Вова слышал нервные, хаотичные шаги, двери хлопали тут и там, билось стекло, что-то грохнулось с треском. - Турбо! Наконец, он возник в дверях, белый, с остекленевшими – от убийственного, ледяного страха глазами. - Его здесь нет. Вова даже вникать не стал: - Нож тащи с кухни – и чайник, если вода осталась, потом разберемся – Но Турбо застыл. - Живо пошел! Пальцы левой руки бездумно и беспомощно скользили по автоматному ремню. Турбо не двигался. - Его поднять, тебя перевязать, суки вторые в очереди, от нас не уйдут. Это подействовало. Он вернулся, Вова срезал, наконец, скотч, подхватил Маратика на руки, посадил к стене, облил из чайника, чтоб взглянуть, что с головой, тот едва шевельнул запекшимися губами, с усилием помотал головой, но не мог выговорить ни слова, Вова прижал его к себе: - Ничего. Ничего. Я тут. Я тут, ты дома, все будет хорошо. Валер, найди там простыню какую, я на бинты порву – И вот когда Валерка снова исчез, Вова услышал звук. Мимолетный, безопасный. Как будто кто-то икнул тихонько – или чихнул, крепко зажав нос со ртом. Вова взлетел на ноги, обернулся к глухой стене, так, чтобы защищать спину. Марат был за ним, надежно. Оставалось понять, где удар. Шкаф Валера разворотил, под койкой глянул наверняка. На детской парте лежали бумажки. Сквозняк поднимал легкую ситцевую занавеску, и за ней было не спрятаться. Вова сделал проверочный шаг – и вот тут грянул выстрел. Ответить он не успел бы: не видел цели. Вова упал, раскинув руки. Бок горел. Боль была нехорошая: настойчивая, пульсирующая. Потекло под свитер. Он лежал, обезоруженный и побежденный, слаще некуда для врага. Быстро открылась дверь в стене, в мелкую кладовку, без ручки, все из той же вагонки. И вперед, держа оружие на изготовку, шагнул деловитый, настороженный человек – в очках с толстыми стеклами. Вова не шевелился. Раз не вбили контрольный с места, значит, должны были подойти ближе. Совсем рядом забеспокоился Марат. Это было зря. Слышал, как брат через силу, со всхлипом пытается вдохнуть. Человек слышал тоже. Ясно было, что вот-вот – и Марат заорет. Взлетела рука. И в этот момент Вова с ходу, подхватив пистолет, шмальнул человеку в лодыжку. Пуля чуть не пробила Вове голову, хорошо – успел дернуть к брату, чтоб закрыть собой. От стены брызнуло щепками. Примчался Турбо. Вова хотел крикнуть – не добивай, но Валерка от души врезал мужику прикладом и завис у двери с блаженной, дурацкой улыбкой, а потом медленно стек на пол. Под тихий, хрустальный Валеркин смех, Вова стер брату кровь – он был голый до пояса и весь изрезанный, ножом или опасной бритвой. Ногти большого и указательного пальцы сошли. Глубокий порез расчертил глаз и толком было не понять, задело ли глазное яблоко. На груди были ожоги от кипятильника. Здесь же на ученической парте стояла недопитая кружка, штепсель торчал в розетке. Вова закутал Марата в свою куртку, пытался поднять Турбо, но ему было не до чего. Собрал бумаги. Нашел остатки скотча. Запаковал мужика. Спустил в машину брата. Потом стащил туда же груз. На второй ходке стало ясно, что силам край. Теплая кровь, как черная вода под черным небом, радушная и ласковая, омывала бок. Было так легко, что казалось – не удержаться на земле. Излишний, ненужный груз тела готов был оставить в любую секунду. Это все вместе значило, что машину – пока в ней Марат – ему вести нельзя. - Рулить сможешь? Турбо, как будто не сразу его расслышав, кивнул. На Вову не смотрел. И несмелая, потерянная улыбка никак не сходила с его лица. В голове мелькнуло: одного его оставлять на дела нельзя, нужно дернуть… – и тут запнулся. Кого? Марат лежал на заднем сиденье, кое-как подтянув колени к груди, он был долго связан, и теперь руки его подводили, а к машине его пришлось тащить волоком. Сам держался на крайней точке. Вахит погиб. О Сашке думать себе запретил. Наконец, скомандовал: - Давай в третью городскую. Подлатаемся. Этот в багажнике поспит, не замерзнет. Первую помощь примем, Марата оставим, и закончим, чтоб по уму. Оглядываясь назад, не знал, как протащил себя через сутки. В первый и последний день, в больничном сортире брал дорогу. Фейерверк по венам. Ледяная крошка. Погнали на старый схрон, в детский лагерь. Шесть часов мороки. Голое, нелепое тело, круглые плечи и плотные бока, запах мочи и животный, жалкий вой. Не мешал Валерке работать, он в этом явно лучше понимал. Запомнилось, как в распахнутую глотку, уже потом, когда нечего стало выяснять, лился кипяток. И как выстрелил в переносицу, туда, где раньше была дужка от очков: очки Валерка забрал себе. Он недовольно, по-детски обиженно поджал губы. Вова только развел руками. Может быть, справедливо было оставить так, даже наверняка – было справедливо, но оставить не мог. А главное, не хотел. Даже если б еще час сидел и слушал, как мент подыхает, ни толку, ни куражу, ни утешения бы выжать из него не смог. Смотрел на сытое, мягкое лицо, на обожжённый опухший рот, с точно такой же, как у Валеры, обиженной складкой. Теперь узнал его. Шесть лет назад дрались насмерть, у Наташки в комнате, и бил в это лицо, раз за разом, яростно, потому что на разбеге он Вову едва не опрокинул, и на секунду показалось, что будет не уйти. Точно помнил момент, когда Наташа испугалась: сначала – за Вову, потом – за него. Остановился – чтобы не боялась. Бессмысленно было гадать, как все сложилось бы, если б тогда – добил. По мерзлой земле закапывать было невмоготу, отмыли бывший красный уголок, где занимались, вытащили на снег, поделили на части, снег стравили бензиновым костерком, грузила сделали из двух физкультурных гирь и бюста Ленина. На улице в ряд висели умывальники, и с крайнего то и дело срывалась по капле талая вода. Когда сбросили кулек в реку, Вову повело и выключился свет, но он оперся о капот и худо-бедно отпустило. Не сразу заметил, что дело пахнет керосином, когда ехали назад. Тачка набирала скорость, но был только рад, что быстрей доберутся до города. Проваливался – даже не в сон. В небытие. Солнце гасло, как плохо ввернутая лампочка. Почувствовал неладное, когда стало дрожать лобовое. Сначала даже не понял, что это за звук. Потом не секунду кинул взгляд за окошко и увидел, как пронеслись мимо волги. Летели по встречке. Спидометр шкалило. У Валерки было совершенно обычное лицо – разве что слегка удивленное, и поэтому в первый момент Вова даже как-то не уловил, насколько его перекрыло. Только когда грузовик впереди втопил клаксон, Вова понял, что будет дальше, и повернул руль: плавно, мягко, дергать при таких скоростях было нельзя. Крепко держал. Другой рукой сгреб Валерку за загривок: - Тормози, родной. Но он жал на газ. Вперед было некуда обгонять, приближался жигуль на своей полосе, встречка была занята. - Валер, скорость сбавь. Казалось, вот-вот пойдут на взлет, - только ясно было, что не взлетят, а значит тачку вот-вот должно было разворотить в мясо. - Валер, ты ж нас похоронишь щас. Как только сказал – понял, что в этом и соль. Турбо наконец взглянул на него. Ничего больше не мог ему – ни возразить, ни пообещать. Встретились глазами. И Вова крепче сжал его за загривок, а лбом уперся ему в плечо. Потом, когда выбирались из перевернутой тачки в сырую вонючую канаву на краю поля, Вова думал о том, что, не притормози он, их бы разнесло насмерть, и не важно, что Вова вырвал руль. Валерка глухо рыдал в колени, сидя на мокрой земле. Ветер тек по серому полю, полному сухостоя. Вова подполз ближе. Вдруг стало больно дышать – как будто резали ножом. Надсадный, истошный вопль прокатился за ветром – и растворился в пустоте. Вова обхватил Валерку за плечи. Тот вдруг обернулся и обнял в ответ, отчаянно и доверчиво, как ребенок, и Вова почувствовал, что мокнет свитер – и что нож вошел глубже. Где-то там – Вова вырубился. Вечер в Акчарлаке. Ира не успевала забрать Юльку, и та приехала из школы в кабинет, пока считалась доля с точек. В школе ее наругали, и Ире даже звонили на работу: никакого уважения, у вас ребенок опять спит на уроке. У Иры краснели уши от таких разговоров – совсем, как у Вовиного отца, словно они сами до сих пор были детьми – и их ругали злые серьезные взрослые. Юлька не хотела разговаривать при всех, но наконец, кусая щеки изнутри и выкручивая ручку портфеля, призналась, что по ночам ей страшно спать. Видно было, как Ира растерялась. В первую очередь, конечно, винила себя. Вова хотел пообещать, что никто Юльку не обидит – пока они здесь. Рука даже потянулась показать ей пистолет. А Сашка спросил: - Погоди, а ты кого боишься? Юлька немедленно закрылась и стала сверлить взглядом грязные носки туфель. - Ну, врагов или бабайку? Сашка заинтересовано подсел к ней поближе, на диванный подлокотник. Ира немедленно приструнила его: - Нет никакой бабайки. - Не, ну стой. Этого мы знать не можем… Ира даже возмутилась такой голой разводке. - Саша! - Вполне серьезно излагаю – люди вон тысячи лет не могут договориться – И он показал в потолок. - Это другое. - Да ну. То есть архи-бабайка – это одно. - Это идея, концепция ценностей – - Нет, это мужик с бородой, который сидит на небе – - Это такое несостоятельное упрощение, что даже спорить бессмысленно – - Ну то есть все-таки на архи-бабайку ты не посягаешь. В теории, она может быть. - В теории. - А создать мелко-бабайку архи-бабайка, значит, не может? - Саш, прекращай, пожалуйста, теперь она еще бабайку бояться будет. - А ты не мешай ребенку, пусть даст прямой ответ. - Нет. Никакой. Бабайки. - Откуда ты знаешь? - Ты ее видел? - Нет. Но я и Ильича не видел, а он Кремле лежит. - Саша! У Юльки мелко дрожали плечи. Ира, заметив, прижала ее к себе. - Юль… Юль, ты чего… Только когда Юлька подняла голову, стало ясно, что она не плачет. Старательно проглотив смех, она призналась: - Бабайка – смешное слово. - Ничего не смешное, - настаивал Сашка, - ты смейся потише. Сидит бабайка на шкафу, значит, смотрит на нее по ночам, глаз не сводит, приходит, как на работу, а она хихикает, тоже мне. Во сне была темнота. И никого – иди хоть до самого горизонта. Вова не мог стереть улыбку с лица, когда вспоминал, как Сашка щекотал Юльку под веселый визг, но надеялся – всерьез, всем сердцем, - что кто-нибудь и правда ждет его в темноте. Кто-то еще его видит. Когда пришел в себя, оказалось, что провалялся трое суток, что Турбо выписался, но заходил узнать, как он, что выстрелом задело кость – и осколок ребра двинулся к легкому, так что еще немного – и было бы куда хуже. Вова послушал. С третьей попытки встал. И, сильно не отклонясь от стены, добрел до палаты Марата, чтоб обсудить свежие новости. А в сухом остатке было вот что. Осенью Турбо, откинувшись, пришел к Вахиту. Жил у него на кухне, пил с ним водку, смотрел боевички с Ван Дамом – и две недели делал ему мозги в том смысле, что травить улицу – не по-пацански, они выросли на ином, бабки пахнут, кто бы чо ни говорил, руки после них пахнут тоже, бог не фраер, он все видит, и однажды если не перед ним, то перед зеркалом за эту тему всю придется отвечать. То ли в Турбо умер проповедник, то ли Вахиту эти дела давно были поперек горла, то ли слишком много трупов принесла та осень, но, занеся Кащею долю, Вахит вдруг спросил о девчонке, которая раньше жила в его квартире. В 92ом она влет толкала хмурый. В 93ем Пашок показал ей дивный новый мир и бескрайние снежные просторы. Нашли ее не сразу, и потом хоронили закрытый гроб, так что запах в квартире был тяжелый, а родители старались продать поскорей, и Кащей очень вовремя прибрал ее к рукам. Сделал полный ремонт. Перециклевал паркет. Поменял обои. И от запаха не осталось и следа. Но Вахиту в тот вечер показалось, что он его отчетливо чувствовал. И на следующий день, спокойно и ровно, со всем уважением, Вахит занес им с Пашком откупной, распил бутылку французского коньяка – и выписался из дела. К тому моменту, у ментовки был один стукачок, на телефонном узле – в цветочном магазине. Проку от него было не много, но зато он мгновенно отчитался: что сменился человек, который с его точки выходил на связь. Он дал приметы, имя, статус, и отдельно указал, что у Вахита при себе была карманная записная книжка, где хранились номера. Через две недели, чтобы не привлекать лишнего внимания, Вахита шлепнули. У него собирались забрать ключи, чтобы обыскать квартиру, но книжка обнаружилась прямо в куртке. Казанские пацаны были известны тем, что жрали друг друга, как пауки в банке, но если в чем-то они сходились, так это в том, что Вахит – человек свой и ровный, и когда он спрыгнул, никто не стал морочиться, меняя номера. Так менты установили прослушку и наблюдение на всех рабочих узлах. Они не знали, что передавалось, но точно видели, кто приезжал – и кого теперь следовало пасти. А поскольку Вахит вышел из дела, тех, кто его грохнул, искать желающих не было: у всех были свои дела. Первый налет на груз был воспринят, как досадная случайность. Чтоб случайность не стала тенденцией, со второго раза Кащей с Пашком в поисках крысы раздали кадрам, попавшим под подозрение, ложные хвосты, и отправили пяток подставных в рейд – за грузом. Кащей, правда, обставился дважды: Пашку он обрисовал расклад, где товар примет Дема, - и послал Людку налегке в Питер. Дему расстреляли на подъезде к Казани. Любой другой на месте Кащея в этот момент развязал бы масштабную и кровавую войну с бывшим товарищем, но провокация схлопнулась: просто потому, что менты недооценили безбрежность Сашкиного стремления ни за что на свете не вставать с тахты – и не влетать в разборку. Акчарлак не дрогнул. Пашок по-прежнему получал свою долю. Занимал за столом свое место. Просто переговоры теперь тонким ручейком протекали мимо Пашка. И никто не кидал ему предъяв и не лез на встречный урон. Кащей даже не посчитал, что он крыса. То ли по чуйке, то ли по наркоманской солидарности, он предположил, что Пашок стал ненадежен и объебанным пиздит лишнего, но не мыслит зла. И тогда ударили по Марату. Сразу серпом по яйцам – и не по бабкам, по жене с дочкой. Их не забрали, потому что не было нужды в заложниках – и переговорах. Никто не добил Вову, потому что не было резона убивать, менты только выиграли от того, что побольше народа в красках рассказало историю. Бригаде залетных пацанов выдали инструкции слева. И закинули, от кого. О том, что Марат пособачился с Перваками, знал весь город, и про сломанные руки диджея ходили веселые байки. Марат без лишних разговоров принял набег за ответку. Война, захлестнувшая две самых крупных группировки в наркобизнесе, продлилась почти четыре месяца. Ни у кого в это время не было ни сил, ни людей, ни огня, ни злости, чтобы искать нового врага. И все это время менты перли подвоз и жрали с двух рук, пока лилось красное. Но фитилек дотлевал. И когда Пашок умер, должен был по всем казанским законам начаться передел, но и тут не случилось ровным счетом ничего. Просто потому, что ленивее Сашки человека в Казани не было. Марат с Кащеем пересчитали комиссию, пожали руки, дернули из-под Перваков табуретку, а телефонные узлы было решено отрубить. И менты остались с раскладом, где крупняк должен был прийти со дня на день, вырисовывались огромные бабки – и блестящая возможность приземлить всех причастных, сбросив в вещдок не больше пятой части, - а нихуя толком не приплывало, потому что вместо обычного удалого заплыва в кровище и дерьмище все грамотно отошли на два шага и вылезли из-под палева. И тогда за Маратом пришли. Залетные пацаны, напавшие на Розу, твердо верили, что их послал человек Кащея. Ни в одной точке пробега не осталось «красного» следа – хотя красным вымазало всю Казань. Никто и никогда не узнал бы, куда Марат делся и откуда шел удар: если бы Турбо после разборки на шоссе не пришел к Кащею, не грохнул пистолетом о столом и не сказал – нахуй твой ноябрь, есть все шансы, что до ноября не додышит никто в этой комнате, ищи тех, кто тронул Вахита, сейчас, или дальше хлебай без меня, дальше фронта меня не послать. От Валерки пахло гарью, у Валерки шла кровь. И Кащей справедливо рассудил, что Валерка нужен ему больше сейчас, чем потом, поэтому они пожали руки – и разнообразия ради Кащей поднялся с тахты: ровно настолько, чтобы попросить Иру пошуршать среди старых ментовских знакомых, как и что собиралось по делу Вахита. Кто ж мог знать, что тупой беспредельщик, дважды подряд залетевший на срок по хуйне, сроет Вавилонскую Башню и построит лестницу в небо, лишь бы сжечь дотла – тех, кто помножил на ноль последнего человека, которого он любил. А потом оказалось, что через пару рукопожатий Ирины знакомые дотянулись до веселых ребят, которые поняли правое дело по-своему – и вышли на тропу войны. Половина из них уже в органах не работала. Товарищ майор собрал свой особый, красный отряд, за доблесть и правду. Вова потом спрашивал брата: - А ты чо ему не врал-то? Ну сказал бы – да, поставка с пятого на десятое, да, дам все показания? Маратик одновременно расстроенно и печально смотрел на него одним глазом и отвечал: - А если б меня фашисты спрашивали – я бы чо, тоже им настучал? Обнимал его долго, как давно себе, с детства, не позволял. Глаз у него, правда, толком не восстановился, но остался в глазнице, обошлось без протеза. Марат шутил про пиратов далеких морей и спрашивал Розку, украшают ли шрамы мужчину. Он в себя пришел первым: не считая глаза, его раны как в Острове Сокровищ – были болезненны, но не опасны. В конце концов, пытал его специалист. Вова завел четкий распорядок. Каждое утро выходил на летучку. Каждый день с Маратом навещали Розу. Приносили малышку, когда была возможность. Не помнил, чтобы раньше Роза так долго держала ее на руках. Играли в карты. Маратик трагически переживал, когда проигрывал. Она улыбалась, показывая дыру в зубах. Не вспоминал, как Сашка учил считать карты. Было лишнее. Не знал, как подступиться. Каждый вечер ужинали с отцом. В квартире поселилась няня, жила в кабинете, там теперь стояла кроватка для Айгуль, женщина спала на диване, но отцу неловко было с ней лишний раз разговаривать – и допускать ее до прав хозяйки, пока Диляра не поправится. Привозил еду из Акчарлака. Отцу сильно нравился судак, он даже вспоминал Мастера и Маргариту, шутил про судачков а-ля натюрель, но видно было, что обеспокоен, пришиблен – и, главное, боится задать вопрос: а что все-таки было, Володя? Решили вместе, что чего отец не знает, то ему не повредит. Дышать по-прежнему было не просто, но боль успокаивала. Отрезвляла. Собирали с точек. В УНИКСе закончился ремонт, поменялись с Акчарлаком диджейскими пультами. Ира распродала там зал под приезд Чайфа. С клубами было просто, с людьми – отвратно. Кащей не оставил ни компаньона, ни зама, и толком было не разобраться в записях и номерах, хотя Ира, поколебавшись, дала вскрыть его стол. Приходили люди – сами – говорили, что в курсе ситуации, что есть договоренность и что нужен вес «на релиз». Модного американского слова Вова не понимал. Проверяли, как могли, старались пасти. Дважды вес пропадал: один раз пацан решил дернуть, бесхитростно, другой заявился сам, с рассеченным лбом, битый, в порванной куртке, сказал, обнесли. Неудачно заехал, Вова вспомнил невольно Кирилла Фантика – как-то сердцем не поверил. Когда вынес ему руку из плеча, сразу оказалось, что не поверил совершенно обосновано. Совсем дикий расклад был с бригадой, отпочковавшейся от Борисовских. Ребята просто залетели в Акчарлак, сметя охрану на хозвходе, потребовали директора и объявили, что Кащей – в расходе, а они теперь, соответственно, главные. Могло получиться совсем хреново, но Вова с Маратом как раз забирали для отца ужин, и беседа состоялась мгновенно, прямо посреди кухни. Отпечаталось в памяти два момента – собственная болезненная, тоскливая досада, когда их пацан вскинул на Марата ствол, а Вова понял, что, как бы он ни старался, это все будет повторяться раз за разом, раз за разом, день ото дня, с ним или без него, и однажды кто-то успеет вовремя спустить курок, и он ничего не сможет исправить. А во второй момент Марат подхватил тесак с разделочной доски и рубанул по руке. Она упала к Вовиным ногам. Невозможно было поверить, что настоящая. Кащеевы бойцы, конечно, сразу, перехватили инициативу, и парней выставили на двадцать штук за такое вопиющее неуважение. Руку Марат хотел заморозить на память, но Вова его отговорил. Всю дорогу до дома, Маратик рассказывал ему эту охуительную историю, как будто Вовы там не было. Как будто ему снова было четырнадцать. Ели котлеты по-киевски, салат по-грузински и картофельное пюре, сливное, отличное. Не выпивали, той ночью никак нельзя было ложиться спать. Едва-едва посветлевшее небо, тонкая алая полоса рассвета у горизонта, злая и воспаленная, как будто кто-то рассек до кости. Автомат у Маратика на тощем плече. Другой – у Вовы в руках. Даже поссать выходили, страхуя друг друга и тачку, на перегоне. Три машины, плюс две на наблюдении. Схему складывали на старых солдатиках и пушках, в детской. Сделали обманку, по старой памяти, пустили вторую группу ребят с фальшивым грузом и под охраной. Но на этот раз ни одну колонну не тронули. В Казани, пригнав до места, на задворках УНИКСа, бригадир открыл шампанское. Мараткин радостный, азартный вопль. Холодное утро. Вова не пил, язык прилип к небу, не мог разжать челюсти. Не стал спрашивать, что празднуют. Что доставили шестнадцать кило амфетамина в город? Что больше беспокойных душ соберет полночный горн – и больше бабок уйдет в кассу, чтоб больше псов рванули к ним, на запах свежего мяса, надеясь вырвать по куску? Маратик обнял. Вова улыбался. Потом хлопнул его по плечам и сказал, что ненадолго – нужно выскочить. Положил себе, что как только со всем разберутся, пойдет увидеть Сашку. Иру спрашивал раньше – как оно. - Все в порядке? Денег дать? Отвечала, что все устроено, что отдельная палата, хороший уход, что было три операции, и вроде перенес хорошо. Отхватив пару часов, Вова поднялся по будильнику, зарядил конверт, заехал за бутылкой Hennessy. Не знал толком, с чем к нему зайти, и почувствовал сокрушительное, безумное облегчение, когда Череп, дежуривший у палаты, сказал, что зайти, конечно, пустит всегда – но Кащей не с нами. Постучал в кабинет главврача. Вышли пройтись в местный парк, день был солнечный, оглушающе ясный, и от нехватки сна, как часто бывало, казался особенно торжественным, необыкновенным, в луже на дорожке отражались лоскут голубого неба и голые ветки, пахло весной с реки, и вдруг понял, что не ухватил ни слова из сказанного. Невозможно было слушать. Его как будто зажало в тиски, и давление росло, мучительно. Казалось, был другой язык, ненастоящий. Главврач объяснял спокойно, буднично и обстоятельно, но с тем же успехом могла течь вода или идти помехи из приемника. Вова в полном отупении вслушивался, но суть поймать не мог. Вдруг, как будто двинули колесико – сменилась радиоволна – и донеслось четко и внятно: «С рукой совсем беда, там не кости сейчас, а мозаика из Юлдуза». И эти слова Вова запомнил отлично. Потом было снова путанное про спицы Киршнера, какие-то винты и пластины, какой-то нерв – и неприятное, мясное и каменное, тяжелое слово «размозжение». Затем другое – ампутация. Вова вздрогнул, так бывало, когда в полудреме пролетал половину первой пары и вдруг его выхватывало из сна. Врач повторил – очень, очень, всеми силами и со всем чаяньем стараются спасти руку – но просто катастрофа, фарш и крошево, и нельзя исключать: три пальца, вероятно, потеряют, и чудо, если не всю кисть… Тут Вову вырвало, прямо в лоскут синего неба. Секция Волна на улице Маленькой. Густой и неистребимый запах мальчишеского пота. С непривычки туго замотался, и немели руки (пальцы). Стоял с Мишкой Власовым, и тот не мог достать, потому что Вова шарахался, но оба толком не провели ни удара. Тренер, конечно, заметил. - Ну-ка встать! Встать смирно, оба. Вытянулись, как на линейке. - В стойку. Послушались. - Суворов, стоишь. Власов, пошел. Мишкин удар прилетел в плечо. Второй был сильнее, потому что Мишка злился, обидно было позориться, и все на них смотрели. Вова встретил перчаткой. Встретил другой. Попало по локтям. Устоял, хотя удар был хороший, разлетелся по всему телу и тряхнул от души. Мишка зарядил ему в ухо, но тренер поймал за запястье Мишкину руку. Вова не дрогнул. Колотилось сердце. - Охолони-ка. Мишка тяжело дышал, обиделся, не понимая, чего от него хотят. Тренер потер темные, морщинистые губы. Делал так, когда хотел курить. - Ну и чего ты боишься? Держишься, вон, прилично. Вова молчал, пристыженно глядя под ноги. - Думаешь, без меня он тебя поколотит, что ли? Слышал, как другие переговаривались. Жар хлынул в лицо. Крепче сжал пальцы в перчатках. Мотнул головой. - А чего ж ты тогда жмешься мне? А? Суворов? Это бокс. Ты чем занят-то? В эту минуту, его ненавидел. Его запах. Его плохо промытые серые волосы. Недобритую щетину под носом. Его пеструю олимпийку и свисток на крепкой, красной шее. Признался, через силу, как в чем-то очень нехорошем: - Вдруг ему больно будет. Тренер на него смотрел, как на идиота. Хуже всего было, что Мишка смотрел точно так же. Остальных не видел. Не мог заставить себя оглянуться. Теплая ладонь легка между лопаток – и вздрогнул. - Конечно, ему больно будет. Прилетел легкий, почти неощутимый подзатыльник. Потом другой. - Конечно, будет. Кончиками пальцев, совсем не больно, но обидно – до дрожи, Сашка попал ему по плечу, по щеке. - А? Чо такое? Чо? Вова замахнулся на него. Он ушел. Попал Вове по макушке, играючи. Потом – по груди. И еще раз, под челку. И вот тут Вова его достал: хотя потом, раз за разом прокручивая в голове их танец, замечал, неизбежно, что Сашка поддался – буквально сам нырнул лицом навстречу, ему на перчатку, хотя запросто мог уклониться, был в обманках и обходах мастер. Вову тут же пронзило острое, сокрушительное чувство – вернуть все назад. Не мог поверить, что его ударил. Он только посмеялся. - Он пришел сюда, чтоб ему больно делали. Совсем больно будет – заплачет и к мамочке сбежит, ты не переживай. Ну? Так ты о Мишке думаешь? Ты чо позоришь-то его на всю Ивановскую? И это, конечно, тоже была уловка, потому что до сих пор – позорился Вова, у всех на глазах, и Сашка отлично это знал. Мишка насупился. - Хорош – - Вовк. Ты чо, совсем противника не уважаешь? И Вова растерялся. - Он за себя ответит, не девочка. - Я не то хотел – - Тогда бей давай. Бей, бей. Он тебя не забудет, все вернет, сколько дашь. Глянул на Мишку. В его тревожные глаза – совсем такие же, как у Вовы. Такими же были его тощие плечи. Худые колени. Синяки, от шеи и до лодыжек. Он тяжело дышал – и Вова чувствовал, как они дышат в унисон. Потом он рванул вперед. Когда заорал свисток и дали брейк, у Вовы лопнула губа, у Мишки кровь текла из носа. А тренер спросил: - Каримов. Ты чо у нас, младшим составом себя ощутил? Ты там допрыгал все, что должен? Добавить тебе? Но слышно было, что он доволен. И когда хлопнул по спине, Вова понял, что наконец – попал в колею. Знал, куда двигаться. Знал, как. И, наконец, был одним из них. Сбросили перчатки, пожали с Мишкой руки. У него дрожали, у Вовы – едва слушались. Потом, в раздевалке, когда разматывал, Сашка подошел помочь, ничего не получалось. - Ты куда затянул так… Чуть шершавые, теплые подушечки его пальцев – на костяшках, на кисти, у центра ладони. Вова отдернул руку. - А я чо, по-твоему, девчонка? Сашка лениво привалился спиной к стене. Сложил на груди руки. Широкая, довольная ухмылка, его опущенные ресницы – как будто лично на него светило солнце, и он подставил лицо. - Ты – балбес, который колотушки мотать не умеет. Ты нежнее. Нежней с собой, Вовка. Лишних напрягов тебе и без тебя, малой, взвесят. Его теплые пальцы. Воспитывал волю, читал фронтовиков, запомнил с пятого класса – подробный перечень зверств, пыток и увечий, которые вынесла Зоя Космодемьянская, лежал в постели, закрыв глаза, и размечал их на своем теле, стараясь почувствовать, высечь, как настоящие. На рынке, отбившись от Диляры, зашел в мясной павильон и проскользнул сквозь тяжелые ленты толстого пластика. Пахло кислой кровью. На кафеле были желтые разводы. Буйство ярко-красного мяса, пестрая ярость смерти. Свиные головы с зажмуренными, почти черными веками. Не мог есть потом двое суток. Но смотрел, не отрываясь. Уже после того, как Сашку забрали, Диму Гривну отправили в морг на практику. Упросил провести его, на ночном. Хотел видеть все. Собралось в итоге пятеро желающих, скинулись Димке на бутылку. Точно те же желтоватые разводы на кафеле. Желоба для стока крови, тяжелые столы. Бегал стриженный белый пудель, прибившийся, его здесь подкармливали, смешной, недовольный лай, похожий на стариковский кашель, босые ноги из-под простыней. Свежая мозоль у трупа на пальце. Отворив лицо, вдруг узнал знакомого – совсем дальнего, продавца в галантерее, к которому заходил за пуговицами, когда в драке отлетали и надо было менять. Как заветренный отрез третьей свежести, обескровленные лица и мертвая кожа. Спросил, что еще есть. Сказали, склад. В холодильнике, на наспех сбитых деревянных нарах были кое-как всунуты, уродливо набиты тела. Сломанные шеи, поблекшие волосы, клоками. Отдельно лежащая нога. Повторял себе: это ты. Ничего другого нет впереди. Это ты. Это он. Это вы. Если прилетит в висок или пырнут в навале, завтра ночевать придется на шершавых досках, и соседей будет больше, чем в летнем плацкарте, а отъедите туда, откуда нет возврата, и больше не будет – ни боли, ни радости. Был спокоен. Выдержал легко. Потом, на улице, под сладкий запах майской ночи и яблонного цвета, повело и чуть не рухнул с ног. Но выдержал, все равно. Не тормозил удара, когда вышибал кастетом зубы и ломал челюсти. Не думал дважды, прыгая в замес. И никогда себя не спрашивал, что оставлял за собой на земле, еще противника – или уже тело. Они сами сюда пришли, они все. А когда думал про Сашкину ладонь, без трех пальцев, все равно скручивало и гнуло к земле, бил озноб, и не знал, куда спрятаться. Приехал к нему не квартиру, впервые. Влупил себе по щекам. Надо было шевелиться, нечего было растекаться, не мог позволить себе заниматься черти чем, план был намечен, цеплялся за него, как мог, - пока небо рушилось. Все равно забился в угол и не мог себя вытащить, пока солнце не село. Полный саботаж. Тело не желало подчиняться. Не мог заставить себя – ни трогать его вещи, ни ходить по его дому. Непростительная, дурная, беспредельная слабость. Славка называл такое – «хуже бабы». Наконец, пообещал себе: ну пусть так. Хорошо, пускай, в конце концов – даже если так. Сжимал свою правую руку – и вспоминал тугие обмотки с первых месяцев на секции. Его теплое, милосердное прикосновение. И свои пальцы скользили по костяшкам – совсем, как чужие, тогда. Нежнее, Вовка. Нежнее. Пускай. Решил – если Сашка потеряет руку, свою отсечь будет легко – не придется думать дважды, нужен только приличный топор, заранее подточить – и приготовить, чем перетянуть. Все будет, запросто, это честно, это правильно. С этой сделкой, включил свет, принялся за уборку. К его возвращению нужно было все устроить, как следует. Шло тяжело. Особенно трудно было вычистить от крови щели между плитками. В конце концов, работал своей зубной щеткой, с содой, потом – с мылом, и поднялась розоватая пена. Крови в ванной было много, она присохла, отдавала желтой смертью, от новомодного отбеливателя чуть не задохнулся, запах от застоявшейся грязной воды долго не уходил, но к двум часам ночи управился, хотя руки прилично обжог. С какими матюгами тер и как бился плечом о край ванны, когда не сходили пятна, как не смог проглотить слезы и как попал едким в опухшие мокрые глаза, никому знать было не надо. В ту секунду, уверен был – шаг за шагом, мало по малу, пусть с трудом, пусть дорогой ценой, справятся со всем, что ждет впереди. Стало чисто. Приятно было смотреть. Собрал Сашке сумку, тщательно и вдумчиво. Во-первых – на выписку, во-вторых – чтоб ему было удобно в госпитале, первое время. Запах его рубашки. Упругие, кудрявые волоски на щетке. Его бритва. Его белье. Теплые носки. Сигареты. Поколебался, но налил в термос коньяку: хотел его порадовать. Что такое – размозжение? Ломали кости, залетали на больничку, ловили «копилки» в черепе, отбитые почки, сотрясы и трещины в ребрах, но все это было понятно и просто: если мог встать, заживало на ногах, не мог – отлеживался, отъезжал – прощались. Теперь Вова совсем запутался. Никогда не видел стальных спиц в человеческом мясе. Набойки на каблуках его зимних ботинок. Удар был мировой, в свое время очень им гордился, на раз пробивал – и стекло, и доски, и замки сносил, как Брюс Ли. Разве так могло быть, чтоб ударом пальцы – отделить от руки? Заморочился этой ерундой настолько, что напрочь упустил важное, а важно было то, что за две недели, пока Вовы не было, Сашка так толком и не пришел в себя, мог не прийти совсем, и никто не знал, как это у него получится, каким он очнется и какое, если по-научному, там поражение мозга, и, стоя с сумкой посреди коридора, чувствовал себя таким глупым, беспомощным, бессмысленным и бессловесным, что хотелось исчезнуть, одномоментно, должен был – исчезнуть, не заслужил поблажки. Первые сутки спал на своей куртке у его постели, потом попросил вторую койку, остро почувствовал, что стар стал, к утру ныло плечо. И все-таки – насколько было легче. Легче, на каждом вдохе, - пока видел Сашкино лицо. Рассеченный рот, надорванное веко, нос ему Вова, конечно, сломал, отек с правого глаза понемногу сходил, скула опухла, но тоже не страшно, была трещина в челюсти, но поджили мягкие ткани, и Сашка выглядел совсем по-прежнему – как будто из замеса, правда, но из привычного, родного, обычного замеса, в которые ныряли сотню раз. Когда совсем накрывало, Вова зажмуривался – и слушал, как он дышит. Он дышал. Этого отнять не мог никто. Значит, надо было ждать. Ждал истово, всем собой, во что-то верил бы – молился, молиться было некому, но гладил его здоровую руку, сидя рядом, его кудри, его кое-как выбритую медсестрой щеку. Тело наполняла неподъемная, чугунная слабость. Сдвинул койки вместе – тогда еще не пришла из Москвы хитрая кровать с бортами и подъемной частью, спал рядом с ним, спали бесконечно, и казалось, что встретятся во сне, Вова надеялся, стремился к нему, всем своим существом, но сны не приходили. Вышел отлить как-то раз и грохнулся в коридоре. Оказалось, шестой день не ел. А когда вернулся – Сашка в первый раз открыл глаза.