Нити магии

"Это не первое и не последнее утро,

Что я тебе подарю.

Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро.

Я знаю, что говорю…"

      В бессоннице рассветы кажутся мучительно долгими, изматывающими. Будто солнце намеренно лениться, перекатываясь через линию горизонта и останавливаясь каждую миллисекунду, чтобы призадуматься, а не повернуть ли обратно. Воздух тоже замирает, твердеет. Даже звуки на доли мгновений пропадают, подчиняясь моменту.       Спальня с высокими потолками и минималистичным интерьером дышит свежестью, приятной прохладой, и только большая полка, заставленная множественными солнечными очками и безделушками, указывает на предполагаемого хозяина. Широкие окна, завешанными толстыми шторами для сна, всё же пропускают часть света, и комната плавно заливается предрассветным маревом – тусклые серо-чернильные отблески, пробивающиеся полосами между зазорами занавесок, сменяются мандариновой акварелью, перечерчивая на одеяле в ногах живописную линию, скользящую и пульсирующую красками. Сатору от нечего делать следит за этой игрой цвета, редко моргая и ни о чём не думая. Он давно потерял сон…       Первое лето, которое Годжо, Цири и Сёко встретили без Сугуру, выдалось на удивление жарким даже по меркам климата Токио. Знойный высушенный воздух ластился непробиваемым удушающим пластом по всему городу, концентрируясь в комнатах общежития магического техникума с особенной жестокостью. Те старые здания, воздвигнутые чуть ли не в эпоху Хайян, ещё не были щедро оборудованы кондиционерами, и спать там было невозможно. Иэйери спасалась тем, что оставалась на ночные дежурства в больнице, где Сёко не покладая рук медленно углублялась в тонкости обратной техники; а Сатору не придумал ничего лучше, чем пригласить Цирцею к себе, на одну из квартир клана Годжо, которую шестиглазый маг приватизировал в личное безраздельное пользование. Пригласить снова, чтобы не сгинуть в тишине стен – благо, теперь, постоянная наследственная техника, поддерживающая Бесконечность, умела подсознательно распознавать Цири и растворяться при её касаниях…       Рассветы рождают надежду, заливая ещё тёмное небо робкими полувоздушными разводами нового дня. Сатору всегда просыпал момент, когда солнечный диск всё же переваливал за грань земли, начиная восхождение по небосводу – раньше его вообще мало что волновало так сильно, дабы сон хоть капельку нарушился. Однако сейчас Годжо не спит – дремлет в притупленном напряжении, ожидая подвоха, атаки – чего угодно, будто он снова едва научившийся ходить наследник клана, за голову которого назначена баснословная награда. Глаза закрыты, но пройдёт несколько десятков минут, и он снова заморгает, с лёгкой испариной на теле. Просыпаясь от кошмаров, дымкой просачивающихся в сновидения, от проглоченных слов, крутящихся на языке. От тучи мыслей, кружащихся водоворотом тёмных вод и пугающего бессилия…       Сугуру оступился и сошёл с тропы. Уже год Гето терроризирует и поглощает одну секту за другой, сплетая их в узел концентрата своей власти. А он – отныне единственный сильнейший маг современности, гордость Токийского техникума, глава одной из трёх великих семей, клана Годжо – не может предотвратить этого. Пресечь. Сугуру будто бы растворился в толпе, скрывшись ото всех техник, от Шести глаз в бесследном танце догонялок. Методично и скрытно, словно эпидемия опасной инфекции, Гето распространяет влияние по Японии, подавляя и принуждая, беря верх над “обезьянами”…       За окном, даже сквозь дорогую звукоизоляцию, пробивается размазанная типичная утренняя склока доносящаяся со стороны дороги. Сатору инертно поворачивает голову к завешенным шторам, впрочем, тут же утыкаясь носом в щекочущие кудрявые волосы Цири. И от этой неожиданности всё разом останавливается, теряя краски и важность. Годжо выдыхает, лениво елозя в одеяле, чтобы заново ощутить вес её тела. Бордó лежит здесь, всё также сонно приобнимая возлюбленного как в миг, когда она провалилась в дрёму. Её объятья успокаивают, а улыбка и обещанный взгляд янтарных глаз – даруют штиль на сердце. Даже сейчас, когда Бордó тихо посапывает, уткнувшись носом в складку его футболки, Сатору легче сносить происходящее на душе, зная – она рядом, на его стороне. Даже предрассветные мóроки, урывистый сон и тяжесть в сердце – всё сглаживается…       После происшествия с вместилищем звезд, полусмерти студентов и битвы с Тодзи Фушигуро, для Токийского техникума наступило мнимое затишье. Мнимое, потому что мир всё равно незримо, но изменился. Одна костяшка домино, накренившись, толкнула другую, порождая едва уловимый каскад. Достигший преодоления барьера собственных возможностей, изучив грани техник, Сатору Годжо стал сильнейшим магом мира шаманов, расширив тем самым пропасть между собой и остальными в бессчётное количество раз. Где-то между этим затерялось происшествие с трагическим исходом для Хайбара, после которого из техникума ушёл второкурсник Нанами Кенто. Токийский колледж медленно пустел. И пока Сёко проводила всё время за практикой под руководством книг и врачей, а Годжо в перерывах между единоличными заданиями выкрадывал Цирцею на свидания, полные сладко-кислых конфет и поцелуев, и совместные миссии, чтобы поднатаскать возлюбленную в применении её способностей, никто не заметил, как из некогда сплочённой четвёрки откололся Гето.       Озёра не иссушаются за один день. Камень не раскалывается под действием скорой реки моментально. Вода медленно точит горную породу, по атомам соскабливая осколок за осколком. И град этих острых раздробленных убеждений вылились в роковой отчёт о “23 сентября 2007 года”.       Сам мир магов предрасполагал к разделению и неминуемому последующему одиночеству. Во главе угла всегда была и будет сила, техника, власть, а задания, раздававшиеся направо и налево юным студентам, едва ли волновали главное начальство дальше, чем слово “выполнено”. И в спешке жизни, в сменяющихся днях, череде зачётов, свиданий и экзаменов на повышение уровней никто не замечал или попросту не мог поверить в то, что видел: будто рациональный Гето, идеалист и примерный ученик, вдруг решится на такое. Однако Сугуру тонул – в тишине собственной души, что потеряла ориентир. Тонул в отзвуках окружающего мира, в беспрерывном стуке сердца о рёбра – во всех полифониях, которые, сливаясь, вновь слышались хлопками, аплодисментами смерти Рико Аманай. Радостные рукоплескания немагов, тех, кого Гето все эти года столь рьяно был убеждён спасать, предназначались пустому акту жестокости к девочке, едва познавшей жизнь… Вопрос напрашивался сам собою безжалостным комком в горле: так чем люди, порождающие монстров своими неконтролируемыми всплесками эмоций, лучше тех самых проклятий?..        Никогда не знаешь, когда сломается лёд под ногами. И небо поглотило звон разбитого стекла, когда что-то внутри Гето треснуло окончательно.       Теперь странно было вспоминать, как вошедший после пробуждения техники в мир шаманов Сугуру скоро принял правила игры, склоняясь перед Верховным кодексом. Идеалисту с юношеским максимализмом было так просто выучить главное наставление и выжечь его в сердце: “Залогом успеха является следование устоям системы. Слабых – защищать, сильных – наставлять”. Поглощающий проклятья, которые на вкус походили на рвоту и грязные воды канализаций, Гето отчаянно цеплялся за смысл. Только с целью ему, властителю подобной техники, было возможно сносить подобное.       А теперь…       Сатору медленно выдыхает в потолок, прикрывая веки, чтобы снизить интенсивность эффекта техники глаз. Город за окном вдыхает, набирая полную грудь воздуха, звуков, а также эмоций и проклятой энергии. Где-то создаются новые духи, а где-то уже вовсю сражаются маги.       Теперь один из единственных, кто воспринимал его, наследника клана Годжо, не как золотого мальчишку, а как человека; кто бросал ему вызов, не всегда соглашался – этот интеллектуальный, дружественный вызов, отныне исчез вместе с Гето, блуждая по территории Японии будто мóрок-онрё…       Непривычно осознавать получившуюся картину, сформированную такими грубыми мазками: человек, который некогда являлся компасом и моральным ориентиром всей четвёрки, главный идеалист, воплощающий своими словами и позицией основы мира шаманов, сам отвернулся от заветного полюса…       Годжо беззвучно фыркнул про себя, раздражённо морща нос – ему самому не нравилось, как работала многолетняя канва правил и ограничений, подталкивающая любого худо-бедного студента с проклятой энергией к ежедневному марафону, соперником в котором была сама Смерть… Текущее положение в магической Японии зашло в тупик: старейшины, чисто номинальная субстанция, сухо принимающая законы, дотошно душили даже самых способных, при всём при том, являя собой лишь порок общества. Устаревшая классификация проклятий и магов, сами устои и механизмы регуляции общества, подавляющие индивидуальность – требовалось менять саму систему, однако…       Воздух растворил тихое бессвязное бормотание обрывков слов, которыми Сатору наградил свои клубящиеся мысли.       Перезвон далёкого автомобильного буднично разрезал пространство, воровато просачиваясь фоновым гулом в спальню. И именно в этот миг, когда казалось бы мутная вода схлестнётся над головой, поглотив его в водоворот ещё более ужасающих размышлений и самотерзаний, светлых волос мягко касается чужая рука. Пальцы нежно проскальзывают между прядок, идя от растрёпанной макушки к коже щёк. Годжо, встрепенувшись, быстро переводит взгляд, встречаясь глазами с янтарными омутами. И улыбается, потому что этот изгиб губ, просящийся из глубины души, не может не проявиться при виде неё.       Цири сонно моргает, улыбаясь в ответ. Короткие русые волосы, сбившиеся от сна, забавно обрамляют эмпата. Её голос тих и сипл от недавнего пробуждения:       – Даже сквозь завесу из Шести глаз я чувствую, как в тебе сейчас ворочается клубок эмоций… – шепчет она, очерчивая ладонью лицо Сатору. Девушка чуть приподнимается, мажа коротким поцелуем по его уголку губ, тут же ощущая – Сатору подаётся ближе, обнимая её сильнее. Ближе. Крепче.       – И тебе доброго утра, золотце, – с лёгкой нотой смешка бормочет он, возвращая прикосновения с лихвой и негой. Мутная вода в сознании перестаёт бурлить, опадает, даруя свободное дыхание и здравый взгляд. Годжо благодарно выдыхает, утыкаясь носом в нежный изгиб девичьей шеи. Цирцея даровала подспорье. Заземление. Будто являясь сама по себе воплощением напоминания: жизнь продолжается. Юноша осторожно ведёт носом по коже, заботливо спрашивая: – Я тебя разбудил?..       Бордó едва ворочается на перине, смотрит на часы, неумолимо тикающие на тумбе.       – Нет, наверное… Сейчас в Токио вообще много эмоциональных всплесков под утро, так что твоей вины здесь совершенно нет… Я просто рада, что в сравнении с прошлым годом ты хотя бы с каждым разом спишь подольше… – невольно замечает, рассчитывая, сколько минуло после пожелания друг другу спокойной ночи.       Годжо мешает выдох с лёгким смехом, наблюдая за её мягким профилем. За тем, как одна кудрявая растрепавшиеся прядь перечерчивает девичье лицо, спускаясь ниже чёлки. Годжо ласково и невесомо дует на тихо хихикающую в ответ Цирцею, смахивая локон потоком воздуха, а затем, будто извиняясь за вольность, шутливо проходится короткими поцелуями от лба до кончика носа:       – Да, действительно дольше…       Ленивые утренние объятья отзываются приятным теплом за грудиной. Смятые белые простыни пересекаются золотистыми отблесками нового дня. Спальня уже не кажется холодной и пустой – её медленно наполняют неспешные обрывистые разговоры, затрагивающие всё: от мелочей быта до грядущих выпускных экзаменов и планах на будущее. В конце концов, день разгорается, стрелки будильника дробно стремятся к заветному времени подъёма.       А Сатору и Цири, несколько раз шутливо поворочавшись, наконец замирают, столкнувшись коленями, лёжа нос к носу и глаза в глаза. И в этот миг, разглядывая прямые черты мужественного лица и столь прекрасные голубые радужки, будто отмеченные самим мирозданием на грани рождения, Бордó ярко ощущает в душе нечто невысказанное, но столь важное.       Её пальцы всё также скользят по его коже, заботливо прочёсывая колкие белёсые пряди, едва уловимо очерчивают брови и поверхностно задевают седые ресницы. Сатору напоминает статую из мрамора, какие стоят в музеях в разделе “Греческая культура” – он монументален в своей силе и невыразимо прекрасен. Будто недосягаемое небесное светило, познавшее множественные тайны проклятых техник, сотая доля которых едва ли когда-либо будет доступна ей или иным шаманам – комета с невероятно очерченным шлейфом, способная мощностью уничтожить несколько галактик разом…       Наверняка подобное просветление давало большую пропасть – моральную и, учитывая произвольную технику “Бесконечности”, физическую. Однако особенно ярко Цири начала понимать вторую сторону медали после ухода Гето: в таковой бушующей силе есть своя ложка дёгтя. Отрыв в величии мастерства скрывает тихое, скрежещее одиночество, подпитываемое отсутствием равного соратника. Но всё же… сильнейший маг современной эпохи, Годжо Сатору, являлся в первую очередь человеком – и этого человека она столь искренне и нежно любила.       В едином порыве Цирцея приподнимается на локте, подаваясь ближе к беловолосому магу, и покрывая мягкими трепетными поцелуями его переносицу, с которой, благо, уже сошла складочка настороженности, а ещё – щёки и губы, уголки глаз и веки. Отчего-то её любовь к Годжо дарует такую простую лёгкость в самовыражении чувств, даже несмотря на то, что для техники Бордó эмоции Сатору всё ещё скрыты. Сделав некогда первый шаг, любить его стало просто – вопреки всему.       – Сатору… Моя Луна… – тихо шепчет она, разглядывая самые мелкие черты лица, вкладывая в произнесённое всю себя, особенно – в сладостное прозвище, которыми они стали именовать друг друга. – Я понимаю, что не сумею до конца осознать, сколько всего творится в твоей голове и сердце… Всё, что дарует твоя сила… Но я попытаюсь. Правда попытаюсь…       Губы юноши трогает заискивающая, душевная улыбка. А голос, неожиданно севший от неги, окутывает Бордó заботливыми объятиями:       – Моё Солнце, просто будь рядом… Наверное, этого уже более чем достаточно, Цири…        “Будь рядом”…       Наученная долгим восприятием чужих эмоций, особенно – людей, переживающих горе – Цирцея угадывает недосказанное, всё же обрамляющееся в опалесцирующих глазах Годжо: не уходи, как это сделал он. И от подобного эмпата захлёстывает новая волна – стыда. Жгучего, пробирающего до костей стыда за то, что она, обладательница техники чувств, не сумела вовремя предугадать и пресечь надлом Гето. За то, что она не настояла, не поупорствовала в тот роковой день, когда спросила у Сугуру: “Ты в порядке? Хочешь, переплету нити эмоций, чтобы они ослабли?”       Казалось, последовавшей затем трагедии можно было избежать так легко: если бы Сёко или Сатору уделили больше внимания нездоровому виду лучшего друга; если бы Цирцея в тот день вцепилась в запястье Гето и настояла – техника Эмпатии вполне позволяла Бордó ослабить гнетущие эмоции, не стереть, но уменьшить звон и рокот, как после сессии с психотерапевтом. Однако…       Осунувшийся Сугуру, сверкая тёмными мешками под глазами, просто ответил: “Нет”, Цири, опаздывающая на свидание с Сатору, просто не стала упорствовать, не ощутив полномасштабность трещины в душе заклинателя…       Если бы…       Оттого, падение общного друга и Годжо, и Бордó воспринимали как собственную ошибку, недогляд. На этих болезненных руинах они и строили дальнейшую судьбу, всеми силами пытаясь предотвратить схожие трагедии…       А жизнь, подобно горной реке, продолжает следовать вниз, к дельте, плавно перетекая из секунд в минуты, а из минут – в канву часов. Им было всего девятнадцать – ещё младенцы по меркам Мироздания, едва научившиеся ходить – однако судьба не давала передышки или снисхождения. Новые обязанности, ворох ответственности и даже усыновлённые дети… Кажется, отныне ни эмпату, ни сильнейшему не видан покой… Разве только в объятьях друг друга на короткий срок…       Солнце, крадучись, всё же захватывает больший участок спальни, не нарушая благостного единения любви. Тихий шёпот, едва уловимый, призрачный смех, взлетающий к потолку… Прикосновения – трепетные, невинные, почти что детские. И тепло родной души рядом, когда можно просто быть собой, а не самым сильным шаманом и не всеощущающим эмпатом…       Этот рецепт рассеивает тяготы внутри обоих, позволяя дышать полной грудью. А спустя пару минут своевольный яркий луч ложится на кожу Цирцеи, пересекает янтарные радужки, словно подсвечивая те изнутри. И это обстоятельство подталкивает Сатору с интересом всматриваться больше в её красоту. В облик, что сильнейший маг хочет навсегда запечатлеть в подкорке.       – Какого цвета были твои глаза? – вдруг спрашивает он, лениво скользя подушечками пальцев по её скуле, заключая лицо возлюбленной в свои ладони.       – Что? – Цири моргает, повторяя вопрос в сознании, заторможенном сонной поволокой.       – Какого цвета были твои глаза? – с нежным смешком повторяет беловолосый маг. – Я имею в виду цвет до проявления техники? Голубые, как у Европейца? Или, может, зелёные?       Бархатный голос, и искра неподдельного любопытства подталкивают к откровениям без утайки. Цирцея ластится ближе, тихо говоря в рассветные полусумерки штор:       – Моя мама лишь наполовину была гречанкой… И, боюсь, у греков всё же тёмные глаза, а не голубые… Они были карими.       Сатору тут же расплывается в лукавой ухмылке любителя сладкого:       – Как насыщенный шоколад, да? Горький или молочный?       Бордó выдыхает, чуть прикрывая веки. Плавно позволяет горьким воспоминаниям детства просочиться через твёрдые многолетние преграды разума. Годжо слышал эту историю из её уст не раз, однако, умеющая латать эмоциональные раны других людей, перед собой Цирцея была беззащитна.       Когда-то янтарные радужки имели иной, естественный цвет – ореховый. Она родилась самым обычным ребёнком в семье человека, которой являлся главой культа, противостоящего магам и презирающим пользователей проклятой энергии – нечистых, загрязнённых скверной. И оттого день, когда в маленькой Цири пробудилась техника, отметив взгляд ребёнка иным, ознаменовался худшим для её матери. Жизнь будто решила оскалить зубы и цинично посмеяться: дитя, которого прозвали для оберега в честь первой колдуньи мифов, унаследовало Эмпатию, о которой последний раз было слышно лишь четыреста лет тому назад.       И Тасула, покорная, робкая Тасула, которая ранее никогда не говорила и слова поперёк деспотичному мужу, в сей раз решила поступить по-своему, защищая единственного ребёнка. Она пустилась с дочерью в бега, спасаясь от гнева культистов, и в той сумасшедшей череде страшных событий погибла, получив несовместимое с жизнью ранение. А едва умеющую считать пятилетнюю Цири укрыли защитой стены Киотского магического техникума.       Быть может, если бы в маленькой Бордó не пробудилась сила, её мать могла бы ещё жить…       Быть может…       История не ведает сослагательного наклонения, и с обстоятельством вины и пут прошлого можно лишь смириться. И Цирцея, подняв веки, медленно выдыхает, отвечая возлюбленному:       – Как молочный… Поэтому, когда в пять радужки вдруг изменили цвет… Хоть я тогда не понимала, что в этом плохого, но скрыть этого не получилось…        Годжо тихо выдыхает: он знает, что таит в себе история смена цвета глаз, знает последующую цепочку бед и неудач, а потому старательно принимается отвлекать возлюбленную от мыслей, что наверняка могут задавить своей тяжестью – только дай им волю. Сильнейший нежно подаётся ближе, клюя мягкими губами поочерёдно её веки, а затем и щёки, заражая беззаботным тёплым озорством, укутывающим как заботливый кокон из шёлка и молока.       – А мне нравятся твои янтарные глаза, – улыбчиво шепчет Сатору, перехватывая взгляд девушки и подмигивая, развеивая напрочь самобичевание и напоминая о том, что важно лишь: здесь и сейчас, а ещё – немного завтра.       И в утренней спальне это признание становится бальзамом для давних ран. Цири оглаживает колкие белые волосы, рассыпавшиеся в разные стороны иголками ёжика. А сама – безотрывно всматривается в мерцающие небесно-голубые радужки самого сильного шамана текущей эпохи. В лазури так просто кроется весь свет бытия и вспышки сверхновых звёзд… Этот цвет – тоже порождение техники. Получается, ни он, ни она ни разу не видели своих истинных радужных оболочек…       Оттого слаще становится фраза, слетающая с зацелованных губ:       – А мне нравятся твои…       И если Сугуру ушёл в отстранённость, переросшую в нездоровую ненависть, то эти двое, под гнётом неисправимого прошлого, нашли свою тихую гавань в штормящем океане в простом принятии – принимать друг друга таковыми, со всеми техниками, изъянами, ошибками и тёмными секретами…  

⊱⋅ ────── ⋅ ♡ ⋅ ────── ⋅⊰

      Утро разжигается, мягко воплощаясь горячей водой, в которой позавтракавшая пара полощет зубные щётки. Сатору бравадно мычит какую-то новую приевшуюся песню, припев которой так прост и бессмысленен, что напевать такое – сущее блаженство. Сильнейший маг, пританцовывая, крутится перед широким зеркалом, то и дело игриво подпихивая бёдрами Цири, облокотившуюся одной рукой на раковину, а второй – тоже профилактирующую кариес.        Светловолосый юноша искрится жизнерадостностью, граничащей с игривостью. Его веселье настолько заразительно, что Бордó постепенно не замечает, как с остаточной пеной на губах поёт вместе с ним, используя щётки словно микрофоны. Смех разливается по квартире мерным полотном, пока студенты-выпускники поперебрасываются отрывистыми цитатами песен всех времён в унисон.       Радостные искры окутывают сердце, и потому, уже выйдя на улицу и следуя вместе к Токийскому техникуму, Цирцея спокойнее задумывается о предстоящих тренировках, которыми её наградил директор Яга. В связи с произошедшим инцидентом, контроль за обучением всех студентов стал строже и требовательнее. Для Бордó это вылилось в череду из утомительных занятий, в которых учитель заставлял её сражаться с проклятыми-куклами с одновременным воздействием артефакта – наподобие того, что некогда использовал охотник Фушигуро.       От одной мысли, как заколдованный куб, наполненный в этот раз целой тысячью душ, будет методично и остро, будто нож в масло, пронизывать её, эмпат внутренне сжимается… Множественные негативные эмоции, страдания и боль будут непрерывно и податливо вплетаться в сердце без шанса уклониться, ведь подобная магия шла на самом пакте создания. А пакт – нерушим, он исполняется всегда, нарушая барьеры, любую защиту…       – Золотце? – Сатору сжимает её ладонь, подбадривающе сверкая улыбкой, когда они пересекают красные центральные ворота. – Выше нос, моё милое Солнце. Уверен, сегодня ты справишься отлично…       Годжо озорно щурит глаза, и Цири, чуть проморгавшись от сумрака размышлений, ощущает расцветающую ответное теплое выражение на губах. Сделать шаг вслед за сильнейшим шаманом становится более чем лёгкой задачей – и пара ныряет в полутенистые садовые дорожки.       Токийский техникум озарен маревным солнцем. Черепица главного здания переливается, величественно возвышаясь над территорией учебного заведения. Сатору, закинув через плечо свой рюкзак и сумку Цири, старательно и деланно расслабленно идёт с девушкой, воодушевляя эдаким сибаритством её успокоенный настрой и шаткое равновесие уверенности.       Обогнув клин здания, молодые люди подходят к центральному полигону. На площадке, на требуне уже сидит директор Масамичи Яга.       С тех пор как сенсей Яга перенял на себя обязанности директора техникума, на его переносице появились солнцезащитные очки, сменяющиеся довольно часто по мере пополнения коллекции. Сатору ещё не раз шутил, мол, такими темпами Масамичи обгонит и его набор аксессуаров для глаз.       Высокий, суровый, он чуть индифферентно прошивает стык очередной игрушки, затягивая последние швы. Цири рассматривает получившееся создание: широкоплечий бурый медведь с массивными лапами в боксёрских перчатках. Получить от такого создания удар будет если и не фатально, то весьма неприятно. Бордó едва сжимает губы, сглатывая подкравшийся из глубины души тревожный гул грядущего.       Тренировки выпускного курса проходили в индивидуальных и смешанных форматах. Одиночные занятия предполагали рост использования и познания техник студента, а также – достижение высот и результатов. Когда Сатору не имел запланированных миссий на день, то обязательно являлся на тренировки Цири, в большинстве своём выступая в роли стороннего наблюдателя и группы поддержки – именно ему принадлежали глупые, но поднимающие дух кричалки, в которых с разной поэтичностью рифмовался словарь со словами “Цири”, “Бордó” и “эмпат”.       Однако порой, если Цирцея выдыхалась окончательно в момент боя – она поднимала руки, и тогда именно Годжо создавал вокруг неё барьер из Бесконечности, пока Яга отзывал свои проклятые куклы.       – И снова опаздываете, – строго приструнил директор, медленно поднимаясь со своего места и степенно опуская новое детище на траву. Кукла чуть встряхнулась и засеменила к своим собратьям – четверым созданиям, которые клубились по периметру площадки из травы. Мусамичи скрестил руки на груди, следя за учениками. – Занятие должно было начаться три минуты назад.       Сатору, закинув сумки на трибуну, уселся на скамейку и, стащив очки с глаз, невинно улыбнулся:       – Тысяча и одно извинение, сенсей. Я пытался задержать Цири как мог, но она оказалась сильнее моего таланта задерживаться, – беловолосый подмигнул девушке, с теплотой замечая, что она всё же улыбнулась в ответ – хотя бы небольшой проблеск уверенности.       Директор чуть устало потёр переносицу пальцами, вновь надевая маску уверенного наставника.       – Цирцея, даю пять минут и мы начинаем тренировку. Постарайся сегодня выложиться полностью, а не как вчера – это последнее занятие, после которого я подам ваши рекомендации на рассмотрение старейшинам.       Цирцея не совсем понимала, какого результата ждал от неё сенсей Яга: улучшения слабой обратной техники или развитие контроля эмпатии, ибо пока каждое занятие она стабильно падала под конец на зелёный газон, обессиленная с новыми синяками, медленно рассасывающимися под действием внутренней ускоренной регенерации.       Но в том и была суть выпускных экзаменационных тестов на прочность: учитель наблюдал за продвижением и уровнем студента, чья техника предоставлялась сама себе для полноценного полёта фантазии.       Выдохнув, Бордó кивнула:       – Да, сенсей Яга…       Отойдя от скамеек, где Сатору – пробурчавший пару лаcковых о немолодой верхушке шаманов – уже развалился, парадируя кота на ярком солнце, Цири встала на зелёный газон, покрывавший стадион ярким пятном. Тревога всё ещё колеблилась за ребрами мелким напряжённым шумом, переливавшимся будто бы из сосуда в сосуд. Однако стоило приказать мышцам начать работать – сделать несколько приседаний, растянуться и попрыгать, приводя тело в тонус – волнение спало, отойдя на второй план.       Размявшись, эмпат вступила в пространство на газоне, негласно называемым тренировочным – эту область по периметру караулили куклы директора, ожидающие приказа вступить в бой.       Сам же Масамичи стоял напротив студентки, прямой и недвижимый, будто маяк на берегу моря. Их разделяло всего пятнадцать метров, однако ощущалось подобное вечностью: в конце концов, самой целью тренировки было добраться до сенсея, используя технику и навыки боя, и коснуться его проклятой энергией.       Пока Цирцее не удавалось подобраться настолько близко – куклы сдерживали, а артефакт с тысячью душ внутри, который Яга доставал и активировал через некоторое время, совершенно сбивал её настрой…       Однако сегодня… что-то будто бы было иначе внутри неё. Цири едва могла указать самой себе на перемену, но подспудное инаковость белой нитью изменила узор. Нечто незримое, но осязаемое выковалось за год этих тренировкой, заданий, полушутливых боев с Годжо и студентами из Киото – она ощущала себя тамахаганэ, которую множественно прокрутилась в водных чанах, очистив от примесей, чтобы следом – обдать жаром татáры… Так из кучки чёрного песка медленно, но верно выплавляется сталь для катаны. Осталось лишь обтесать металл, придав ему остроту формы.       А потому, встав в стойку, Бордó не вздрогнула, услышав короткий приказ наставника:       – Начинаем бой.       Пять кукол молниеносно бросились в сторону Цирцеи. Эмпат, прочертив ногой черту, выдыхает и окунается в сражение.       Марионетки с разной интенсивностью и скученностью нападали, используя отличные друг от друга боевые стили. Рубить нити эмоций, придающие подвижность этим созданиям через связь с директором, по правилам занятия было нельзя, и Цири в основном занималась тем, что уклонялась и ставила блоки, отбрасывающие её под атаки иных существ. Ответные удары выходили, спустя почти год тренировок, более точными и автоматическими. Будто рефлексы – Бордó угадывала ритм боя, старательно следя за траекториями противников, но даже это не давало гарантии не получить свежих синяков. По крайней мере, не так много.       Тяжёлое дыхание обжигало лёгкие и гортань изнутри, будто жаркий огонь. На лбу проступила испарина. Хоть стиль сражения Цирцеи к выпускному курсу концентрировался по большей части на предупреждении удара уклонением, всё же неугомонные куклы изматывали страшно, не давая подступиться даже на половину расстояния к Мусамичи Яга.       Цири, пригнувшись от атаки очередного медведя, утирает лицо тыльной стороной ладони. Есть несколько правил, которым стоит следовать, если желаешь выжить в мире магии и проклятий. И одно из них гласит: осознать собственную технику и её грани, ведь один и тот же дар может иметь несколько воплощений. Для особенных, таких как Сатору Годжо, это проявлялось возможностью создавать помимо бесконечности такие техники, как притягивающий в созданную пустоту “Синий”, отталкивающий мощью “Красный” и их совмещение в стирающем “Фиолетовом”; однако большинство магов осваивали только пару из сверхвозможностей: талантливый второкурсник, ушедший из техникума, Кенто Нанами, например, использовал лишь разрезающий “три-к-семи” и усиляющий “резонанс” – последнее было самым распространённым для многих техник.       Техника Цири тоже позволяла иметь несколько трюков в рукаве…       Вновь увернувшись броском от одного из ударов, Бордó встрепенулась, услышала, что Яга щёлкнул пальцами, привлекая её внимание. Мысль обрывается. И когда девушка оглядывается, то видит в руках сенсея куб, замотанный лентами с проклятыми словами. Тот самый артефакт с тысячью душ…       Из сознания всплывает давний урок. Скрип стула, на котором раскачивается Сатору. Запах мела, которым Сугуру чертил схему простой территории на доске. Шуршание ручки по бумаге, зажатой Сёко на манеру скальпеля. Весенний ветер, просачивающийся в окно сквозь салатовые занавески… И слова учителя: "Что может сделать маг, чтобы увеличить свою мощность хотя бы на время? Первое: раскрыть собственную технику, ведь ваши техники, заложенные в мозге, неразрывно связаны как с душой, так и с сознанием, которое определяет восприятие реальности. Потому вдумчивое озвучивание собственных возможностей укрепляет способности…"       Куб падает из рук сенсея на землю, крутясь и на короткий миг светясь магией от тысячи заточенных страданий, выплескивающихся в воздух незримыми щупальцами. В воздухе рябью проходит заклинание активации, но Бордó слышит это будто сквозь воду, отстранённо, постфактум: “Заклинающего заклинаю”…       Бороться бессмысленно с подобным явлением – Цири помнила это ещё со схватки с Фушигуро.       Едва различимый выдох…       Вспышка боли, последовавшая за силой артефакта, на мгновение выбивает Цири из ритма сражения. Рвано втянув воздух через сжатые зубы, она пошатнулась, схлопотав удар от одной из кукол, пришедшийся в область нижних рёбер. Трава встретила девушку распростертыми объятьями.       А эмоции тысяч душ, калёно-чёрные, полные стенаний, вгрызались в её сердце страшнее раскалённого металла. Бордó закашлялась, перекатилась по земле, пятясь от града хлёстких боксерских перчаток, пружинисто встала – аж в глазах потемнело.       Времени выдержки почти не оставалось – боль за грудиной мрачным пятном впивалась в органы, сжимая их без милости. Цири прерывисто вздохнула, беря себя в руки и принуждая голос зазвучать над тренировочным полем:       – Моя техника именуется техникой Эмпатии. – Поймав взгляд сенсея сквозь его солнцезащитные очки, Цирцея сделала шаг вперёд, увернувшись от одной из кукол, сжав кулаки до побеления костяшек – ибо тёмные путы из куба разрывали её изнутри. – Моя техника позволяет ощущать, видеть и взаимодействовать с эмоциями людей, которые существуют в виде множественных нитей, берущих начало в душе…        “И струящихся, будто длинные ленты, в стороны…”       Последующие слова эмпат проглотила со вздохом, когда кукла-медведь нацелилась ударить её в нос. Создание пролетело прямо перед глазами, и если бы не тренировки с Сатору, обладающим высокой скоростью и не меньшим терпением, наверное, Бордó бы уже лежала в нокауте…       Короткий взмах руки, блок, следом – удар. Проклятая энергия скользит от распрямлённой ладони и настигает цель плоским светящимся синим диском – плашмя, следуя нитям эмоций. И кукла отлетает на несколько метров с глухим стуком.       Мышцы лица сводит судорогой от боли, когда куб вновь трещит, переливаясь и поворачиваясь вокруг оси, однако Цирцея сжимает руки в кулаки сильнее. Она открывается, впитывает все эмоции, что с издевательским садизмом дарует ей артефакт, вбирает их в себя, пропускает внутрь и медленно-медленно заземляет.       Вдох… Выдох…       Она делает шаг вперёд, заставляя, понукая себя продолжать:       – В битве с заклинателем, обладателем эмоций, техникой я способна выбрать ключевую демотивирующую эмоцию… – эмпат облизнула пересохшие губы, едва ощущая движения собственного тела, уклоняющегося от ударов кукол, будто она сама являлась игрушкой с заводным механизмом на спине. Опасность подобной стороны техники крылась в том, что демотивирующую эмоцию приходилось выбирать вручную, наугад через предположение. Следовательно, сейчас такое оружие могло как помочь, так и навредить диспозиции боя…       Но Цири, как в тумане, выталкивала эти слова из гортани, создавая в сознании дополнительное теснение врождённых способностей – укрепляя их.       Резкий рывок вперёд и Бордó вновь чертит в воздухе полукруг, отправляя в Мусамичи синий разрезающий удар…       Битвы с духами давались ей проще: учитывая, что сами проклятья формируются из негативных эмоций – отколотого клубка из тёмных чувств – именно эти эмоции, страх, гнев, печаль раздирали её изнутри сейчас – в битве с ними достаточно выцепить ведущую, ключевую нить, перерубив таковую усиленной техникой “Резонанс”. А если проклятый дух был рангом ниже, ещё не обладающий собственными чувствами, осознанностью – вплоть до второго – задача Бордó сводилась к простому наматыванию множественных лент эмоций, породивших злого духа, и вливание в них своей проклятой энергии. Далее – вспышка, искры и изгнание…       Но сенсей Яга перед ней – не проклятье. Человек. Сильный шаман особого уровня. Не удивительно, что он с лёгкостью уклоняется от её посланного разреза, простирает ладонь и направляет на ученицу оставшихся кукол.        “Сейчас!” – надежда скользит в девушке звонким колокольчиком. Сделав пас рукой, отбросив нескольких марионеток, Цири срывается с места.       Сердце колотится об рёбра. Под действием артефакта Бордó смотрит на мир, будто сквозь шоры – туннельным зрением, а потому – оступается, спотыкаясь об медведя в перчатках, тут же уцепившегося за её лодыжку. Падает. Удивлённый выдох покидает лёгкие, устремляясь в голубое безоблачное небо.       Цири судорожно отбивается ногами, блокирует последующие атаки собратьев первого существа, укрепляя предплечья оставшейся проклятой энергией в нутре. Жар охватывает её щеки, целует шею огненными губами – сейчас есть только два доступных варианта. Поднять руки, чтобы Сатору сформировал барьер и всё закончилось. Или…       Куб трещит, вонзая в её сердце новые незримые клинки из липких мрачных чувств, искрящихся безнадёжным ядом отчаяния. Цирцея шипит, сжимает зубы, отбивает куклу. Шатаясь, резко поднимается на дрожащие напряжением ноги, цепляясь глазами за Мусамичи перед ней – всего в пяти метрах, рукой подать.       Впрочем, как и в битве с проклятьями, с людьми эмпат могла провернуть и иной вариант техники: сплести в рёве бушующей магии из последовательно отрубленных лент эмоций Разящий клинок, поражающий того, из чьих чувств был сплетён. Но на подобный трюк требовалось сильное сосредоточение сознания…       Куб у ног сенсея вновь повернулся, заставляя Цирцею новой силой внутренне заскулить от отчаянной рези в сердце. Тысяча заточённых душ – не шутка, от подобной постоянной атаки эмпат едва могла сосредоточиться на ходе собственных мыслей. О том, чтобы скоординированно выуживать из пространства нити Яга, не было и речи. Да и запасы её проклятой энергии были на исходе, а артефакт как назло имел абсолютное попадание по тому, на кого наложили заклятье…        “Абсолютное попадание” – Цири не знала, прошептала она это вслух или просто повторила в размышлениях. Рёбра саднило от недавних ударов и падений. Мышцы под кожей мучительно дрожали. Но всё же мир будто бы замер, ожидая от эмпата решения.       Марионетки замедленно неслись на неё, замахиваясь в невероятных спиральных траекториях кулаками. Директор Мусамичи недвижимой и непобедимой глыбой маячил на горизонте, как солнце на закате – вроде бы близко, однако в то же время неимоверно далеко.       Позади, краем уха, до неё донесся обеспокоенный крик Сатору. Слоги воспринимались мозгом, но едва ли складывались в смысл. Но именно родной голос возлюбленного пробудил воспоминания: немаг, скорый, как сверхзвуковая комета; обратное копьё небес, пробивающее технику Бесконечности Годжо… Алая кровь рядом с Цири, металлический привкус во рту. И множественный едкий шёпот в черепной коробке, ехидно повторяющий лишь одно слово: Слабая-слабая-слабая…       Подобно тому, как закостенелый лёд трещит и проламывается по весне, стоит времени года взять бразды правления, нечто оглушительно звонко раскололось в ней.       Цири выдохнула, осязая, как пальцы рук сами собою в печать. Указательные и средние выпрямлены, формируя слоистую вершину треугольника, большие соединены в основание, а безымянные и мизинцы – просто согнуты. Замок, подобно клубку эмоций…       Это было чистое вдохновение, иное слово попросту не могло охватить и выразить то ощущение внезапной лёгкости понимания, которое охватило Цирцею.       С первого раза идеальный домен не формируется практически ни у кого. Только путем кропотливого изучения, а также экспериментов с собственной техникой, расширение территории – вершина магии – становится отточенной и верной. Закрытой ловушкой, идеальной для сражения с абсолютным попаданием в противника.       Цири понимала это, знала – сейчас, закрыть пространство проклятой энергией в законченную сферу, придать линиям идеальную форму единовременно невозможно. Она уже выдохлась, устала и запасы сил не позволили бы совершить подобный манёвр.       Однако в тот миг ей отчаянно хотелось лишь одного: чтобы гул голосов внутри головы и сердца стих, а атаки прекратились.       Энергия заискрилась в воздухе, резонируя пропитывая пространство. Янтарные глаза блеснули на солнце. И, поддавшись порыву, собрав по крупицам волю и силу, делая ставку “всё или ничего”, эмпат хрипло прошептала:       – Расширение территории… – магия, вырвавшись потоком из тела, просочившись сквозь её пальцы, сформировавшие печать, расплескалась волнами, охватившими ярким светом её и Ягу, вместе с его куклами. Бордó, повинуясь подспудному разгрульному отчаянию, развела ладони, интуитивно вплетая в формирующееся отдельное пространство часть техники Эмпатии.       Теневая завеса скользит, формируя почти бездонный пол между Цирцеей и Яга, растекаясь чернилами, перемешанными с мерцающими жемчужными звёздами, в неровный круг. Где-то глубоко там, в пучине без дна, формируется призрачное сверкающее зеркало, отражающее световые лучи вверх; оно отливается в цветовую гамму глаз сенсея – зеркало души, являющейся центром зарождения эмоциий.       Техника самопроизвольно натягивает нити эмоций Мусамичи, мерцая проклятой энергией и мягко завязываясь концами на пальцах Цирцеи. Марионетки, также соединённые чувственной связью с директором, являющимся для них заклинателем и прародителем, вдруг разом падают обездвиженные, когда Бордó мягко, но удивительно быстро вливает в эмоциональные путы больше энергии – нити лопаются, перерезанные в территории с абсолютным попаданием. Поверженные торжеством первородного буйства магии.       Вдохновение, породившее саму идею о возможности осуществления самого сложного и эффективного трюка, повело Цири дальше, подсказывая завершающие слова. Название территории также даруется шаману будто бы из ниоткуда. Сознание так просто и естественно именует домен – заклинателю остаётся лишь произнести вслух устрашающий рокот судьбы.       – …Бездна эмоций       Тьма под ногами играет маленькими огоньками света, кружа вокруг диска. Цири всматривается в солнечные очки Мусамичи Яга, ощущает, как пульсируют ленты его эмоций на её пальцах, как просто ей считывать его всего. Будто он весь – перед ней, отпрепарированный на операционном столе.       Малейшее подрагивание её руки, натягивание нити – и директор падает на колени, рвано хватая воздух губами, прижимая ладонь к грудине. Абсолютное попадание территории оказывается насыщенной ипостасью техники, отвечающей за самопроизвольное нахождение демотивирующей, сжирающей изнутри эмоции.       Гул тысячи душ нарастает, однако сейчас Бордó едва обращает внимание на него.       Вдох порождает выдох. Из последних сил она стоит на ногах, удерживая домен и смотря, неотрывно смотря на то, как Мусамичи раскрывает губы.       – Заклинающего… отпускаю… – сипло хрипит Яга. Куб с тысячью душ поворачивается, ленты с рунами на нём резко вспыхивают оранжевым огнём. И в сей миг Цирцея прерывисто всхлипывает, ощущая на душе покой. Все кромсающие клинки, стрелы и мечи, полные яда тёмных разозлённых заточением пленников, спадают – будто волна от линии прибоя.       Голова кружится. Бордó разжимает пальцы, подспудно улавливая треск, пронёсшийся вокруг – нижний барьер территории раскалывается, осыпаясь пеплом на траву и истлевая…       Цири пошатывается. Свинцовые веки скользят вниз. И тут её талии и шеи касаются тёплые ладони, прижимающие к груди.       – Солнце моё… – радостный шёпот Сатору кажется высшей наградой. Бордó доверчиво ластится, забываясь в надёжных объятьях все прошедшие невзгоды и боль. Её Луна здесь, рядом… А большего и не нужно.       Короткий поцелуй в лоб сменяется нежным смехом. Годжо заботливо позволяет девушке уткнуться носом в его грудину, перебирая пальцами русые кудри возлюбленной.       – Ты справилась, Цири… Золотце, ты такая умница… – прерывает Сатору молчание, наполненное скупым перекатом ветра на стадионе. И трепетно улыбается, рассматривая, как янтарные глаза появляются из-под трепещущих ресниц.       Рядом раздаются сухие хлопки, подобно аплодисментам. Сонно оглянувшись, Цирцея сталкивается взглядом с директором Яга. Будь она бодрее, наверняка бы вздрогнула, однако сейчас, разморенная долгой битвой, студентка едва глубже вдыхает.       – Мало из магов способны раскрыть территорию в столь критичный момент, – с отеческой строгостью подводит черту Мусамичи, чуть индифферентно поднимая в руки дезактивированный куб с тысячью душ. – А ещё меньше могут остаться в сознании, не рухнув на землю в обмороке, после…       Эмпат, пошатываясь, опирается на плечи Сатору, пытаясь устоять на ногах.       – Сенсей… простите, что я так…       – Цирцея Бордó… – резко и громогласно перебивает учитель, сверкая солнечными очками. На его суровом прямом лице вдруг скользит едва уловимая ухмылка. – Выпускной экзамен сдан. На сегодня занятия окончены…       Девушка сипло выдыхает смешок, граничащий с истощением. Её сознание медленно скользит спиралью вниз, теряясь в вспышках собственных эмоций. Будто сквозь занавеску из тюля Цири промаргивается и приходит в себя лишь спустя несколько минут, сидя на расстеленном пледе на бортике фонтана, облокотившись спиной о грудь Годжо.       Его присутствие ощущается ярко и верно, а нежные заботливые касания по волосам – знакомой мелодией подсказывают о Сатору.       Цири с удивлением обнаруживает в собственных руках большой рожок с шоколадным мороженным, но стоит Годжо, наклонившись, поцеловать её в висок и заглянуть в янтарные глаза – она понимает. Всё и сразу.        Цирцея тонет в любви к нему, переполненная столь трепетной заботой и поддержкой. И потому последующие слова скорее являются отблеском их общных чувств, подтверждением глубокой бездны, бушующей штилем в их сердцах:       – Ты восхитительно справилась, моё Солнце. Ты же знаешь об этом?..       Она щурится, оглядываясь и улыбаясь ему. Луне, которая озаряет её мир светом, теплом и заботой. Судьба таится в мироздание, тенисто наблюдая за двумя магами, техники которых проявились впервые за четыреста лет вновь. За Солнцем и Луной, что сошлись в танце…

⊱⋅ ────── ⋅ Примечания ⋅ ────── ⋅⊰

к главе

♡

      Хотелось бы немного пояснить за названия территорий. Территория Сатору в некоторых переводах звучит по-разному: кто-то выбирает вариант «Необъятная бездна», где-то звучит «Безграничная/бесконечная пустота». На мой взгляд, вторая интерпретация более точна, учитывая концепцию его техники “Безграничность”. Поэтому в выборе названия домена Цирцеи я исходила из идеи почти что “географической” или “рельефной”: подобно Марианской впадине, её территория формирует эмоциональную яму необычайной глубины, с вплетёнными в неё вариантами техники Эмпатии. То есть по сути домен Бордо – это сформированная пропасть, бездна. Бездна Эмоций.