Нити магии

"Далеко-далёко, там, за тридевять земель

В лесной чаще поселился кто-то, но не зверь

С той поры любой, кого нелёгкой занесёт

Ног не унесёт из чащи, душу не спасёт!"

      Остров Хоккайдо, расположенный на севере Японии, славился богатыми снежными праздниками в зимний период. Особенно Саппоро – самый крупный город и столица префектуры – окружённый горами, где декабрь приносил стабильный снегопад и покрывал улицы плотным белым покрывалом. В сравнении с Токио, в Саппоро чувствовалась лёгкая “искусственность” – выверенная планировка, как по линейке, новодельные постройки. Туристы, если и приезжали в округ, то обходили районы по единому маршруту, разглядывая постройки XIX и начала XX веков: старое здание губернаторства, предшествующую местному университету сельскохозяйственную школу, первые заводы, а также загадочно-торжественное именье, раскинувшее свои границы вместе с витой оградой на южном склоне городка. То было одно из множественных поместий, вписанных в графу владений клана Годжо, и оно полностью соответствовало величественной славе одной из трёх могущественных семей магического мира.       За чертой Саппоро начинались леса, унизывающие остров наперебой вместе с горным рельефом. Ступая по сосновой чаще, можно было тонуть не только снегу, но и в глубокой тишине: под тяжестью пухового покрывала ветви многовековых деревьев пригибались, словно кланялись ночному небу, едва заметно мерцал лёд на застывших ручьях; лунный свет щедро озарял и волнистый склон, где на насте виднелись чьи-то недавние следы.       Здесь, вдали от бесчисленного множества людей, обманчиво казалось, будто всякий обретёт душевный покой. В том числе и сильнейший маг современности, и единственный на эпоху эмпат. Однако Цирцея, вопреки атмосфере безмятежности, не почивала на перине, хотя время и перевалило за полночь. Вместо отдыха она находилась за несколько километров от именья и держала в руках натянутые до предела нити – удерживая сумеречного духа.       И всё же, путы эмоций, из которых было сплетено проклятье особого уровня, подрагивали, натужно рвались прочь – своенравность и дикость рвались на волю. Но Бордо лишь усерднее вливала в те проклятую энергию – и нити всякий раз, хоть и ластились меж пальцев, однако завязываясь в узлы – лишь подтверждая особый первый уровень силы, закреплённый недавним экзаменом за молодым сенсеем Токийского техникума.       Юный дух, терроризирующий округ Саппоро, уже успел натворить немало бед и смертей. Сатору и Цири пришлось потратить бесценный час на поиски логова этого хитрого и изворотливого создания – техника Шести глаз и Эмпатии, переплетаясь в тандеме, ускорили сложный процесс, на который у других шаманов ушло бы несколько дней к ряду. Следуя по зацепкам, вспышкам проклятой энергии и сводкам новостей, супруги вышли к юго-восточному хребту леса – именно здесь им пришлось принять бой с разросшимся до внушительной мощи проклятьем. Напоминая ёкая из книги сказаний, Юки-онну, снежное безликое создание с огромной зубастой пастью возвышалось на три метра над землёй и металось из стороны в сторону, явно стремясь к сладостной свободе. Цири такое усердное рвение сдвигало с изначальной позиции – что за прошедшие минуты за её сапогами с меховой отделкой уже тянулся примятый след.       И всё же, старания эмпата не были безрезультатны – дух сбился, пойманный внезапно, и выронил девочку-заложника, которой собирался полакомиться. Это дало преимущество и шанс спасти бесценную жизнь.       Мимо с оглушительным свистом пронесся, будто молния, силуэт из бело-чёрных красок. И, ощущая подспудно на душе яркую радость силы, Бордо лишь улыбнулась – Сатору всегда действовал нестандартно, презирая любые “классические постулаты”, писанные в книгах и свитках.       Ветер вновь взбушевался, ударяя по лицу дробью из белого проса. Цирцея прищурилась, старательно вглядываясь в проклятого духа. Мелькнула яркая вспышка синего и Цири, не теряя ни секунды, резко дёрнула нити, окончательно повалив чудовище на поляну. В месте эпицентра побоища искрой разгорелся красный шар. По земле прокатилась ударная волна, всколыхнув округу и ссыпя с верхушек деревьев примостившийся там снежный наст.       Гулкое эхо удара разнеслось к горным склонам, подрагивающее осев в низинах.       Путы эмоций остаточно напряглись, дёрнулись в предсмертной агонии – и Бордо натянула их до предела. Секунда. Другая. Лишь когда проклятье вспыхнуло огнём, растворившись из мира, Цирцея выпустила истлевающие нити, по инерции падая в снег: спиной в глубокий пуховый слой, как делают ребятишки, формируя “Звезду”.       Белые пушинки взметнулись вверх, засыпав пуховик, шапку, штаны и лицо, что девушка невольно фыркнула. Отряхиваться сразу не было сил – и Цири осталась лежать под тонким покрывалом зимы. Почти тут же рядом раздался звук невесть откуда взявшихся шагов по насту снега, и над Бордо нависло счастливо улыбающееся лицо Годжо.       – Золотце, ты прекрасно справилась! Спасибо, что подсобила, мне было удобнее бить красным. Да и девушка, которую это Снежное недоразумение держало в заложниках, без царапины, – он с беззаботным смехом махнул в сторону, видимо, показывая на место, куда успел перенести жертву проклятья, а затем склонился к жене и коснулся голым пальцем до кончика её носа – Годжо всегда колдовал без перчаток. Белые брови сложились выразительным хмурым выражением. – Цири, ты как ледышка!       – Кто бы говорил, у тебя самого щёки красные от мороза, – рассмеявшись, парировала Бордо, перехватив его руку своей и потянув вниз – но, будучи физически более стойким, Сатору не поддался так просто, а только саркастично фыркнул на ответное замечание.       – Не-пра-вда. Вообще-то я пылок и горяч. А вот тебе, кажется, требуется срочная реанимация. – Упав рядом на колени, Годжо быстро сгребает Цирцею в охапку, прижимая к своей груди, и заботливо мажет губами по её лбу и щекам. От мозаичных расцветающих поцелуев Бордо становится так размаренно тепло – как если бы они сейчас лежали в том самом имении в просторной кровати с множеством подушек и одеял, а в комнате искрился тенями и всполохами жара камин. Сердце мерно бьётся о ребра, будто заискивающий воробушек, а по телу прокатывается волна восстановленных сил – обратная техника делает своё дело.       Словно угадав, а, быть может, просто увидев то своими Шестью глазами, Сатору с улыбкой промурлыкал в кудрявые волосы:       – Пойдём домой? – бесхитростно предлагает, будто то огромное имение, где сейчас спят Мегуми и Цумико, можно сравнить с их настоящим домом в Токио – уютным, продуманным и таким прекрасным. И всё же, там сейчас их дети – и потому слово “дом” в чужой географии не так режет слух.       – Да… Домой. – Бордо кивает и медленно подаётся следом за мужем, поднимаясь. – Надеюсь, Мегуми и Мико не решили дожидаться нас.       Полная Луна бледным исчерченным трафаретом оглаживает их лица и просторные лесные хребты вокруг. Пока Цирцея отряхивается от снега, Сатору вскидывает ладонь и инертно бормочет слова для снятия установленной ранее завесы:       – Оковы дня и ночи, откройтесь глазам. – Серый блёклый купол трескается в вершине, распадается и, мешаясь со снежинками, растворяется в бытие. А Годжо привычным движением берёт Цири за руку, и они вместе идут по снегу к фигуре, которая недвижно лежит под одной из раскидистых сосен.       То была та самая девушка, похищенная проклятьем. Бедняга была без сознания, вероятно, уже долгое время – с того самого момента, как её схватила незримая для обычных глаз Юки-онна. Широкий пуховик закрывал почти всё тело, на ногах красовались изящные сапоги. Её тонкие пшеничные прямые волосы хаотично обрамляли лицо, чёлка была сбита от ветра, настигшего заложницу, когда Сатору на высокой скорости подхватил её и унёс в безопасное место, подальше от битвы, пока Цирцея сдерживала проклятье.       Бордо осторожно опустилась на колени рядом с пострадавшей, стягивая с собственных рук перчатки. Мороз тут же въедливо вцепился в кожу сотней мелких зубов, подражая витиеватой лозе с шипами, однако эмпат, выдохнув облачко пара, лишь подалась ближе к девушке. Заботливо пригладила взъерошенные волосы, поправила капюшон с мехом, а затем – приложила ладони к холодным вискам.       – На что будешь менять воспоминания? – с интересом уточнил Сатору, прислонившись локтём к коре ближайшего дерева, и рассматривая действия жены с неподдельной восхищенной улыбкой. Специальные солнцезащитные очки он крутил в пальцах, как всегда, по-кошачьи играючи, но взгляд оставался внимательным и тёплым.       Цирцея нахмурилась, медленно нащупывая голыми пальцами нити эмоций спящей – с людьми дело всегда требовало большего внимания, нежели с проклятыми духами. Бережно натянув мерцающие лески, исходящие из самой чужой души, эмпат, не оглядываясь, отозвалась:       – Постараюсь сделать произошедшее просто сном, ненастоящим кошмаром… – нити чувств дрогнули, возмущенно взметнулись, когда Цири начала медленно их лелеять и перевязывать друг с другом, но поддались. – И разглажу страх, чтобы пробуждение не было шоком… и не отдавало послевкусием нереальности…       Пальцы работают просто, с изяществом королевского портного: Бордо подтягивает эмоции минувшего, связывает их с впечатлениями минувших дней – получается тонкая, трепещущая канва, которую более никто из магов или смертных никогда не узрит. Но янтарные горящие глаза Цири отчётливо вкушают гобелен работы: мерцание узлов, их разравнивание и, наконец, новое соединение эмоций в неповторимое воспоминание никогда не существовавшего – странного ночного миража о снеге, лесе и незримого чудовища. Тень когда-то виденного сна.       – Вот и всё… – удовлетворённо заключает Цирцея, с полуулыбкой разглядывая получившееся. Она медленно убирает руки от висков спящей девушки, дыхание которой выравнивается, а на щеках уже проступает более здоровый румянец. – Теперь всё будет просто ненастоящим плохим сном.       – Если бы магия и услуги шаманов стали достоянием общественности, ты бы лишила работы всех психологов, – хохотнув, замечает Годжо, отталкиваясь от дерева и подходя к ним.       Бордо тихо фыркает, стряхивая с макушки их подопечной остаточные снежинки:       – Люди и к врачам ходят с неохотой. Представь, если бы правительство объявило о магах. – Она оглядывается на мужа и встречается с таким знакомым взглядом, в котором сквозит неприкрытая смесь лукавства и трепета.       – Да, должно быть… Однако те, кто решился бы, получил бы эффект многолетней психотерапии, уложенный в один единый сеанс, – подмигивает Сатору, садясь на корточки и беря пострадавшую на руки, дабы доставить её домой. – Моё Солнце, ты способна на многое.       Цири тем временем разглядывает свои руки, перед тем как натянуть зимние перчатки. В чём-то её возлюбленный действительно прав: магия эмпатии, при правильном использовании, могла даровать результаты упорного психологического труда – детские травмы, ложные установки, чужие эмоции, которые человек именовал собственными… При должной работе техники и времени Цирцея ускоряла процессы переработки ранящих событий, минуя естественные этапы интеграции опыта. Это было сложное искусство, которому ей пришлось учиться полностью самой, в одиночестве – незавидная участь редких техник, чьи проявления не видели уже многие столетия…       Она ощутила на себе чужой взгляд вновь и, когда снова оглянулась на мужа, столкнулась с его неприкрытыми глазами, что искрились на морозном воздухе ярко-голубым свечением – постоянно поддерживаемой техникой Бесконечности, окружающей и его, и её.       Цирцея распахнула губы, однако Годжо оказался быстрее – конечно, быстрее. Он подался ближе, всё также держа на руках спасённую девушку, как пушинку, и мимолётно мягко поцеловал лоб, а затем и губы Цири. Их сердца, бьющиеся в унисон, замерли и заработали вновь – и Бордо так сладко и ярко ощутила всё невысказанное им… Невысказанное, но прочувствованное.       – Спасибо, моя Луна… – тихо выдыхает эмпат, смотря на Сатору, как на самого драгоценного её душе человека. Радужки цвета мёда мягко переливаются в ночном свете – и Годжо чувствует, как его лицо волей-неволей трогает новая улыбка, полная лишь нежности, а не шутки.       Они побрели сквозь перелесок в сторону Саппоро, вслушиваясь в покой, наступивший на этих землях благодаря их рукам, переговариваясь о завтрашнем дне – дне рождения Мегуми – и предвкушая, сколь уютна будет их постель после такой интенсивной миссии…       А Сатору, всё также неся спящую девчонку, изредка краем глаза всматривался в профиль жены, пока в голове продолжала крутиться одна и та же мысль.       Его не восхищала сила. Наследник одного из трёх великих кланов Японии с рождения жил среди колоссов магического мира и с лёгкостью затмевал их собственной мощью ещё в младенчестве. Он видел проклятия той разрушительной ярости, о которых ещё в эпоху Хайан слагали легенды и песни. Постепенно сила утратила для него статус пьедестала, став не мерилом ценности – скорее, лишь инструментом, будто отточенный клинок в руках мастера. Сильнейший маг начал жаждать искусства: умения управлять малым, превращать каплю энергии в океан результата. Грубая, не обточенная сила была сравнима с топорной заводской тканью, а вот умения техник – с ручным кружевом.       Поэтому, когда он наблюдал за Цирцеей, сплетающей тончайшие нити в ловчую сеть, за Цири – которую в колледже некогда считали слабейшей, из-за “небоевой” техники – когда она пронзает проклятья или танцует с эмоциями мира, его взгляд наполнялся редким для Сатору благоговением. Сдерживаясь, она не давила мощью, но владела каждым своим движением так, словно мир слушался её шёпота. В этом её искусстве, точности и мягкой непреклонности Годжо и видел подлинную силу.       А ещё – женщину, которую любил безмерно.

⊱⋅ ────── ⋅ ♡ ⋅ ────── ⋅⊰

      Мегуми проснулся от мягкой мелодии будильника – телефон потрескивал вибрацией на прикроватной тумбе, слегка смещаясь к краю. В высокородном поместье семьи Годжо, построенным ещё в далёкую эпоху Эдо и с заботливым безразличием отреставрированным несколько лет назад с короткого кивка Сатору, все предметы обихода были столь изысканно-замороченными, что от использования громоздких заводных часов Фушигуро отказался как только их увидел. Практически всё в этом огромном доме казалось инородным и излишне помпезным для двадцать первого века.       Естественно, накануне с заселением в поместье четы Годжо с Мегуми и Цумико все формальности были разом стёрты: Сатору попросту сказал смотрителю, что дети выберут любые понравившиеся им комнаты. Домоуправитель и его свита спорить с сильнейшим магом не стали.       – Ну конечно, – усмехнулся Фушигуро воспоминаниям, лениво потянувшись. Проклятая энергия, бурлившая в нём всё сильнее и ярче с каждым новым днём, всплеском взвилась, подступая к горлу. Немного поколебавшись, Мегуми поддался и сложил чуть гудящие ладони в жест головы пса, едва слышно прошептав: – Гончие…       В комнате было уже светло, поэтому разлившиеся по татами чернильные пятна, медленно выросшие из собственной тени мальчика и вырисовавшие очертания собак, стали особенно заметными. Белый и чёрный пёс, не почуяв опасности при появлении, встряхнулись – будто самые обычные собаки, а затем завиляли хвостами, усевшись у кровати хозяина. Мегуми с улыбкой погладил своих питомцев по шерсти.       – И вам доброго утра, Сирой, Курой, – поприветствовал юноша. С шикигами он ощущал особую, тёплую связь, как если бы то были не проявления врождённой техники, а действительные четвероногие друзья. Псы коротко гавкнули на приветствие.       Зимнее солнце медленно подтягивалось по небосводу, пока именинник довольно быстро управился в ванной, в шутку попытался пригладить волосы, однако те упрямо взвились иголками; оделся – не слишком тепло, ведь весь раскидистый особняк хорошо отапливался в декабрьскую стужу. Фушигуро вышел из своей импровизированной комнаты – которую домуправитель упорно называл вчера никак иначе, чем “покои” с особым налётом, достойным императорской семьи – и неуютно огляделся. Гончие также выскользнули в коридор следом, озираясь в новой обстановке и обнюхивая древний дом, напитанный проклятой энергией не одного артефакта и не единоразовым применением техник магов.       В конце концов, Мегуми двинулся по коридору наугад – припоминая, как вчера по приезде проходил мимо этих зал под полусонные шутки Сатору.       Имение было огромным, и заблудиться в нём не составляло большого труда: согласно древним традициям дом имел разветвлённую и иерархичную структуру, разделяясь на сферы под использование. Ближе к въездным воротам можно было найти хозяйственные постройки – не уступавшие по красоте отделки длинному главному дому, постепенно утопающему в обрамлении хозяйского сада, раскинутому по территории двора. Внутри путника сначала встречали бесчисленные приёмные залы, предназначенные для переговоров и встреч; если же гостя пропускали далее – он мог увидеть часть семейную. То были комнаты досуга, чайные залы, широкая столовая, кухонные кулуары и помещения, отведённые служащим в пользование; а вот глубже начиналось само ядро, внутренние покои – спальни и кабинеты членов клана. Технически, ядро традиционно делилось на женскую и мужскую половину, однако с приездом Сатору эти правила смешались и, кажется, окончательно испарились, ведь по итогу супруги Годжо делили общую спальню, а Цумико и Мегуми выбрали соседские комнаты одного крыла.       В именье всё подчинялось двум правилам: размаху богатства клана и северному климату. Поэтому на покатых крышах красовались массивные свесы, защищающие от снега, имелись витые карнизы, хитростная теплоизоляция, а также множественные предметы и мирской, и магической роскоши.       Тем временем в широкой столовой пахло корицей, ванилью, свежесваренным кофе и другими ароматами – запахами грядущего празднества. На низком столе, накрытом бежевой скатертью и обрамлённом подушками, выверено теплились на малых электроплитках аккуратные горшки-набэ, так что именинника ожидали с тёплым завтраком. Однако центром всей праздничной композиции являлся торт.       Одиннадцатилетняя Цумико с самым серьёзным видом и детской усердностью заканчивала украшать сладкое яство: её тонкие пальцы поправляли каждую свежую ягоду, как будто от этого зависела вся судьба праздника. Фушигуро явственно ощущала себя старшей сестрой и соратником Сатору и Цирцеи по приготовлению сюрприза: в юных глазах плясала озорная решимость сделать так, чтобы Мегуми не мог удержаться от улыбки.       – А потом мы правда поедем кататься на санях? – девочка мельком оглянулась через плечо на опекунов, с мечтательной ухмылкой отправляя в рот разрезанную клубнику, оставшуюся после завершения декора.        Сатору снисходительно рассмеялся, поймав её взгляд и подмигнув. Подобный разговор уже звучал не первый раз за утро – девочке явно нравилось само ожидание праздника, сладкое, как растаявшая карамель. Пусть даже именинницей была не она.       – Разумеется, поедем, – с самым утвердительным видом кивнул Годжо, завершая на пару с Цири сервировку стола: они раскладывали небольшие миски с ингредиентами для рагу, которое тихо булькало на плитке: мясо, рыбу, тофу, морепродукты, грибы, нарезанные овощи – чтобы каждый мог собрать блюдо по вкусу. – В нашей развлекательной программе есть сани, прогулка по центральной ярмарке со снежными замками, ледяными скульптурами... И, конечно, сладости, смех, фейерверк и каток. Разве я когда-нибудь обманывал, а, Мико?       – Нет, Годжо, – протянула Цумико. Уголки её губ поднялись ещё выше, что на щеках проступили ямочки – она очень любила милое сокращение собственного имени, столь мелодично переливающееся.       – Ну вот и славно. Сатору Годжо – величайший…       – И самый скромный, – сквозь смех заметила Цирцея, шутливо подпихнув супруга локтём.       Сатору, тут же приняв правила игры, с дельной напыщенностью кивнул:       – Да-да, самый величайший, скромнейший маг современности, добросовестный учитель, глава клана, а также любящий муж и заботливый опекун, который никогда не врёт. – Почесав белобрысый затылок, мужчина всё же добавил: – По крайней мере – своим близким.       Он довольно улыбнулся, бросив короткий взгляд на жену. В глазах Сатору мелькнуло то узнаваемое озорное свечение, из-за которого Цири и сейчас, спустя пару лет брака, едва удерживалась от ответной усмешки.       Цирцея меж тем выставила последние тарелки с продуктами – как раз на месте, предназначенном для Мегуми. Их милому ворчуну Мегуми, которому исполнялось целых десять лет. Как раз памятуя об имениннике, она то и дело оглядывалась на арку, ведущую в коридор, пытаясь уловить новые нити эмоций, предзнаменующие появление мальчика, однако пока всё было тихо.       Отрадой, не позволявшей всему превратиться в напряжённое ожидание, был, безусловно, Сатору – он кружился в столовой опекающим ураганом, уже расставив упакованные подарки, собственноручно принеся все комплектующие завтрака, развесив множество воздушных шаров – в том числе и гигантскую цифру десять.       Теперь же сильнейший маг с интересом рассматривал, как Бордо рассыпала базилик в каждый из горшков-набэ. Подойдя ближе, мягко обняв жену за талию и скользнув подбородком по линии её плеча, Годжо почти пропел:       – Опять зелень… Не слишком ли много, моё Солнце?       – Это называется “правильное количество”, – беззлобно парировала она, даже не пытаясь отстраниться. Напротив, стоило ей повернуть голову, их лбы мягко столкнулись, и Сатору расплылся в мечтательной трепетной улыбке, принимаясь бодаться, словно кот. – Ты меня отвлекаешь.       – Неправда! – всё же выпустив Цири из кольца объятий, Годжо картинно прижал ладонь поверх оскорблённого сердца – под аккомпанемент из смешков Цумико, которой нравилось наблюдать за нежностью её опекунов. – Я не мешаю, а вдохновляю…       – Всем доброго утра.       Сонный и флегматичный голос Мегуми застал всех и каждого врасплох. Маги и Цумико синхронно оглянулись на открытую дверью, над которой висела жизнерадостная гирлянда из разноцветных шариков. Под ней, в простом – хотя и дорогом – домашнем брючном костюме стоял именинник-Фушигуро, с явно кислой улыбкой разглядывая сестру и опекунов.       Гончие, радостно виляя хвостами, проскользнули в кухонную залу и завертелись под ногами присутствующих. Неловко покачавшись на пятках Мегуми, чувствуя смущение от столь повышенного внимания, шагнул вслед за шикигами, на ходу чрезмерно небрежно замечая:       – И, между прочим, ты действительно мешал.       Сатору фыркнул, но уголки губ всё равно дрогнули, выдавая, что возражать Сильнейший и не собирался. Отстранившись от Цири, он покладисто развёл руками, нарочито пытаясь дотянуться до мальчишки, дабы хорошенько взъерошить и без того растрёпанные волосы.       – И тебе доброго утра… А также счастливого начала второго десятка, старик!       – С днём рождения, Мегуми! – Цумико, нетерпеливо заёрзав, схватила со стола недавно украшенный торт и тоже подбежала к брату, с неподдельным удовольствием разглядывая, как меняется взор родного человека от всей нахлынувшей заботы. Пусть Фушигуро-младший намеренно закатывал глаза, всеми силами отгораживаясь от эмоциональной привязки.       Над тонкими свечами пролетело мимолётное пламя спички, заставляя малые фитильки вспыхнуть звёздами небосвода. Цирцея бесшумно задула спичку и тоже расплылась в улыбке – счастливая вдвойне, ведь ощущать, как ярко Мегуми радовался вниманию в глубинах своей души, было несравненно главной наградой долгих подготовок текущего утра.       Будто бы ощутив сторонний цепкий взор, мальчик поднял глаза на Бордо и, мгновение спустя, зеркально улыбнулся в ответ.       – С днём рождения, Мегуми, – заботливо проговорила эмпат. – Мы желаем тебе счастья и здоровья. Ты наше благословение… Так что помни – у тебя всегда будет дом, место, где мы будем тебя ждать.       Насыщенные незабудковые глаза мальчишки ненадолго распахнулись шире, сопроводив острый, словно меч самурая, вдох от неожиданности. Безусловно, Фушигуро привык, что иероглифы его имени складывались в общий флёр “дара, посланного свыше”, что опекуны с первого же дня не давали брату и сестре хоть в чём-либо нуждаться, с лихвой закрывая все потребности детей. И всё же… Слышать вновь такие простые слова о доме, ощущать любовь без условий – было выше безэмоциональной маски.       Поджав губы, Мегуми обвёл всех взглядом, и широко улыбнулся.       – …Спасибо, – выдавил он наконец, утопая в неловкости выражения эмоций напрямую. Гончие, незримо для Цумико, подошли к хозяину и уткнулись влажными носами в его ладони, подбадривая.       Сатору, заприметив наступивший дискомфорт в беседе, учтиво указал на торт с зажжёнными свечами.       – Загадывай желание… Что-нибудь фантастическое! И желаемо нематериальное. – Встретившись с насупленными меланхоличными глазами воспитанника, сильнейший фыркнул: – Эй, деньги ходят по свету, загадай что-то действительно важное.       Одна из бровей мальчишки заломилась, но Фушигуро снова не выдержал игры в гляделки и поспешно уставился на мерцающий огоньками торт. Как бы ни хотелось молодой душе бунтовать и отрицать всё и вся… всё же медленно его внутренняя дистанция сокращалась. Мегуми неотвратимо тянуло к ним, таким разным источникам предсказуемого уюта и тепла. Даже на замечание Годжо не хотелось обижаться – опекун с закрытыми глазами оплачивал любые мелкие и крупные покупки на заоблачные суммы, совершено не заботясь уточнять итоговую цену. Брата и сестру в равной степени окружала роскошь целого клана, но не мелким вкраплением в их быт, наоборот, приняв Фушигуро в клан самой влиятельной семьи магического мира. Всё, начиная с пижамы и заканчивая вариантом передвижения до школы или перекусом с собой, незримо сочилось состоятельностью, как если бы Мико и Мегуми являлись родными наследниками.       И зная, что Сатору был тому причиной – получая самые дорогие контракты за текущий век, здраво распоряжаясь имуществом, затыкая старейшин за пояс одним взглядом из-под солнцезащитных очков – Мегуми невольно соглашался. Деньги, видимо, не самое главное. Ведь в жизни сенсея самым главным оказывались не иены, а Цирцея Бордо.       Гончие радостно гавкнули, когда дым взвился от только что затушенных свечей. Цумико инертно огляделась, следуя улыбкам и взглядам опекунов, понимая, что, видимо, магические незримые псы где-то поблизости.       И хотя ей было немного грустно осознавать лишённость какой-то искры, которой были одарены опекуны и брат, Фушигуро старалась не расстраиваться, постепенно сравнивая себя с дальтониками: в том не было их вины, просто они родились разными. И смотрели на одинаковый мир через непохожие фильтры.       – Ну, что загадал? – как можно аккуратнее выждав минимальную паузу уточнил Годжо, с кошачьей грацией наклоняя голову на бок, чтобы получше рассмотреть юнца, переступившего порог в десять лет.       Увернувшись от очередного изменения причёски, Мегуми взял тарелку с тортом в собственные руки и уселся за стол, явно объявляя конец церемонии поздравления.       – Я загадал желание. Посмотрим, сбудется ли.       – Если желание звучало как “лаконичность”, мой друг, думаю, оно уже сбылось. – Цумико задорно засмеялась на короткие уколы мужской части и оглянулась на Бордо, с радостью замечая тёплую улыбку опекуна.       Семейство медленно устроилось за столешницей, начиная создавать свой завтрак. Сирой и Курой улеглись калачиками у ножек стульев. И в мелкой суете, кидая в свой горшок необходимые ингредиенты, Мегуми не мог не улыбаться украдкой, ведь за столом сейчас были самые дорогие для него сокровища, не в пример подаркам, о которых уже принялся разбалтывать Сатору – ожидающие именинника очень скоро в соседних комнатах. Их можно было пересчитать по пальцам одной руки: Годжо, Цирцея, Мико и его шикигами.       А большего и не требовалось.

⊱⋅ ────── ⋅ ♡ ⋅ ────── ⋅⊰

“Она ниточку прядёт, веретёнце колется

Лишь шепнёт и дальний путник домой не воротится”

      – Так, не теряемся. Телефоны заряжены?.. Отлично. Карманные деньги у вас есть, если захотите что-то большее – то говорите.       Сатору инструктировал детей, стараясь внушить им некую серьёзность, но белая улыбка и слишком расслабленная поза и поблёскивающие из-под солнцезащитных очков глаза выдавали мага с головой: и опекуны, и дети уже были слишком размарены предыдущими весёлыми активностями, что, после столь оголтелой езды на санях, вероятность происшествия какой-то оказии казалось невозможной. Ярмарка города Саппоро шумела вокруг, зазывающе маня окунуться в неё: звенели колокольчики у торговых палаток, трещали деревянные дощечки у подножья главного храма, в воздухе мешались запахи сладкой сои, жареного теста и угля. Пёстрые фонарики и гирлянды вереницами, подобно плющу, овивали все возможные возвышенности над землёй, устремляясь к вечернему темнеющему небу.       Цири заботливо отряхнула пару снежинок с капюшонов Цумико и Мегуми, инертно кивая на продолжающиеся замечания Годжо. Фушигуро-младший потирал свои разноцветные – чёрные и белые – перчатки       – Со страшными незнакомыми дядями и тётями никуда не ходить. С симпатичными, впрочем, тоже, – Сатору пропустил мимо ушей демонстративное цоканье, с которым Фушигуро-младший закатил глаза, и невозмутимо закончил: – А вообще я и Цири будем очень признательны, если вы не будете разбегаться. Что ж… полагаю, на этой ноте наш праздник юного Мегуми продолжается.       Цумико тут же сжала ремешок своей сумочки и закивала, как примерная ученица, уже выцепляя взглядом прилавок с яблоками в карамели. Взяв за руку брата, она с радостным переливистым смехом потянула именинника к новым сладостям – и Мегуми бесхитростно поддался её заразительному счастью. Дети, переглядываясь принялись кочевать от палатки к палатке, наслаждаясь атмосферой праздника.       Проследив за воспитанниками до тента с горячими напитками, Цири только теперь оглянулась на мужа, заприметив его отсутствие. Она чуть рассеянно крутанулась на коротком каблуке сапога – глазами цепляясь за нити радостных эмоций Сатору – когда ленты извито завернулись ей за спину. Вновь вернувшись в исходное положение, Бордо столкнулась практически нос к носу с магом, которого весь остальной мир называл Сильнейшим.       Голубые глаза Годжо, неприкрытые съехавшими тишейдами, искрились от лукавого торжества столь малой уловки. Извернувшись, он озорно поцеловал кончик носа жены и подмигнул:       – Яблоко, банан или апельсин? – беловолосый мужчина выудил руки из-за спины, демонстрируя уже купленные лакомства – фрукты в карамели. Он ещё шире расплылся в кошачьей улыбке, когда Цирцея потянулась к яблочным долькам на шпажке – с изяществом фокусника подавшись назад, явно дразнясь: – А-а-а. Они о-очень дорогие. Эти торговцы дерут втридорога, знаешь ли, я почти обнищал…       – Ты получил целое состояние за короткую миссию в Линьи на прошлой неделе – и всего за двух духов особого класса. Не прибедняйся, – рационально парировала эмпат, вновь предпринимая попытку достать до лакомства, пока Годжо, пританцовывая, уклонялся.       – Да, не спорю, я очень ценный. Но и мне требуются награды время от времени. – Сатору шкодно вздёрнул нос, становясь вновь очаровательно забавным в наигранно-насупленной манере. – Я нагло требую оплату.       Бордо, сдавшись, отряхнула свою зимнюю куртку от запорошившего её снега, наклоняя голову и смиряя мужа испытывающим взглядом. Его нити магии, столь плотно вплетённые и в её сердце, пульсировали искренним счастьем, что сердиться на Годжо становилось практически невозможно.       – И что я буду должна за это чудесное, но уже остывающее яблоко в карамели? – медово-нежно пропела она, делая шаг вперёд – втягиваясь в это лёгкое сумасбродное представление.       – М-м, даже и не знаю. Эти яблоки – такой кладезь витаминов и сахара для мозга. – Театрально покривив губы и брови, Сатору наконец изрёк: – По-це-луй. Хороший поцелуй от моей прекрасной жены?       Рассмеявшись и стянув перчатки, эмпат осторожно коснулась его щёк, кожа к коже огладив скулы, и мягко подалась чуть вперёд, привстав на носочки – их разница в росте сказывалась, хотя не была критичной. Снег податливо сдвинулся под женскими сапогами, горячее дыхание обожгло лицо. И, на мгновение забывшись, они поцеловались. Цири подошла ближе. Теперь они с Годжо теснились у края сугробов, окружающих площадки ярмарочных убранств, и не мешали прохожим туристам и местным.       Столкновение губ вышло тёплым, неспешным. И нити их сердец пульсирующе вздрогнули, лишь приумножая обоюдную любовь и нежность, плавно перетекающая от одной души к другой, увеличиваясь, и перетекая обратно, к партнёру. Как мало им требовалось и как много давалось – порой Цирцею пугало столь головокружительно сказочное сопоставление случайностей, сведших их вместе.       Однако, поцелуй прервался неожиданно – предательский скрип под их подошвами обнажил корку льда, и пара, потеряв почву под ногами, упала в красноречиво высокий сугроб.       Разбуженный рыхлый снег взметнулся, осев на магах присыпкой на их воротниках, ресницах и волосах, что Годжо рефлекторно фыркнул, оглядываясь по сторонам и останавливаясь на Цири. Теперь, лёжа спиной в зимнем одеяле, не в силах вымолвить и слова, он залился заразительным звонким смехом.       – Обожаю, когда ты сверху, – шкодно ухмыльнувшись, хохочет Сатору, пока разрумянившееся и смущённая Цирцея, выдавив улыбку, предпринимает попытки упереться руками в мнимую опору сугроба, дабы подняться.       Однако ладони лишь сильнее проваливаются в рассыпчатую белую крупу, а она – снова падает на его грудь, увязая в снежном болоте по локоть, и от бессилия тоже смеётся.       – Это вовсе не смешно, – пытается возразить Бордо, дробно хихикая. – Лучше помоги подняться. Неужели сильнейший маг поскользнулся на простом льду?       – Зима бывает коварной, – безропотно пожимает он плечами. – Зато ваша оплата принята… Даже можно сказать с будущим авансом из-за переплаты.       И, пользуясь случаем, Сатору тут же приподнимает голову и пленительно точно соединяет их губы в новом размаренном поцелуе. Столь нежным и жарком, что весь мороз, снег, забившийся под шарф и осевший на волосах и окружающий их – всё будто исчезает, растворяясь в тепле их любви.       – О нет, ну почему вы меня позорите! Почему бы вам не проявлять свои чувства где-то не на публике?! – голос Мегуми заставил Бордо вздрогнуть. Оглянувшись, она встретилась со смурым взглядом воспитанника, который весь порозовевший от стыда и смущения, в надзирательской позе сверлил в них дыру.       Она попыталась подняться, борясь со снежной стихией, но в этот момент Сатору благосклонно упомнил про свойства техники Бесконечности и поднял их в вертикальное положение, смиряя Фушигуро покровительственной улыбкой.       – Мегуми, будь снисходительнее: мы молоды и женаты…       – Вам уже по двадцать два, вы старики, – с ежиной колкостью возразил отпрыск Дзенинов, вызывая в нутре Годжо новый приступ смешливости.       – Какой грубиян. Мало того, что сам состарился сегодня, так ещё и растерял уважение к старшим. – Сложив купленные ранее сладости в одну руку, маг свободной ладонью отряхивал свой ворот и помогал жене. – Ты ранишь наши чувственные сердца подобной чёрствостью.       – Вообще-то я вас искал, чтобы позвать купить вместе предсказания у храма! – с отроческой запальчивостью и всё более красными щеками выпалил Мегуми, тут же смущаясь ещё больше такой открытости к взрослым. – Но если вам интереснее лобзаться…       Тут уже не выдержала Цирцея. Столь старомодное слово, в совокупности с неповторимой мимикой, с которой подростки обычно описывают “чужие противные поцелуи”, подкосил её покой, и эмпат расхохоталась, утыкаясь лицом в ладони.       – Откуда ты только выкопал это слово? – помассировав уставшие и сведённые судорогой щёки, она мягко улыбнулась Фушигуро. Её янтарные глаза мягко искрились калейдоскопом семейной теплоты, способной вместить в себя любые склоки и безграничные прощения.       Мегуми, окончательно пристыженный, цокнул – старательно подчёркивая тем независимость, сродни кошачьей – и неловко зашагал к храмовым магазинам, где уже порхала Цумико, пытаясь выгадать себе самое лучшее предсказание.       Ещё посмеиваясь, супруги неспешно устремились следом, на ходу поедая карамельные фрукты.       Палатка с предсказаниями обнаружилась чуть в стороне от шумных торговых рядов – там, где гул ярмарки становился тише, а свет фонарей в предвестных вечерних сумерках мягче. Её каркас был обтянут плотной белой тканью, расшитой алыми узорами и иероглифами удачи, а по краям свисали маленькие колокольчики фурин, тихо звеневшие от каждого порыва ветра. Снег уже улёгся на купола колоколов, как свернувшийся в клубок снежный лис, и поблёскивал от света гирлянд. Над входом покачивалась верёвка симэнава с бумажными зигзагами – сидэ – ясно давая понять: место хоть и временное, но сакральное.       Внутри под навесом, за низким столиком, сидела пожилая женщина в тёплом хаори поверх скромного кимоно. Серебристые волосы были аккуратно убраны, пальцы – тонкие, сухие – уверенно перебирали деревянную коробку с готовящимися на смену купленным дощечкам предсказаниями. Перед ней, раскинувшись по обе стороны, красовался дубовый стол, где посреди единичных амулетов аккуратными множественными стопками белели полоски дерева, каждая из которых умещалась в ладонь взрослого. То и были омикудзи – предсказания, заботливо завёрнутые в шуршащую рисовую бумагу, препятствующую предварительному подглядыванию.       Заприметив подходящего Сатору, старушка уважительно привстала:       – Господин желает купить предсказание? – поклонившись, воспросила она, обращаясь, как и многие традиционные пожилые – к мужчине, а не к детям или женщинам, сколь бы представительными те не казались по виду.       Годжо беззаботно кивнул, оглядывая суетливую Цумико, уже выудившую одно омикудзи, запечатанную, как и другие, в бумажный конверт; и на Мегуми, который с видом исследователя склонился над самым крайним рядом дощечек, старательно примериваясь к пророчеству на своё день рождение.       – Да. Четыре для моей чудесной семьи, пожалуйста. – Он привычным жестом выудил кошелёк, вытягивая тысячу иен – что было больше, чем четыре омикудзи стоили. И, так как старушка могла воспринять отказ от сдачи, как неуважение к времени и точности продавца, Годжо ослепительно улыбнулся: – Ошибся, пять предсказаний, пожалуйста.       – Как угодно господину, – служащая переняла купюру и распростёрла руки, безмолвно указывая на богатый выбор дощечек для молодого представительного мужчины.       Мегуми, вытянув наконец омикудзи, распечатал конверт и с удовольствием прочёл вслух:       – У меня “Небольшая удача: малое важнее великого”. – Он помахал дощечкой, явно счастливый, что не схлопотал “Великую неудачу”, как на фестивале в прошлом году в лавках Сибуи. – А что у тебя, Мико?       В этот же миг раздался разочарованный стон – и Цумико поджала губы.       – Как так! – она с непониманием уставилась на Бордо, сотрясая предсказанием воздух: – За что мне “Неудача”? “Порыв ведёт к слезам”? Неужели я сделала что-то не так в этом году?       Улыбнувшись Годжо кивнул на стеллажи дощечек:       – Возьми ещё одно, Мико. У нас как раз оплачено лишнее на подобный случай. А твою “Неудачу” мы оставим тут, привяжем. Не переживай, можно скупить все омикудзи, если не найдётся хорошая.       Старшая Фушигуро, шмыгнув носом, вытянула новое омикудзи, боязливо оттягивая край бумажного конверта, чтобы разглядеть первый нижний иероглиф.       – Ух, – она вытерла испарину со лба, улыбаясь снова. – “Поздняя удача: тьма не вечна”… Это будто бы с ноткой радости.       Поддерживающе погладив воспитанницу по шапке, Сатору тем временем оглянулся на эмпата.       – Знаю, ты в это не веришь, но всё же… – начал Годжо, упоминая тот факт, что Цири было ближе греческое христианство, столь уютно обосновавшееся в их семействе, что теперь омикудзи они воспринимали, как и туристы, больше в виде сувенира или развлечения. – Но это тоже забавно, да? Выбери и мне на твой вкус и удачу.       Она кивнула, выуживая из основания башни два конверта и с торжественным видом поднимая их к уровню глаз мужа. Сатору без раздумий указал на левое омикудзи, полагаясь на случай.       – Итак, тебе достаётся… – Бордо распаковала деревянный сувенир и улыбнулась: – “Великая удача: cудьба на твоей стороне, даже когда ты идёшь против течения”.       – Кто бы сомневался, – иронично кольнул Мегуми, всё ещё похлопывая сестру по спине, пока та привязывала неудачное предсказание к решётке у храма, дабы плохое не ушло за ней вслед.       – М-хм, а я читаю твою, – не удосуживая шутку внимания, Сильнейший развернул последний оставшийся амулет, готовясь прочитать судьбу жены. – Итак, Цирцея Годжо-Бордо… Вам предстоит “Удача”!       – Просто удача? – рассмеялась она, обнимая его руку, и заглядывая на деревянную надпись. – “Равновесие принесёт плоды”… Что ж, хотелось бы больше определённости, но так тоже сойдёт.       – Напротив, это прекрасное и точное предсказание. Оно делает акцент на равновесии – а мы как раз собирались на каток, – подытожил Сатору, зазывающе подмахивая рукой воспитанникам. – Идём-идём, именинники и их родственники. Нам предстоит битва со льдом! Мегуми, не хочешь надеть эту бумажную корону?..       Мальчик устало закатил глаза, впрочем, улыбаясь. Он шутливо боднул учителя, тут же попадая в хитрый захват и взъерошенные волосы под общный смех. Кажется, Мегуми и сам смеялся.

⊱⋅ ────── ⋅ ♡ ⋅ ────── ⋅⊰

      Вечер медленно опускался на каток, сгущая краски, пороша снегом и мягко приглушая звуки. Над площадью зажигались новые фонари – тёплое мандариновое свечение отражалось в отполированном льду длинными дорожками света, словно кто-то рассыпал по поверхности звёзды. Музыка мерно доносилась из динамиков, установленных по периметру, гул разговоров мешался в толпе, а лёд шуршал под лезвиями коньков.       Сатору катался лениво, нарочито небрежно, нисколь не помогая телу балансировать руками. Скользя широкими дугами, будто лёд принадлежал ему по праву рождения, он лавировал рядом с Цирцеей, поддерживая её ладонь в перчатке с изяществом джентльмена. Было ли дело в природной ловкости или же Годжо вплетал в движения технику – оставалось загадкой. Иногда Сатору намеренно делал резкий поворот, поднимая снежную пыль, дабы рассмешить Цири и закружить девушку в головокружительной спирали.       Цумико и Мегуми, раззадоренные, укатились далеко вперёд, играя в догонялки, и родителям доводилось лишь изредка бросать на воспитанников взгляды, дабы убедиться в их целостности и сохранности. Остальные дети тоже носились между рядами взрослых игривыми стайками, резко тормозили, создавая облака ледяной крошки, и тут же снова срывались вперёд, словно боялись растратить запас радости. Вся широкая площадь катка пульсировала мягкой теплотой, в которой было так приятно купаться. Раствориться среди обычных людей, представив, что и они – такие странные – просто рядовая семья.       Горячий чай, гирлянды и смешки. Накатавшись, взрослые примостились под навесом, уже переобувшись в обычную обувь, и обсуждали прошедшее, текущее и грядущее. Легкие широкие мазки, очерченные отпускные дни, возможные поездки на миссии – куда было бы славно брать Мегуми, если уровень проклятья был не столь устрашающ. И даже холод казался менее кусачим, когда её ладонь без перчаток держала его рука. Цири от души смеялась, и отдельно счастье подпитывало ощущение всех трёх самых важных людей в её жизни.       Трёх…       Губы дрогнули, а выражение лица застыло. Бордо всё ещё улыбалась, пока глубоко внутри нарастала паника. Ощущая подспудно всех жителей города и округа, ярче в сердце эмпата ластились три ленты: яркая, связывающая с Сатору, спокойно-флегматичная от Мегуми и…       В ушах замер холодный звон, и всё нутро ушло в пятки.       – Мико… – с прогорклым вздохом прошептала Цирцея, оглядывая каток, находя без большого труда одного из Фушигуро, но никак не девочку. Ограждения, навесы с напитками и сладостями, сувенирные – всё было переполнено народом. Однако столь знакомой, практически родной эмоциональной ленты не улавливалось. – Я не чувствую её… Где наша Мико?       Годжо резко поднялся со своего места, безоговорочно сдвигая очки. Улыбка, мягко игравшая на его губах некогда, сползла быстро – беспокойство жены он всегда воспринимал всерьёз. Небесные радужки суетливо и оценивающе проштудировали присутствие, пока техника мощно и пылающе вздымалась в мужском теле.       Этот яркий всплеск побудил и Мегуми оглянуться на воспитанников. Мальчик, оттолкнувшись от борта, заскользил к ним, подскакивая на деревянный настил и в ровной манере уточняя:       – Что стряслось?       – Мегуми, ты видел Мико? – встречно выпалила Цирцея, не в силах унять напряжение подбивающее клинья к горлу, отчего прозвучала фраза надрывно. – Твоя сестра куда-то отходила с катка?       Мальчик, чувствуя всё сильнее подвох, заломил бровь.       – Отошла за какао, но… – он запнулся, всем корпусом обернувшись на Годжо, машинально поднял руку, указывая в сторону множественных палаток с напитками. – Она не должна быть далеко, вон там…       На миг закрыв глаза, Сатору сконцентрировался на мелких ощущениях пространства. Его восприятие, доведённое до абсолюта, развернулось веером по всей ярмарке, в поисках магических следов, остаточных флуктуаций проклятой энергии и прочих улик.       – Ты уверена, что… – не договорив, он проглотил остаток фразы, по единому взгляду понимая – опаска Бордо появилась не на ровном месте. Годжо медленно кивнул, резюмировав: – Я не вижу зацепок. Если её кто-то и увёл, то явно умел скрывать собственное присутствие.       Мегуми возмущённо выпустил тонну горячего пара – зимний воздух теперь казался ледянее, нежели минуту назад.       – Тут же полно народу. Она ушла буквально минуту назад, а вы бьёте тревогу, словно… – накал достиг предела – был славный праздник, ярмарка, вся семья была так счастлива, и казалось, будто его утреннее загаданное желание исполнялось в лучшем изобильном виде. Не выдержав, юноша топнул ногой. Проклятая энергия взвилась в молодом теле столпом. – Быть не может! Тут же ты, сам Годжо собственной персоной! Неужели…       – Ужели, – угрюмо цокнув, Сатору взъерошил свои белые волосы, призывая и самого себя думать не скачками, а рационально. – Но кто бы ни похитил твою сестру, мы найдём её. И виновник поплатится за содеянное. Обещаю. А пока, оставайся, пожалуйста, с Цири и не отходи…       – Нет.       Слово упало так чётко меж ними камнем преткновения, что Годжо не скрывая удивления уставился на эмпата, ожидая объяснений. Цирцея с глубоким вдохом кивнула, её ладонь легла на плечо Мегуми, тут же вскинувшего на опекуна глаза.       – Мы едва понимаем, с чем столкнёмся. Моя техника не так сильна при ближнем бое и прямой атаке, так что Мегуми лучше оставаться с тобой. Я не смогу обеспечить ему безопасность. Вероятность найти Мико и с твоей техникой, и с моей одинаковы.       – Меня не надо защищать, – с искренним оскорблённым тоном огрызнулся Фушигуро, тут же складывая руки в морду собаки. Из-под ног магов, прямо сплетаясь из теней, вырисовались призванные Божественные псы. Сирой и Курой, встряхнувшись, испустили урчание, граничащее с рыком, оглядываясь вокруг. – Я… сам защищу… И Мико… – Мегуми, с натугой скривив губы, уже складывал ладони птицей, кряхтя: – …и вас. – Его проклятой энергии, бурлящей, но ещё бесконтрольной, с трудом хватало на множественные проявления техники, однако он упёрто продолжал плести Нуэ.       Сатору с опаской похлопал мальчика по спине, предупреждая:       – Мы поняли, приятель, – скоро и искренне выпалил он. – Тише-тише. Не истощай себя. Мы все должны быть на пике готовности, а не на грани. Как на тренировке, помнишь? Контролируй дыхание… Да, вот так.       Химерная сова, прозванная в этом году Нуэ, осев малой тенью на плече Фушигуро, также быстро растворилась, вернувшись в сумрак. Псы завиляли хвостами и ткнулись в ладони хозяину, будто заверяя того – их двоих будет достаточно.       – Хорошо. – Холод вился терновником под рёбрами, однако Сатору заставил себя звучать ровно, пока в глубине радужек мелькала стальная сила. – Хорошо… Разделимся. Цири сможет найти нити вдали от ярмарки, мы с тобой будем искать тут, если проклятье или заклинатель в черте города. Сирой и Курой возьмут след, я буду искать глазами…       Он подтолкнул воспитанника, напряжённо оглядываясь на Цирцею. Их взгляды пересеклись – замерли. Над катком падал снег – доселе медленный, редкий, почти ленивый, сейчас ветер начинал заводить пляску, накатами рябя снежным помолом. Бордо всем телом подалась к ним, обняла, сжав так крепко, как если бы от этого зависела её жизнь. И быстро проговорила в воротник Годжо:       – Берегите себя. Моя Луна… – женская ладонь легла на мальчишеский затылок, едва взъерошив волосы, торчавшие из-под шапки. – …И ты, наше благословение, пожалуйста, будь осторожен…       Они разошлись скоро. Курой наперегонки с белой гончей, гавкнув, бросился вперёд, петляя между ногами туристов и местных. В толпе сверкнули голубые глаза. А Цири, проскользнув за ограждения ярмарки, стянула с ладоней перчатки.       Ледяной воздух без раздумий впился в её кожу, что руки стало неприятно покалывать от мороза. Ощущения кожей притуплялись, однако Цирцея сконцентрировалась на ином: техника, распалённая страхом за Мико и обострённым чувством ответственности, излилась в пространство из нутра, захватывая с нахрапом все доступные нити.       Пульсируя, сплетаясь, ленты мешались и как назло цеплялись друг за друга при малейших попытках распутать данный клубок. Бордо нахмурилась.       Вдох.       Проклятье или дух – любой, кто лишь решил, будто бы мог взять и украсть Цумико – эмпат знала лишь одно. Она выкопает подлеца из-под земли, достанет и сожмёт собственными руками. Взвинтит и уничтожит. Её с Сатору дитя не смел трогать никто.       Выдох.       Мир ярмарки растаял, отдалился. Проклятая энергия откликалась технике тихим натяжением. Чтобы провернуть сложный трюк поиска без физического присутствия, Цири вся окунулась в эмпатию, как пловец, проваливаясь вглубь, в слоя бездонного океана. Сжимая и разжимая кулаки, она хотя бы немного возвращала чувствительность, разгоняя тем самым кровь по жилам. Обручальное кольцо на пальце холодило, однако из-за потери ощущений, уже не было акцентным дискомфортом.       Радость. Возбуждение. Лёгкая усталость. Чьё-то недовольство. Сотни человеческих нитей дрожали и путались, накладываясь друг на друга, разноцветными лентами у алтарей на ветру. Она скользнула по ним.       Глубже. Дальше.       Туда, где эмоции становились тяжелее, гуще. Они темнели, липли. Тревога родителей. Раздражение. Зависть… Цири тянула всё мрачное к себе, вплетая пальцы в эти путы. Мимолётный страх – вспышками, бенгальскими огнями, надсадный плач…       Бордо отсеивала их одну за другой, не позволяя себе задерживаться. Не сейчас, когда Мико была на волосок от…       В этом беспросветном мрачном болоте проскользнула нить отчаянного страха – того, первозданно чистого и ужасного. Как ток по венам – Цири даже вздрогнула. Это была она.       Нить Цумико не спутать ни с чьей другой, ведь отблеск на лентах казался уже родным. То были нити, к которым Цири прикасалась уже годами, почти неосознанно, в утренних объятиях, в полусонных препирательствах, в тихом смехе.       Эмоция девочки дрожала, сбивалась, но она была жива – тёплая, отчаянно зовущая. Нить была страх, свернувшимся узлом.       Ветер взвыл, умываясь вьюжный злостью. Цирцея распахнула горячо горящие медовые глаза, полные техникой, и вцепилась в нить Цумико.       Тело отреагировало скорее разума – она бросилась сквозь снег, сквозь высокий наст, не обращая внимания, что отходит от ярмарки и города. Гордая, по-своему величественная природа лесов Саппоро распростёрла объятья для гости с увивающейся пульсирующей лентой в руках.       Словно Тесей в лабиринте с Минотавром, Цири шла к своей Ариадне. И когда сквозь пургу она заметила абрис девочки – крик сорвался сам собою:       – Мико!       Силуэт вздрогнул, нить в руках эмпата налилась отблеском майского чистого неба – надежда столь легко расплескалась в душе Фушигуро, что это считывалось и без особых познаний.       Они побежали на встречу друг к другу, столкнувшись и почти упав в сугробы. Укрывая глаза от снега, Цири попыталась оглядеть девочку на предмет ран или повреждений.       – Ты цела? – её ладони, все промозгло ледяные от холода, легли на щёки воспитанницы. Бордо уловила, что Мико кивнула, и снова прижала её к себе. – Мы так перепугались…       – Я… – голос Цумико сорвался, утонул в ветре. – Я хотела какао… И прямо… из ниоткуда… Это какое-то чудище, оно меня утащило!       Девочка дрожала всем телом – не от мороза, от пережитого ужаса. Руки вцепились в куртку Цирцеи, словно утопающий – в спасательный круг. И в этом поиске защиты было что-то столь обезаруживающе трогательное, сердце Бордо сжалось в тисках.       Лишь бы не подвести…       Она нагнулась, ровняясь с бледным лицом Мико, заботливо убрала выбившиеся прядки под капюшон, стараясь ладонями оградить девочку от всего – проклятой энергии не ощущалось поблизости и Цири готова была верить, что проклятье или шаман, ощутив её прибытие, попросту сбежали…       Цумико распарено втянула воздух, с нервным всхлипом утыкаясь в грудь Бордо.       – Оно было тут! Я его видела… Клянусь, я не сошла с ума…       Эмпат неприязненно поморщилась, сетуя, как много концентрации и энергии ушло на выискивание нити – теперь, не приведи Тенген, если ей придётся защищаться или нападать, то раскрыть полноценную территорию будет затруднительно, не рискуя подставиться. В мире магии, когда не ведаешь противника – проклятый дух или наёмный заклинатель – не иметь туза в рукаве становится почти фатальным вектором.       Вьюга оскалилась.       И в этот миг заклятье скрытия присутствия развеялось – поблизости будто пробурили скважину, чьим даром оказался фонтан проклятой энергии.       Бордо слепо обернулась, мотая головой. Теперь присутствие чего-то древнего и мощного ощущалось самой кожей.       Снег напоминал мелкую белёсую муку. Движимый беспрестанным ветром, потоки снежинок, кружась, снова и снова попадали по лицу, застилая взор. Цири нервно попыталась прикрыть глаза козырьком из ладони, однако погода, сорвавшись с цепи, находила лазейки – и разглядеть что-либо дальше собственной руки казалось невозможной задачей. Всё усугубляло явное ощущение присутствие мощного проклятья – сосредоточения негативной энергии – которое могло напасть с любого угла, ведь Цирцея и Фушигуро, как слепые котята, были абсолютно уязвимы.       Ощущая, как Цумико сильнее к ней жмётся, Бордо инертно улыбнулась на воспитанницу, пытаясь придать ситуации вид балансированного хаоса, как многократно проделывал Сатору:       – Всё будет хорошо. Держись меня, не отходи… – она сглотнула скупую слюну, запинаясь на готовящейся фразе “Здесь кто-то есть”. Сколь не хотелось пугать Мико, столь же не хотелось и давать ложной надежды. – Я постараюсь вывести нас отсюда поскорее…       – То, что меня утащило, ещё тут… Да? – с тонким облачком пара пошептала девочка, и у эмпата сжалось сердце. Цири кивнула. На большие заверения её не хватило.       Бордо вновь вскинула обе руки, слепо применяя технику. Нити эмоций завихренным скопом потянулись к её пальцам. Цири стиснула зубы и явно нахмурилась, анализируя каждую ленту – их было неописуемо много из-за большого количества людей на ярмарке под боком. Звенящие счастливым хохотом нити чередовались с угрюмыми и спорящими – однако, проваливаясь дальше в этот клубок, Бордо никак не могла вычленить нити проклятья.       – Неудобно, да? – голос вибрацией раздался где-то в самом черепе, миновав все защиты и барьеры. Должно быть, именно так ощущался рык дикого волка, склонившегося прямо над ухом пойманного зайца. – Я слышала про таких, как ты, когда зародилась. В потоке людей и проклятий вы теряетесь, если недостаточно умелы. Не самое жизнеспособное прикладное искусство техник…       Руки Цумико сильнее сжали курку – Цири даже не смогла опустить взгляда, бешено мечущегося по снежной буре в поиске противника. Нити клубились, переливались и давили друг друга, но Бордо приходилось снова и снова отбрасывать их и искать сызнова – те самые, принадлежащие проклятью.       – Ты тоже слышала этот голос? – не веря, что говорит это вслух, уточнила эмпат у Фушигуро, прекрасно понимая, какой приговор подпишет положительный ответ. Они были на слишком тонкой грани жизни и смерти, подобно рвущемуся канату, на котором держится корабль в бушующем шторме. И когда в вое ветра потонуло сиплое дрожащее “Да”, сердце Цири затрепыхалось воробьём в клетке. – Оно не тронет тебя, Мико. Ничего не бойся, я здесь, с тобой, и я…       – Ты тоже молодая кровь… Но милая девочка кажется вкуснее… – продолжал ворковать немилосердный ледяной тон, витающий везде и нигде одновременно. Белой пылью снег вновь удушливо полетел прямо в глаза, колко хлестая открытые щёки. Цумико захныкала, утыкаясь лицом в солнечное сплетение опекуна, пока её ладони старательно закрывали уши. Завывания вьюги, далёкий скрип снега, гам призрачного праздника – всё мешалось в пугающую какофонию. Мико никогда в жизни так не желала, чтобы мир, в который был посвящён Мегуми и супруги Годжо, никогда не существовал на самом деле. – Молодая и неродная кровь…       Ноги сами встали в чёткую стойку. Накалённая, взвинченная от тревоги, Цири понимала, что единственный шанс сейчас – когда лицо противника неясно, а погода будто бы играет на стороне врага – это держать дистанцию. И не дать ни шанса дотронуться ни до себя самой, ни до Фушигуро. Стойка, позиция рук, сосредоточение – Цицрея ощутила знакомый поток проклятой энергии, расплескавшийся с новой силой от живота к груди и следом – из рук. Голубые языки магии, упав на снежный наст, образовали чёткий мерцающий круг.       – Новый стиль тени: простая территория! – ветер сурово загудел, разрезанный созданный пространством. Даже Цумико ощутила перемены: как будто бы земля вспыхнула вокруг них. Вся скопленная мощь в Цири навострила уши, ожидая малейшего проникновения на территорию. Воздух всколыхнулся позади них.       Мертвенная стеклянная рука уже практически дотронулась до дрожащего плеча Цумико. Вся поверхность конечности, вынырнувшей из снежного бурана в простую территорию, была усеяна осколками зеркал, искажающими отражение вспыхнувших янтарных глаз эмпата. Однако пальцы не успели сомкнуться на крае пуховика – магия Бордо тут же плашмя ударила проклятой энергией и разрубила плоть монстра.       Синий цвет с раскатом взорвался, врезаясь в снег и по инерции распространяясь в виде линии дальше, в снежную бурю, формируя чёрную вспышку. Земля сотряслась, звуковая волна с раскатом снесла с ближайших деревьев покрывало зимы.       Проклятый дух с ярым рыком отстранился. В затухающей вьюге уже чётче вырисовывался неравномерно пропорциональный силуэт: очень долговязый, искажённый, с двумя горящими алыми угольками вместо глаз. Снег развеялся, ветер замолк, и Цири наконец-то увидела противника – обезображенное проявление чьей-то далёкой ярости, гнева и зависти. Утраченная конечность медленно вырастала обратно.       – Чёрная молния… Не знала, что эмпаты способны творить хоть что-то, кроме обратной техники… Какая она у тебя странная. Это точно чёрная молния, а не линейный удар? Я знала одно проклятье, которое творило восхитительные разрезы, – со сдавленной усмешкой пророкотало потустороннее существо, проникая глубоко в сознание, минуя уши. Мико, вздрогнув и не моргая, уставилась на чудовище, сильнее сжала куртку опекуна, пока разрез на лице духа, обрамлённый зеркальными клыками, сформировал подобие оскала. – Так кто же ты, “мамаша”? Почему ты защищаешь кровь, что по запаху явно тебе не родная, да и к тому же лишённая техник?       Не развеивая территорию и готовность к атаке, Цири незаметно потянула вырисовывающиеся нити проклятья к пальцам, начиная заговаривать зубы. Она не имела роскоши применить свою излюбленную и оттренированную тактику – уклоняться и подстраиваться, параллельно сплетая путы – в полушаге от эмпата была Цумико. А воспитанница, судя по поведению, и была лакомым кусочком вечернего пира проклятья.       Цирцея попыталась вложить в слова как можно больше силы, принимая сей странный оборот беседы:       – Я действительно эмпат. Моё имя Цирцея Годжо…       – Го-джо… – сущность растянула слоги, пробуя те на вкус, явно пытаясь припомнить, где слышала их сочетание до этого. Горький вкус поражения и неистовую злобу, перемешанные со страхом. – Когда-то здесь жили отпрыски этого клана… Но город слишком мал для великого. В тенях ходят слухи, что в сердце острова сейчас бушует их Сильнейший. Однако ты им не родня…       – Нет, – без лукавства согласилась маг, медленно накручивая ленты в крепкие узлы для ответного удара.       Дух наклонила голову и вскинула обезображено длинный тонкий палец, увенчанный когтём, в сторону Цумико. Множество зеркальных осколков, отразив скудные лунные лучи и мерцающее сияние от заклинания территории, отбросили зайчики в стороны.       – И она тоже… – алые глаза проклятья распалились пламенем. – Но девочка так напугана и невинна – и мясо, и душа будут вкусны… Отдай мне то, что не едино с тобой, и я отпущу тебя живой…       – Нет.       Цирцея вскинулась, короткой манипуляцией перерезав натянутые доселе путы – по состоявшемуся диалогу уже становилось ясно, что класс духа был выше тех, которых эмпат могла испепелить ключевой эмоцией. Щёлкнув, Бордо сплела из отрезанного Разящий клинок. Растёкшись четырёхконечной звездой в пространстве, будто жидкий металл в форме кузнеца, длинный левитирующий меч замерцал янтарным блеском.       Проклятье двинулось, удерживаясь от мага по радиусу. Жуткая шатающаяся фигура, колоссом возвышающаяся над елями и соснами, обрамлённое зеркалами, напоминала по повадкам дикое животное, совершающее пробные круги перед броском. Снег под её ногами не скрипел – оседал, придавленный безмолвным свидетелем. Зеркальные пластины на теле духа тихо позвякивали, отражая Цири и Мико десятками искажённых хрупких силуэтов.       – Твоя техника впечатляюща, однако мой собрат часто лакомился тебе подобными. Не пытайся напугать меня раскаянием, эмпат, – существо кивнуло на клинок, предполагая его неказистую функцию в битве. – Ярость и злость – я рождена из самого тёмного и глубокого завистливого комка, проглоченного когда-то не матерью, но женой. Она разбила зеркало, когда малышка коснулась рамы… И столь сильно желала, чтобы её невзрачная обуза исчезла… Зависть, замешанная на усталости и унижении… – тени вскурились, обрамляя силуэт мрачной аурой тёмной энергии. – Ту горную деревушку я съела без остатка. В округах почти век дети боялись выходить из домов – призрак Кэйбо гулял рядом… Но разве я плоха, что исполняю желания мачех?       Кэйбо застыла ледяным изваянием, сверля взором своих жертв. И Цири на миг почудилось, будто дух упивался именно переманиванием на собственную сторону, подталкиванием к предательству одного члена некровной семьи другого – столь множилось удовольствие в нитях Кэйбо.       – Отдай мне несвоё дитя, – шёпот вгрызся, зашелестел под кожей. Вдали, предчувствуя смерть, в несколько голосов завыли волки. – Сбрось этот груз…       Цумико отчаянно захныкала.       – Моя дочь не груз. – Не медля ни секунды, Цири замахнулась клинком. Разрез прошёлся рядом с Кэйбо, вспоров её худое длинное плечо. Однако проклятье извернулось и бросилось вперёд с оглушительным боевым кличем.       Зеркальные осколки прошли по телу проклятья рябью, как защитная чешуя. Их разделяло всего несколько метров – Цири внахлёст потянула далеко отлетевший от силы и скорости первоначального удара клинок, целясь на себя, сквозь проклятье, прекрасно зная, что лезвие ранит лишь того, из чьих чувств соткан. Одновременно эмпат вонзила всю проклятую энергию в одну единственную нить эмоций, всё оставшуюся узлом на её мизинце – гнев. Корень завязавшегося многие десятилетия назад конфликта, остов, который выплеснул в этот мир проклятье Кэйбо. Лента вспыхнула голубым пламенем, стрелой следуя от пальца мага до груди духа.       Призрак возмущённо зашипела, припадая на одно колено. Безумно налившись алым, глаза-угольки испустили искры в тёмное небо, и Кэйбо замахнулась, выстреливая мелкой дробью из осколков – в отчаянной попытке причинить боль в любом доступном многообразии. Цумико вскрикнула, скорее ощущая, чем видя угрозу, когда стекло порезало её голень, прямо над краем сапога.       Один неприятно задел щёку Цири, несколько упало рядом в снег. Боль была короткой, холодной, померкшей в напряжении боя. Бордо позволила эмоции влиться в технику и нить на мизинце пульсирующе зазвенела, раскалённая до предела.       Всё или ничего.       Кэйбо взвыла. Зеркальные пластины на её теле пошли волной, отражения исказились, множась и ломаясь, словно сама реальность не желала больше признавать её форму. Проклятье рванулось вперёд, резко, без звериной осторожности – теперь в этом движении была только истеричная потребность уничтожить всё вокруг. Её высокая тень, загородив ночное светило, уже практически накинулось на них, словно цунами – на прибрежный городок.       Свободная ладонь Цири лишь крепче сжалась в кулак, до хруста в суставах.       Права на ошибку попросту не существовало.       И клинок, всё ещё заточенный и цельный, с пронзительным звуком разрезал всё пространство, пылающим янтарём рубя проклятье. Удар оказался широким и оттого точным. Не по телу – по центру. По месту, где ярость и злоба когда-то впервые обожгли человеческое сердце, уступив липкой зависти и бурной ненависти. Меч оглушительно взорвался, яркой вспышкой рисуя абрис четырёхконечной звезды – под аккомпанемент далёких фейерверков. Почва под ногами задрожала.       Разобщённые осколки стекла за сущее мгновение истлели, замерший в неестественной позе силуэт поглотил огонь. И нить гнева плавно истлела в руках эмпата, пеплом взмывая к тучам и Луне.       Моговековое напитанное множеством душ проклятье мачехи – Кэйбо – было изгнано.       Снег под ногами тлел паром – проклятая энергия, поддерживающая территорию, прожгла наст до остатков летней завядшей травы. Цирцея инертно выдохнула, сбрасывая с себя магические защиты, и оглянулась на ещё дрожавшую Цумико.       – Всё хорошо, Мико… – сейчас голос прозвучал убедительно и ровно. Бордо с улыбкой обняла девочку, позволяя той сомкнуть кольцо из рук и, наконец, зарыдать от избытка эмоций. Фушигуро вцепилась в неё отчаянно, всем телом, будто боялась, что если разомкнёт пальцы – мир снова непоправимо надломится. Плечи девочки ходили ходуном, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие судорожные вдохи, сопровождаемые облачками пара.       – Я… Я думала… Она появилась так внезапно… – слова не складывались, прерывались слезами. Колени ослабли и подогнулись – внезапно, словно силы, державшие девочку на ногах всё это время, были одолженными и теперь безжалостно отозваны вникуда.       Цири почувствовала это мгновенно. В едином инстинкте она подхватила Цумико раньше, чем та успела рухнуть в снег, прижала к себе крепче, опускаясь вместе с ней. Тонкие пальцы девочки похолодели, взгляд стал стеклянным, ускользающим и застланным потоком рыданий.       – Мико, милая, посмотри на меня… Всё хорошо… – мягко, но настойчиво проговорила Бордо. Её ладонь осторожно легла на затылок, удерживая хрупкую голову, другая – на спину. – Всё кончилось. Ты в безопасности. Я здесь. Проклятья больше нет, оно никому не причинит зла. Никогда…       Ответа не последовало. Цумико всхлипнула ещё раз – тихо, почти беззвучно – и её тело обмякло, словно кукольное. Веки дрогнули, медленно опускаясь, ресницы склеились от слёз и пара снежинок, проплыв медленной спиралью, легли на тонкие чёрные завитки.       – Всё хорошо, – Цири повторила это вновь, будто заклинание, и наклонилась ближе, лбом коснувшись виска девочки. Она буквально проживала то же, что и Мико, из-за техники: яркими вспышками, подобно множеству обжигающих петард, которые сбросили на ничего не знающего и не видящего доселе обывателя.       Янтарные глаза в нерешительности забегали по темнеющей снежной степи. Как легко можно было бы всё исправить – стереть всё произошедшее из разума Цумико, заменить это весельем ярмарки и смехом Мегуми и Сатору. Цирцея колебалась.       Имела ли она право решать за подопечную?       Брови сошлись к переносице, напряжённо отвечая сомнениям.       А в чём тогда складывалась разница между прошлой жертвой, потрясённой встречей с Юки-онной, и Цумико, столкнувшейся с Кэйбо? В конце концов, тем, кому недоступно видеть проклятья в обычной жизни, не следует помнить столь травмирующие события. Это не мир Мико – просто знать, что работа опекунов и брата “мистическая”, и реально столкнуться с угрозой – вещи разные. И как бы сильно Цири не хотелось сохранить эпизод заботы о своей приёмной дочери, это была боль – которую можно было избежать. Нужно было избежать.       Подушечки пальцев дрогнули, робко касаясь напряжённых нитей чувств Фушигуро. И, закусив щёку и проглотив пульсирующий эгоизм, Бордо разгладила и снизила шоковые импульсы, стараясь сильно не менять память девочки видимыми заплатами. Нежно. Просто. Всё складывалось в незамысловатую, быструю историю, где не было подавляющего ужаса, не было угрозы жизни – только лёгкий порез на ноге, который затягивался от обратной техники.       Холодный ветер отрезвляюще окатил щёки эмпата. Она нежно поправила шапку на голове девочки, очертила аккуратные щеки и поправила развязавшийся шарф. Цумико была между сном и явью: ровное, но поверхностное дыхание, бледнеющие губы и руки, что всё ещё слабо сжимали ткань куртки Цири, будто даже в забытьи не желали отпускать.       Цирцея прижала её ближе к груди и подняла взгляд, сквозь снежную мглу, туда, где мягким ореолом виднелась ярмарка. Теперь можно было позволить себе усталость. Теперь надо было лишь добраться назад.       Коротко выдохнув, Бордо поднялась, шатаясь, но удерживая Цумико на руках. На тренировках, сражаясь с Сатору и Кенто, эмпату приходилось выдерживать и большее давление. И Цири придавало сил ощущение выполненного родительского долга, ведь измождённая, перепуганная, Цумико, как котёнок, вжалась в её тело – уже без дрожи. Пересилив усталость, Бордо зашагала вперёд.       На лбу девочки проступила испарина, а по щекам текли остаточные слёзы счастья.       – Ма… – она замялась, нахмурилась, словно сама не понимала, что говорит: – Мама…       Цири вздрогнула, услышав слетевшее в беспамятстве слово. Она запнулась сапогами в рыхлом снегу и опустила взгляд на воспитанницу, пытаясь всеми фибрами техники ощутить, какой смысл та вложила в звук. Нити Мико пульсировали в остаточной изжитой тревоге, спутанно клубясь под сердцем. И Бордо едва улыбнулась, оставляя эту загадку на волю судьбы – была ли Цумико слишком напугана произошедшим или же бредила, грезя о настоящей маме, носившей фамилию Фушигуро…       Это было не важно. Ведь душа Цири уже впитала двоих приёмышей, ощущая их собственными и родными. Она закрыла глаза на секунду дольше обычного, прижимая девочку к себе, и позволила этому слову – мама – осесть где-то глубоко внутри, не требуя ответа и не прося обещаний. Нежно поправив всё мегчающее тело, Цири сдавленно от усталости пробормотала:       – Я рядом, Мико… Я рядом…       Впереди послышался бег по снегу, воздух зазвенел от приближающегося стремглав Сатору. Цирцея подняла глаза на мужа, чувствуя, как он быстро перехватил Цумико на свои руки, попутно спрашивая обо всём случившемся и осматривая Бордо на любые повреждения или увечья. Следом к ним запыхавшись подлетел Мегуми.       Порез на щеке медленно затягивался в рубец, и Цири знала, что теперь, когда они все вместе – все-все – рубец тоже исцелится. И, утопая в этом ощущении счастья и радостного исхода, она позволила своим плечам расслабиться в их объятьях, коротком поцелуе Сатору, лёгшего на лоб, и в его тихом шёпоте:       – Ты так напугала меня, моё Солнце…