Судьба в руках времени

Тишина всегда была для Чимина чем-то сокровенным. В местах, наполненных тишиной и спокойствием, Пак наполнялся умиротворением и духовностью. Он невесомо касался кистью натуральной бумаги, и с каждым мазком краска оживляла пустой холст. В его личной мастерской тихо, было открыто окно, которое пропускало слабый ветерок. Солнце во всю светило и заливало комнату теплотой и ярким золотым светом. Чимин сосредоточенно вырисовывал линию за линией, его нахмуренные брови выдавали его вовлеченность, а карие глаза следовали за кончиком кисти. Но мыслями он был далеко отсюда. Не сказать, чтобы он продолжал страдать. Да и была ли эта боль настоящей? По крайней мере, Чимин старался думать, что его никто не ранил. Он старался отогнать мысли, что его "предали". Нет… Это изначально было ошибкой самого Чимина — довериться в какую-то иллюзию, создать себе собственное ложное представление о том, что у него появились хоть какие-то сбывшиеся мечты в этой жизни. Пак сам прекрасно понимал, что это не в людях дело, а в нем самом. Из-за того, что всю жизнь он жил самым настоящим отшельником внутри стен своего дома, без ощущения рядом настоящих друзей, без каких-либо веселых моментов… Он почти всегда слушался родителей, серьезные наставления отца, громкую гордость матери, которая пророчила ему шикарное будущее из-за такой достопочтенной семьи, в которой он родился. Детство он провел среди слуг и книг. Он играл в закрытом дворе, но никогда не выходил за его пределы, если только не требовалось присутствовать на семейных мероприятиях. Он не стремился заводить друзей — не потому что не хотел, а потому что всегда чего-то опасался. Богатые ровесники казались ему странными и непредсказуемыми. Он не доверял им. А потом вдруг что-то изменилось. Казалось, что в один миг жизнь начала налаживаться: он усердно изучал медицину, затем начал работать там, где всегда мечтал. Он помогал людям, старался познавать что-то новое. Казалось, и с людьми завел приятельские отношения. Даже Тэхён стал для него первым "врагом" в его скучной жизни, привнеся хоть какие-то изменения, пусть и негативные. Но все это было лишь временным. Бабушка в детстве давала много наставлений. Одним из них было не доверять людям. Чимин был уверен, что большую часть времени его любимая бабуля находилась не совсем в здравом уме, и все же он верил ей, потому что ее слова исходили из прожитого опыта. "Добрые люди всегда страдают, — говорила она. — Они мягкие, их легко сломать. Они как лучики теплого солнца. А где свет, там всегда собирается тьма. Запомни, Чимин, возле лучиков всегда кружатся серые тучи." Тогда он не понимал. Сейчас — понял. Чимин допустил ошибку в том, что позволил себе думать, будто он стал частью чего-то. Неотъемлемой частью. Было ужасной ошибкой думать, что нужно было "что-то менять". Нет, это точно не рана. Но почему-то болело даже сильнее, чем можно было себе представить… "      — Молодой Господин Пак, — за дверью раздался приглушенный голос Кёнсу. Чимин отложил на тумбочку книгу. Сборник индийских сказок и легенд Пак купил на рынке совсем недавно.       — Да, Кёнсу? — Чимин прошел к двери и отворил ее в сторону, предварительно запахнув ханбок на себе.       — К вам пришли. Пак непонимающе нахмурил брови:       — Кто?       — Господин не представился, — слуга слегка замялся.       — Ну тогда и я не выйду, — безразлично ответил Пак, собираясь закрыть дверь, но Кёнсу внезапно придержал ее рукой. — Что ты делаешь?       — Господин… Тот человек сказал, что это важный разговор, и… — Кёнсу сглотнул, явно нервничая. — И сказал, что если вы не выйдите, он сам вас отыщет в этом большом доме. Казалось, что Пак сейчас подавиться собственным возмущением. Какой-то нахал! Чимин быстро обулся и выскочил из своих покоев, пролетев мимо слуги. Тот удивленно спохватился и поспешил вслед за Господином. Пак вышел на крыльцо, но, заметив стоящего у главных ворот человека, резко замер. Скрываясь за колонной, он тихо выдохнул:       — Ну конечно. Кёнсу догнал его, но молодой Господин удержал его рукой и втянул за собой за колонну. Щеки юноши вмиг вспыхнули красным жаром, и он как-то нервно отпрянул еще дальше. Но Чимин не придал этому значение, хмуро наблюдая за стоящим у главных ворот человеком.       — Кёнсу, передай этому человеку, что меня нет дома.       — Н-нет, Господин Пак, — слегка дрогнувшим голосом ответил юноша, потирая тонкие пальцы между собой. Чимин удивленно обернулся.       — Почему?       — Не ругайтесь, Господин Пак, но он сказал, что даже если я скажу ему это, то он все равно обыщет каждый угол дома. Пак тяжело вздохнул:       — Вот же ж настырный... Некоторое мгновение он еще стоял, вглядываясь в фигуру у ворот, надеясь, что она исчезнет. Но незваный гость даже не думал уходить. Чимин подавил в себе желание развернуться и запереться в комнате. Вздохнув еще раз, он вышел из укрытия и медленно спустился во внутренний двор. Он не поднимал глаз, пока не оказался перед гостем.       — Здравствуй, Господин Пак. Чимин внутренне изумился неожиданному холодному тону, такому отстраненному: Чонгук редко позволял себе такое. Да и с каких пор он вдруг перешел на неформальное общение? Пак закусил щеку изнутри, сложив руки в замок за своей спиной.       — Кёнсу, свободен, — коротко бросил стоявшему позади себя мальчишке. Слуга ощутил, как что-то в ауре его господина стало напряженным, тяжелым. Он молча поклонился и поспешно удалился.              — А ты — за мной. Чимин не был уверен, что Чон последует за ним. Но Пак не дождался ответа и двинулся в сторону летнего сада. Он остановился как можно дальше от лишних ушей, практически возле беседки. Обернулся и увидел послушно следовавшего за ним лекаря.       — Зачем пришел?       — Почему ты отказался работать дальше? Они задали вопросы одновременно, и также резко замолчали, ожидая, что кто-то из них продолжит дальше. Пак первым взял инициативу в свои руки.       — Если ты пришел сюда ради пустых разговоров, то зря.       — Да что ты говоришь, — Чонгук сощурился, скрестив руки на груди. — Может, вместо того чтобы прятаться, как ребенок, поговорим как взрослые? Чимин вздрогнул от резкого тона. Чонгук никогда не говорил с ним так: от него разило плохим настроением и недовольством. А еще каким-то неприятным холодом и раздражением.       — Я не "прятался", подбирай слова правильно, — выплевывает Пак.       — Тогда объясни, что ты сделал, — не отступал лекарь. — Ну же. Чего ты замолчал? Почему вдруг ушел? Пак отвел взгляд, чувствуя легкое головокружение наравне с неприятным волнением. Чонгук шагнул ближе, заглядывая ему в глаза. Чимин тут же отступил назад.       — Почему я узнаю вчерашним вечером, что ты был в больнице, Тэхён провел тебе осмотр с не очень положительными результатами, а сегодня утром в больницу прибыл посланник с вестями о том, что "молодой Господин Пак больше работать не будет", показывая при этом подтверждающую бумагу с росписью твоего отца? Что случилось? Голос Чона был твердым, но в нем слышалось искреннее непонимание. Чимин не знает, что ответить. Он плотно сжал губы, ощущая вину, но даже самому себе не мог объяснить, почему это решение казалось единственно верным.       — Я просто не хочу там работать, — ровным голосом ответил Пак.       — Я не верю. Вот так резко. Нагло отрезал, без дозволений объяснить что-то еще. Чимин вскинул на него взгляд. Чужие глаза словно стали еще злее и темнее, такие хищные и внимательные. Вечно все замечают, вечно, будто, следуют по пятам. Пак тихо сглатывает.       — Твое право…       — Нет, Чимин! — резко взрывается Чонгук. — Не верю. Чимин слегка вздрогнул, во все глаза уставившись на Чона. Он и правда таким бывает..?       — За все время, что я работаю с тобой… Я видел в тебе огонь, то, как ты горел этим делом. Тебе нравится помогать людям, нравится медицина, ты наслаждался даже своими неудачами… Я не верю в то, что ты не хочешь там работать и просто так все бросил. Пак прикрывает глаза. Голова кружится. И зачем только Чонгук так допытывается? Ради чего?..       — Ты хочешь работать там, хочешь помогать мне. В тебе есть огромный потенциал, — бархатный голос Чона вдруг стал тише, почти у самого уха. Чимин распахивает глаза и инстинктивно отшатывается... Но ноги дрогнули. Он споткнулся, налетая на каменное декоративное ограждение, и чуть не завалился назад. Чонгук среагировал мгновенно. Его рука крепко схватила Чимина за талию, удерживая на месте.       — Что с тобой? Тебе плохо? — голос лекаря зазвучал чуть мягче из-за возникшего беспокойства. Пак замер. Он растерялся от такой близости. Чужая ладонь на его поясе жгла сквозь ткань ханбока. Слишком близко. Чужие глаза, губы, дыхание... Тот откровенный сон пролетает перед глазами яркими картинками… Словно очнувшись, Чимин понимает, как это все выглядит со стороны. Пак резко отталкивает Чонгука от себя и сам отступает в сторону, поправляя ханбок на себе.       — Чонгук, уходи… — тихо говорит Чимин, не глядя на парня. — И больше не приходи сюда. Развернувшись к выходу, Чимин пошел прочь, прижимая ладонь ко лбу. Его пульс точно участился. Что они делают?! Нельзя. Никто не должен знать, никто не должен увидеть. Но сердце продолжает нещадно колотиться.       — Подумай о себе! — донесся голос Чона. — Вернись хотя бы ради своего здоровья! Но Чимин не оглянулся. Он ускорил шаг, чувствуя, как мир вокруг начинает слегка покачиваться. Словно он пригубил слишком много вина.” Пак вздрогнул от внезапного звука двери, выныривая из своих воспоминаний. Он моргнул, растерянно переводя взгляд на выход, где в проеме показалось осторожное выражение лица.       — Простите... Надеюсь, я не побеспокоил вас... — раздался неуверенный голос Шана, приоткрывшего дверь.       — Все в порядке, — Пак спохватился, перевел взгляд на картину. Его пальцы все еще сжимали кисть, а в центре бумаги темнело размытое серое пятно — он слишком долго задержался на одном участке. — Проходите, Господин Шан. Пак убрал кисть и вытер ее чистой льняной тканью. Гость, скромно склонив голову, сделал шаг внутрь, его глаза с неподдельным интересом пробежались по комнате. Повсюду — на столах, стенах и даже на полу — стояли и висели свитки и бумаги с живописью: горные пейзажи, величественные деревья, реки, цветы, поля...       — У вас талант, Господин, — восхищенно шепчет переводчик, задержавшись у одного из свитков. — Это невероятное искусство. Пак едва заметно улыбнулся. Он переплел пальцы на коленях, стараясь собраться с мыслями. Разговаривали они с Чонгуком буквально вчера, но неприятный осадок все еще эхом отзывался в его душе. Шан подходит ближе и смотрит на незавершенный рисунок. Чимин неловко замирает, словно он показывает свое творение сейчас Великому Китайскому Императору. Живопись для него была чем-то личным, особым актом уединения и спокойствия.       — О-о, молодой Господин, эти горы великолепны, — с восхищением протянул Шан, немного неформально. Пак не ответил, но жестом предложил переводчику присесть. Тот почтительно поклонился, затем осторожно опустился на деревянную скамью рядом.       — Господин, вам нравится природа, не так ли? — мягко подмечает Шан.       — Мне нравится спокойствие, — тихо отвечает Пак, вновь переводя взгляд на горные вершины на бумаге. — Без тихой природы в моей жизни этого спокойствия нет. Когда я был маленьким, родители брали меня с собой в горы Тхэбэксан, там было очень красиво и спокойно. Мы находили место, откуда открывался широкий вид, и просто сидели там. Родители говорили между собой, а я молчал. Мне хватало просто быть рядом с ними в такие моменты, чувствовать настоящий запах чистой природы и ощущать легкий ветер на своей коже. Он невольно улыбнулся воспоминаниям, но где-то глубоко внутри кольнула тоска.       — Вы скучаете по тем дням, — не спрашивает, а по-доброму утверждает Шан.       — Да, — Пак вздохнул, оборачиваясь к собеседнику. В его глазах отражалась печаль. — Скучаю. С годами отец стал все более занятым. Потом появились мои младшие сестры, и как-то все сошло на "нет". Традиция исчерпала сама себя. Чимин старался говорить ровно, но тоска по тем временам действительно оставила большой след в душе. Хотелось бы повторить еще хоть один раз такое... Ощутить тот же запах, тот же ветер, увидеть своими глазами неописуемую красоту и раствориться в ней.       — Эта картина отличается от других, — задумчиво проговорил Шан, не развивая грустную для молодого Господина тему. Чимин тоже возвращает свой взгляд картине:       — Правда?       — Да, — кивает переводчик. — В основном вы рисуете яркие пейзажи: цветы, море, берега, солнце, — перечисляет парень, бегло указав рукой на стены. — А здесь все так серо... Будто больше нет проблесков солнца и никогда не будет. Чимин молчит. Картина действительно вырисовывается пасмурной: горы, деревья, озеро — все в темных и мрачных тонах. Даже привычных тюльпанов на картине нет. Говорит ли это о его душевном состоянии?.. Желая сменить тему, Пак спросил:       — Вы заходили… За чем-то конкретным? Что-то случилось?       — Ох, нет, — слабо улыбнулся парень. — Просто хотел попрощаться. Чимин вспоминает:       — Точно. Вы и Господин Янлин уезжаете сегодня вечером?       — Да, — Шан поправил рукав своего ханбока. — Уже пора возвращаться. Мы итак задержались дольше, чем планировали. Пак поджимает губы:       — И что будете делать дальше? Шан на мгновение задумался, вновь бегло осмотрев картины на стенах.       — Наверняка в Китайской Империи появилась новая работа для меня, поэтому сидеть без дела точно не буду, — парень улыбается. — Господин Янлин продолжит выполнять свои врачебные обязанности, вновь вернется к хмурой и угрюмой жизни... Хотя бы в эти несколько дней он ненадолго вышел из своего привычного состояния "серьезности". Впервые на моей памяти он так много улыбался. Чимин натянул слабую улыбку и не сдержался:       — Интересно, почему? Смена обстановки так на него влияет? Или лекарь Чон? Шан задумчиво кивнул:       — Все возможно, Господин Пак. Он упоминал, что ваша больница произвела на него хорошее впечатление. Говорил, что здесь люди добрые. Чимин несколько раз кивнул, перебирая пальцами ткань одежды:       — Рад это слышать. В глубине души он знал, что дело не только в больнице. Янлин слишком часто задерживал заинтересованный взгляд на Чонгуке. Пак не осуждал, нет. Напротив, он всегда смотрел на такие вещи иначе. Для него человек — это человек. Он или приятен, или нет. Он или красив, или нет. Он или нравится, или нет. Мужчина или женщина — это не имело для него значения в каком-то смысле. Но об этом лучше помалкивать. Не поймут. В лучшем случае — выпорят, в худшем — от него откажется семья, и он станет всеобщим изгоем.       — Чиновник Ки упомянул сегодня, что завтра он, а также вы со старшим Господином Пак тоже куда-то отправляетесь, — неожиданно сказал Шан. — Если нет в этом тайны... Раскроете небольшую завесу?       — Никакой тайны нет, — выдохнул Пак, опуская взгляд. — Буду знакомиться со своей вероятной будущей женой.       — Правда? — искренне удивился переводчик. — Я думал, вы еще слишком молоды для... такого. Пак выгибает бровь:       — "Такого"?       — Для брака, — поясняет Шан.       — Ваша Великая Китайская Империя женит юношей уже в шестнадцать, если не раньше, — слабо усмехнулся Пак.       — Это так, — согласился Шан. — Но насколько я знаю, в вашей культуре с этим не так спешат.       — Увы, — устало отвечает Пак. — Если ты родился в знатной семье — женить тебя хотят как можно скорее. Выгода важнее всего. Даже женишься не по любви, а потому что "она тоже из благородной семьи чиновников", — процитировал своего отца юноша. На какое-то время воцаряется тишина. Чимин давит в себе желанные речи о том, как он хочет свободы — убежать туда, где его никто не найдет. Шан, наверное, не поймет. Никто не поймет. Иногда Паку нравится воображать о туманном будущем. То, в котором он, по естественным причинам, жить никогда не сможет. Старость заберет свое, как забирает она всех. Но Чимину нравится размышлять над тем, что его потомки будут жить в будущем, более свободном, лишенном сковывающих обязательств, где люди станут проще. Интересно было бы дожить до такого "недостижимого". Хотя... Возможно, он все-таки увидит его? Ведь Пак верит в перерождение. И верит, что когда-нибудь снова откроет глаза в новом теле, в новом времени...       — Так вот о чем говорил Господин Ки Бом, — вдруг осенило Шана. — Вы едете знакомиться со старшей дочерью Господина Ки? Чимин поджимает губы:       — Интересно, как вы догадались.       — Ваша фраза "она тоже из благородной семьи чиновников". А еще не зря Господин Ки заранее упомянул, что возвращается обратно без нас. Хоть нам и в разные стороны: ему в столицу, а нам в Китайскую Империю. Но все же… — усмехнулся Шан. — Мунбёль, если мне не изменяет память.       — Не изменяет, — безразлично подтверждает Чимин. — Вы знакомы с ней?       — Нет, что вы, — улыбается переводчик, скромно потупив взгляд. — Мне не положено... Просто при мне Господин Ки хвалился Мунбёль перед Господином Янлином. Ее достижениями в каллиграфии, знаниями в научной области, в чтении. Если я ничего не путаю, она даже умеет красиво подавать чай. Ну не девушка — а целое сокровище. Пак подавляет в себе этот сарказм. Он не впечатлен. Для него эти "ценности" пусты. Человек может занимать самый высокий пост, многое уметь в жизни... Но если внутренне он ничего из себя не представляет, то все остальные материальные достижения меркнут и становятся неважными.       — Раз чиновник Ки вдруг предложил моему отцу поженить меня с Мунбёль, полагаю, Господин Янлин отказался от такой партии?       — Правильно полагаете. У них разные языки, им было бы сложно... Хотя партия в лице Господина Янлина тоже весьма выгодная. Особенно, если учесть, что он на хорошем счету во всей Великой Китайской Империи. Чимин несколько раз кивает, обдумывая сказанное. Ки Бом явно пытался укрепить "личные" связи с Великой Китайской Империей, и союз с Янлином мог бы оказаться для него крайне полезным. Однако не трудно догадаться, что чиновник изначально не слишком одобрял бы союз своей дочери с врачами. Да, лекари — уважаемые персоны, но не столь почитаемые, как государственные чиновники. Особенно если речь идет о старшей дочери — красивой, образованной, из знатного рода. Такие девушки могут выходить замуж только за ровню или за тех, чье положение выше. Чимин уверен: если бы Янлин не пользовался благосклонностью Великого Китайского Императора, Ки Бом ни за что не предложил бы ему свою дочь в жены. Такой их мир. Такова участь знатных людей.       — Вы — хороший человек, — вдруг говорит Шан, внимательно наблюдая за Чимином. Молодой Господин удивленно поднимает взгляд:       — Это сейчас сказано с какой-то конкретной целью?       — Нет... — Шан кажется немного смущенным. — Поверьте, Господин, я работал рядом со многими значимыми Господами. Сопровождал и переводил для таких... личностей, что лучше бы и не знать даже. Вы — не первый на моей памяти наследник из знатной семьи... Но вы — первый хороший наследник из знатной семьи. У вас очень доброе сердце. И… Мне жаль, что таковы устои… Надеюсь, вы с Мунбёль полюбите друг друга, или, хотя бы, будете жить в гармонии друг с другом. Пак чувствует легкое оцепенение. Ему когда-нибудь высказывали схожие слова... искренне?       — Мне никогда подобного не говорили, — тихо отвечает Чимин. — И… Спасибо за веру в лучшее. Шан смотрит на него с легкой улыбкой, но во взгляде — понимание.       — Я уверен, многие знают, какой вы на самом деле, просто... Просто люди такие, — выдыхает парень. — Поверьте. И Чимин верит. В чужих глазах читается искренность, какой-то опыт. Это невозможно подделать. На мгновение мир вокруг будто замирает, оставляя только эти слова и их смысл.       — Честно говоря... — молодой Господин немного нервно облизывает губы. Внутри разрастается странное тепло. Оно неожиданное, но очень приятное. — Мне не хватало этих слов. Чимин медленно поднимается со скамьи, словно осознавая что-то важное, поворачивается к слегка удивленному Шану, и низко кланяется.       — Господин? — переводчик также поднимается с места, растерянно моргая. — Не нужно, — он осторожно прикасается к чужому локтю. Пак послушно выпрямляется, позволяя себе легкую улыбку. Впервые за долгое время он чувствует нечто теплое, будто легкий луч солнца пробился сквозь густые тучи.       — Если вдруг вам понадобятся услуги переводчика, или просто какая-то помощь — смело обращайтесь ко мне, — говорит Шан, его голос звучит мягко, но уверенно. Чимин кивает. Внутри остается что-то неуловимое, но важное.

***

Столица встречает своим шумом и оживленностью. Улицы кипят жизнью: знатные горожане в шелковых одеждах неспешно прогуливаются, торговцы зазывают покупателей у навесных лавок, ремесленники склонились над своим товаром, а воины с суровыми лицами патрулируют город. Воздух наполнен запахами жареного мяса, пряностей и свежесваренного риса. На каждом шагу — храмы с позолоченными крышами, а чуть дальше, у перекрестка, Чимин замечает людей в диковинных одеждах — представители индийского посольства, облаченные в яркие, переливающиеся сари.       — Она очень покладистая, невероятно мягкая, — раздается голос Ки Бома. Чимин незаметно вздыхает и смотрит через окно, находясь в богатой повозке, на которой обычно передвигается Ки Бом. Парень старается делать вид, что он увлечен пейзажем, хотя столицу он видел уже много раз. Здесь почти ничего не изменилось, разве что построили еще пару храмов и домов, а еще деревьев, кажется, стало больше. Ки Бом рассказывает о своей дочери снова и снова. Уже даже хвалиться нечем — он просто заново пересказывает одно и то же. Сидящий рядом отец тоже сохраняет видимость того, что внимательно слушает чужие слова, но Чимин слишком хорошо знает Джусона. Тому тоже уже немного невдомек слушать эти сладостные, но такие пустые речи.       — Господин Ки, прошу прощения, вам пора принимать лекарство, — подает голос слуга, сидящий рядом со столичным чиновником.       — Точно-точно! — спохватился Бом, хлопая себя по колену. — Совсем позабыл. Чимин украдкой улыбается — наконец-то мужчина отвлекся от разговоров о дочери. Но его внимание приковывает слуга, аккуратно разворачивающий чистую ткань, в которой скрыты несколько склянок.       — Отец, — юноша пользуется моментом, пока Бом что-то громко говорит слуге, и слегка наклоняется к отцу, тихо спрашивая: — У него проблемы со здоровьем? Старший Господин Пак лишь едва заметно пожимает плечами:       — Что-то несерьезное. Не бери в голову. Чимин хмурится. За время пребывания Ки Бома в их доме он не замечал, чтобы тот проявлял признаки болезни. Но тут его мысль обрывает другая, более важная. Он опускает голос:       — Кстати… тебе с больницы отчитались? Докладывали, что первично заболевший в нашем поселении мужчина от Хэру очнулся? Отец медленно кивает:       — Янлин сообщил мне. Ну, конечно... Еще лучше. Чимин выпрямляется.       — И каким способом он очнулся? — интересуется Пак. Ему правда интересно. Ведь буквально на его глазах очнулся Ли Хён У, который столько времени провел без сознания, и на которого ничего не действовало, чтобы вывести его из сознания.       — Янлин поведал мне о каком-то целительном сочетании китайских трав, которые не произрастают у нас. Как я понял, смесь была введена пациенту с помощью иглы. Чимин хмурит брови:       — Что за смесь?       — Янлин сказал, что рецепт "секретный", передается из поколения в поколение, — тихо отвечает Джусон.       — Ты в это веришь? — искренне не понимает Чимин, качая головой. Как может быть такое, что человек был при смерти, его отправили в Великую Китайскую Империю, где самые лучшие лекари развели руками, а потом вдруг появился Янлин и совершил чудо? Джусон пристально смотрит перед собой, затем коротко отвечает:       — Нет. И после небольшой паузы добавляет:       — Но допускаю, что это может быть правдой. Ки Бом упомянул, что этот секретный рецепт известен не только семье Янлина, но и Великому Китайскому Императору. Поэтому я не спешу подвергать сомнениям слова нашего чудотворного китайского лекаря... Пак прыскает смехом — отец редко позволяет себе отзываться с откровенной иронией о других людях. Но подвергнуть сомнениям слова Янлина в данной ситуации — означает подвергнуть сомнениям знания Великого Китайского Императора. Джусон отвечает немного уклончиво, и Чимин понимает почему: напротив сидит Ки Бом, хоть тот сейчас и занят разговором со своим слугой. Спорить с ним о том, что касается китайского двора, было бы неразумно.       — Странно, учитывая, что пациента вернули к нам обратно с Великой Китайской Империи, заявив, что его уже не спасти, — наконец выговаривает Чимин, сдвинув брови. Он отворачивается к окну закрытой повозки, наблюдая за проплывающим мимо городским пейзажем. — Лучшие из лучших занимались им, но не смогли помочь, — голос его звучит напряженно, пальцы нервно сжимают край рукава. — А Янлин вдруг смог? Где же он был в тот момент, тогда?       — Ну, сын мой, во-первых, — Джусон смотрит на него чуть строже, чем обычно, — Янлин в тот момент не был в столице. Он сопровождал Китайского Императора и его Великую жену в Индии. Чимин закусывает губу. Это объясняет многое, но не все.       — А во-вторых, — продолжает отец, — пациент не вылечился. Чимин шокировано поворачивается:        — То есть как? Но он же очнулся!       — Никакое лекарство пока не всесильно, — невесело усмехается Ки Бом. Он задумчиво постукивает указательным пальцем по своему колену. — Тот пациент хоть и очнулся, но он точно не выздоровел. У нас в столице, да и в Великой Китайской Империи люди просыпаются, да… Но симптомы никуда не исчезают. И вскоре они… Умирают. Чимин прищуривает глаза и внимательно всматривается в черты лица мужчины. Пак впервые замечает, как сильно изменилось выражение его лица. Ки Бом всегда выглядел добродушным, улыбчивым, но сейчас… В его глазах читается напряжение. Воздух в повозке будто тяжелеет. Чимин чувствует, как по спине пробегает неприятный холодок.       — То есть, даже если Янлин помог очнуться тому пациенту — нет гарантии, что он будет жить? — негромко уточняет Джусон. Ки Бом натягивает улыбку, но она выглядит неестественно. Губы чуть дрожат.       — Совершенно верно, Господин Пак, — чиновник пожимает плечами, словно стараясь сделать голос легче: — Люди, зараженные Хэру, могут умереть в любой момент: сутки, вторые, пятые, следующий месяц, может, и год, один Будда лишь знает. Но они умирают явно быстрее здоровых людей, — с нажимом повторяет Бом. Разговор постепенно сходит на нет. Ки Бом вскоре переключается на другую тему — начинает рассказывать об Индии, о ее странных обычаях и людях, таких непохожих на корейцев. Джусон кивает, поддакивает, но иногда бросает быстрые взгляды на сына. Чимин молчит. Он утыкается взглядом в окно, наблюдая за городским пейзажем. В детстве для него столица всегда была какой-то "недостижимой", величественной. Безусловно красивой. Но сейчас это все кажется ему каким-то размытым пятном. Серость камней и серьезность людей удручает. Он глубже облокачивается на руку и закрывает глаза. В груди поднимается неприятная тошнота. Странно. Сколько раз он путешествовал с родителями — и всегда переносил дальнюю дорогу без проблем. Тогда почему сейчас так плохо?       — Ты хорошо себя чувствуешь? — доносится голос отца.       — Да, — вдыхает Чимин с закрытыми глазами. — Просто немного клонит в сон... Юноша старается сосредоточиться на равномерном покачивании повозки. Но в голове все еще звучат слова Ки Бома. "Они умирают".

***

Когда они прибывают к месту назначения, на улице уже сгущаются сумерки. Воздух пахнет свежестью, а где-то вдали стрекочут кузнечики. Дом чиновника Бома оказался довольно уютным. Взгляд тут же зацепился за изогнутую черепичную крышу, поддерживаемую деревянными балками и колоннами. Стены, выполненные из дерева и глины, выглядели добротными. Двор был ухоженным и довольно просторным, с каменной дорожкой, ведущей ко входу в дом. В центре двора стоял старинный колодец — глубокий, с каменным обрамлением, вероятно, служивший не одному поколению семьи Ки. Слева и справа от дома располагались пристройки, как и у дома четы Пак.       — Слева кухня, кладовые, комнаты для слуг, — поясняет Ки Бом, указывая рукой. Он делает паузу, затем кивает в сторону противоположного крыла:       — А справа находятся покои моей старшей и младших дочерей. Трое мужчин неспешно проходят по каменной дорожке, сопровождаемые двумя слугами: Ки Бома и Джусона — их шаги глухо отдаются в вечернем воздухе. Чимин идет чуть позади, лениво скользя взглядом по дому, пока не ловит знакомый, едва уловимый аромат. Он приостанавливается, вдыхает глубже и с удивлением спрашивает:       — У вас неподалеку растет чайное дерево? Ки Бом, который шагал впереди, неожиданно оборачивается, его лицо озаряется улыбкой:       — А вы тонкая натура, молодой Господин, в этом доме подобные ароматные нотки способна улавливать только моя жена, хе-хе, — по-доброму усмехается чиновник, на что Чимин слабо улыбается в ответ. — Чайное дерево — своеобразный талисман моей семьи, можно сказать. Их много посажено в саду за центральным домом, потому и разносится этот легкий, приятный аромат.       — Да, Чимин у нас довольно чувствительная натура. В детстве напевал выдуманные песенки, пока бегал по двору, помогая слугам, затем и рисовать начал — картины красивые пишет. Чимин замирает, чуть опуская голову, и осторожно смотрит на отца, ожидая увидеть привычное нейтральное выражение или, может быть, нотку неодобрения. Но вместо этого Джусон улыбается. По-настоящему, искренне, с легкой гордостью. На мгновение внутри Чимина что-то теплеет.       — Талантливый и добрый, хе-хе, — добавляет от себя Ки Бом. Чимин невольно прыскает со смеху. Тон чиновника совершенно безобиден — он говорит ровно то, что думает, без лишних мыслей. Хотя… если бы он был таким простым, вряд ли занимал бы свое нынешнее положение в политике... Между тем другие слуги Ки Бома проходят мимо, неся в дом вещи гостей. Чимин замечает среди них деревянные сундуки, в которых лежат его и отцовские вещи. Значит, их уже распределяют по гостевым комнатам. Он равняется с отцом и вполголоса спрашивает:       — А… На сколько мы здесь остаемся? Почему-то этот вопрос не был обговорен изначально... Джусон отвечает громко, не пытаясь скрыть разговора:       — Около двух-трех лунных суток. Но, конечно, многое зависит от того, как пройдет твое общение с Мунбёль. Ки Бом останавливается на крыльце и оборачивается:       — Не переживайте, молодой Господин Пак! — хлопает в ладони мужчина. В его голосе слышится веселье. — Все будет отлично. Вас здесь никто не собирается держать против воли, хе-хе. Мунбёль у меня хорошая, скромная девочка, но контакты с людьми налаживать умеет быстро, — он широко улыбается. Чимин поднимает взгляд на него, чувствуя странную смесь облегчения и неловкости.       — Тогда хорошо, — Чимин натягивает улыбку, не ощущая при этом искреннего восторга. Ему все еще не нравится идея со всей этой женитьбой. Но кто его об этом будет спрашивать?.. Тем более, когда он показал окружающим то, что он "полностью решился" на подобный поступок. Разве теперь можно дать слабину? Интересно, Чонгук будет приходить к его дому, пока Пак будет отсутствовать? Чимин резко ущипнул себя за запястье. Нет. Эти мысли нужно отбросить. Все уже решено. Ему пора забыть о том, что он мог бы стать лекарем. Даже помощником лекаря. Даже если до сих пор, когда Чимин вспоминает рабочие деньки, ему становится ужасно тоскливо на душе, будто у него отобрали что-то, что приносило в его жизнь немного света и счастья.       — Добро пожаловать! — вдруг раздается радушный голос, и на крыльцо выходит невысокая женщина. Она кланяется, а Ки Бом с гордостью объявляет:       — Позвольте представить мою любимую и уважаемую во всей столице супругу — Ки Минсу, — он с легкостью, почти по-мальчишески, целует жену в щеку. Чимин и Джусон отвечают учтивыми поклонами:       — Госпожа Минсу, премного рад знакомству. Я — Пак Джусон, а это мой старший сын и наследник, Пак Чимин, — ровно говорит мужчина. Женщина прищуривается и вдруг расплывается в широкой улыбке:       — Ах, какой симпатичный молодой человек! — в ее голосе слышится одобрение. — Достойный… Она осекается. Но Чимин понимает, что она хотела сказать: "достойный моей дочери". Пак делает вид, что он этого не понял, и просто отвечает такой же вежливой улыбкой. Чимин украдкой наблюдает за супругами. Они похожи: оба невысокие, с румяными щеками и теплыми, добрыми глазами. Видно, что они любят друг друга. Это… странное зрелище. Он не знает, может ли такое быть в его браке.       — Вы, должно быть, устали с дороги, — проговаривает Минсу. — Предлагаю вам расположиться в гостевых покоях, отдохнуть в купальне, а затем слуги проведут вас в кухонный отсек, где мы все поужинаем и познакомимся поближе.       — Благодарю, Госпожа Ки, — вновь кланяется Джусон, а вслед за ним и Чимин. Они с отцом действительно устали и проголодались. Слуги проводят их внутрь дома, через длинный, слегка скрипящий коридор. Наконец они останавливаются у двух дверей, расположенных напротив друг друга. Чимин бросает взгляд на отца — его собственный слуга входит с ним, а сам Чимин остается один. Кёнсу не было смысла брать с собой — молодой Господин все равно купается и одевается самостоятельно. Комната встречает его уютом. Деревянный пол, с системой ондоль – подогреваемый снизу с помощью печи — приятно отдает теплом. На полу также расстелены мягкие подушки и коврики, предназначенные для сидения. В центре комнаты стоит низкий деревянный столик, за которым удобно писать или рисовать. Рядом стоят деревянные полки, на которых аккуратно сложены свитки, керамические сосуды и лакированные шкатулки. Через окно видно кусочек двора. Занесенный слугой сундук с вещами стоит прямо у невысокой кровати. Пак тяжело вздыхает и вытягивает из сундука первый попавшийся ханбок. Он даже не сразу осознает, почему смотрит на него так пристально. Этот цвет кажется таким знакомым… А потом приходит понимание, что это его рабочий ханбок. Тот самый, в котором он помогал лечить людей, растирал целебные травы, перевязывал раны, слушал наставления… Пак переводит дыхание, ощущая накатывающую тревогу на сердце. А затем тревога сменяется раздражением. Резким движением Чимин бросает ткань на пол. Как будто держал в руках что-то отвратительное. Вероятно, Кёнсу случайно положил его в сундук, когда собирал вещи. Глупость. Ну почему спокойствие сегодняшнего дня должно было быть нарушено такой... Мелочью? Ведь весь день прошел тихо. Он даже старался наслаждаться поездкой — оживленностью улиц, природой… Но все в один миг словно надломилось. Молодой Господин глубоко вздыхает, прикрывая глаза:       — О, Великий Будда, помоги мне спокойно выдержать все твои испытания, — шепчет он. Вход в купальню располагался прямо напротив кровати. Пак не стал медлить, собрался с духом и принял необходимые водные процедуры. В зеркало не смотрел, наспех вытерся и оделся в другой чистый ханбок. Через какое-то время за дверью раздался голос молодого слуги, и Чимин покинул покои, следуя за парнем. На крыльце он встречает отца. Их провожают в кухонный отсек, где уже накрыт стол. Обеденная комната была просторной, наполненной изысканными узорами и мягким освещением от декоративных фонарей. На низком длинном столе были расставлены керамические блюда с едой, а вокруг расположены шелковые подушки для сидения. Пак на секунду замирает в ступоре, оглядывая всю обеденную комнату. Его взгляд останавливается на людях, сидящих за столом. Во главе, конечно же, Ки Бом. По левую руку от него его жена, Минсу. Справа — пустое место, предназначенное для Джусона. Чимин останавливается взглядом на "центральной" стороне стола по левую сторону от Минсу. Три... Девушки. Пак внутренне изумляется. Помнится ему, Ки Бом говорил о старшей дочери, не забывая упомянуть еще и двух "маленьких" девочек. Те три девушки, что предстали перед ним... Кто из них самая старшая — Мунбёль?       — Проходите, гости наши дорогие, присаживайтесь, — хлопнув в ладони, объявляет Ки Бом. Джусон с легкой улыбкой занимает место рядом с ним. Чимин садится возле отца, напротив одной из девушек.              — У нас все самое свежее, свинина, рис, рыба, лепешки, водоросли — все на любой вкус, не стесняйтесь. Не стесняться… Чимин машинально кладет в тарелку немного свинины и риса, пока Ки Бом продолжает что-то говорить. Он поднимает глаза и бегло осматривает чужих дочерей. Если следовать логике: девушки сидят по старшинству. И если учитывать, что Чимин сидит возле отца, а напротив него одна из сестер сидит возле своей матери… Значит, это и есть Мунбёль? Как будто услышав его мысли, девушка поднимает взгляд. Чимин держит зрительный контакт недолго, и затем опускает глаза, сосредоточенно перемешивая рис со свининой.       — Перед тем, как приступить к трапезе, позвольте представить вам наших дочерей, — вдруг негромко, но горделиво произносит супруга чиновника. — Самая младшая у нас, Ки Ёджон. Чимин был прав — они действительно сидят по старшинству. Самая младшая сидит дальше всех. Она широко улыбается Чимину, и он ей вежливо в ответ. Ее черные глазки-пуговки выдают ее молодой возраст. Вблизи заметно, что ей лет пятнадцать, не больше. Но издалека она выглядела старше.       — Средняя — Ки Саён. Чимин переводит взгляд. Вот здесь уже что-то неоднозначное. Саён явно старше младшей, но не старше восемнадцати. Ее щеки все еще хранят легкую пухлость подростковости. В отличие от Ёджон, она улыбается ему смелее, чуть наклоняя голову и поправляя за ухо длинную черную прядь.       — Ну и наша старшая — Ки Мунбёль. Чимин вновь задерживает взгляд на девушке напротив. Она единственная, кто не улыбается. Лишь слегка поджимает губы и делает вежливый кивок головой. Они точно ровесники. Она действительно утонченная и красивая. Все, как говорил Ки Бом. Но у Чимина… Ничего не ёкнуло. Вообще ничего. И у нее, кажется, тоже. Но кто их вообще об этом спросит?..