Судьба в руках времени

Вернуться домой было только в радость — настоящее облегчение. Чимин и представить не мог, что так сильно успеет соскучиться за такой короткий срок — по тоненьким голосам сестер, по заботливым рукам матери, по упорядоченному укладу жизни во дворе, где слуги всегда суетились в привычном будничном ритме. Он почти готов был расцеловать землю под ногами, когда они с отцом, пройдя через ворота, ступили на знакомый двор. Их встретили с радостными улыбками и объятиями. Сестры повисли у него на руках, слуги поспешно кланялись, искренне улыбаясь. Все было почти так, как он представлял... Почти. Едва он поднял глаза — взгляд матери ослабил его радостный пыл. Она ничего не сказала, старалась держать улыбку, но ее губы были как-то неестественно вытянуты, а в глазах читалась болезненная напряженность. Будто она вот-вот расплачется или закричит. Цвет ее лица был мраморно-бледным, а движения — словно чужие, как-будто тело двигалось само по себе, в то время как мысли блуждали где-то далеко. Было видно, что с ней что-то не так.       — Дорогая, всё ли в порядке? — поинтересовался отец, мягко взяв ее за плечи. Она прижалась к его щеке, но жест вышел слишком быстрым, лишенным какой-то естественной нежности. Чимин выпрямился, отпустив младших сестер, и внимательно посмотрел на Сумин.       — К-конечно, — пробормотала она, натянуто усмехнувшись и нервно провела рукой по черным волосам. Пак нахмурился и чуть склонил голову вбок:       — Ты как-то... неважно выглядишь, тебе плохо? — осторожно спросил он.       — Просто плохо спала, ничего серьезного, — отмахивается она. И все же, когда она на мгновение подняла глаза на сына, в них отразилась такая глубокая, мучительная жалость, что Чимин чуть не отшатнулся. Он уже открыл рот, чтобы задать прямой вопрос, но мать вдруг крепко взяла отца под руку и поспешно заговорила — будто нарочно отвлекая внимание. Слова сыпались из ее уст без пауз: о хозяйстве, о соседях, о каких-то письмах. Всё — лишь бы увести Джусона подальше.       — Оппа! — донесся вдруг детский голос. Маленькая Миён потянула брата за край ханбока. — Иди сюда, я тебе что-то скажу. Чимин опустился на корточки, взяв ее ладошки в свои.       — Что такое, малышка?       — Мама не спала всю ночь, — прошептала девочка ему на ухо, сдвинув бровки. Он нахмурился:       — Почему? Миён по-детски пожимает плечами и добавляет, наклонившись ближе:       — Она вдруг легла рядом со мной и с Ханыль. Всю ночь не уходила. Пак тяжело сглатывает, почувствовав укол тревоги где-то в глубине души. Рядом тихо подала голос вторая девочка — более сдержанная, замкнутая Ханыль. Она стояла с ручками, сцепленными за спиной, и смотрела в землю.              — Она сказала, что ей больно... И что она нас очень любит.       — Больно? — повторил Чимин. Слово прозвучало непривычно громко. Что-то горячее растеклось в груди — не страх, но явно нехорошее предчувствие. Парень медленно выпрямился, и бросил взгляд в сторону, где только что скрылись его родители.       — Молодой Господин! Голос раздался неожиданно, но сразу вызвал у Чимина улыбку. Юноша подбежал, резко остановился и низко поклонился, почти до пояса, после чего выпрямился с сияющей, открытой улыбкой.       — Я тоже рад тебя видеть, — тепло сказал Чимин, раскидывая руки, приглашая к объятиям. Кёнсу чуть замер, взгляд его на мгновение стал настороженным.       — Господин?.. — в голосе прозвучало колебание. Чимин усмехнулся мягко, по-доброму, сделал шаг вперед и без лишних слов заключил его в короткие, почти братские объятия. Сестры, наблюдавшие за этим, прыснули со смехом и унеслись по двору. Паренек совсем одеревенел — встал столбом, не решаясь прикоснуться к чужому телу, лишь распахнул широко глаза и уставился поверх плеча прямо перед собой. Ноздри невольно раздулись, жадно вдыхая приятный аромат смеси жасмина и лотоса, которые, в свою очередь, придавали молодому Господину некой живой и недосягаемой утонченности.       — О, Будда, как же я скучал по дому, — выдохнул Чимин, медленно отстраняясь. Его взгляд стал внимательнее. Он слегка наклонил голову вбок и заметил: — Ты покраснел. Все в порядке? Кёнсу поднял глаза — все те же, немного округленные, все еще полные легкого шока, словно не ожидал ничего из того, что с ним сейчас происходило. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слова встали поперек горла.       — Простите... мне... мне нужно идти, — пробормотал он и поспешно развернулся, почти побежал прочь. Чимин остался стоять на месте, следя за его удаляющейся фигурой с настоящей растерянностью. Его брови сошлись к переносице.       — Что здесь вообще происходит? — пробормотал он себе под нос. Позже, во время плотного и ароматного обеда Чимина не покидало странное ощущение: мама явно хотела что-то сказать. Она ела молча, едва притрагиваясь к еде, словно жевала по привычке, без особого вкуса и желания. Ее глаза постоянно останавливались на сыне — настороженные, полные беспокойства... Чимин то и дело ловил ее взгляд, но она всякий раз отворачивалась, натянуто улыбаясь. Он чувствовал: с ней что-то не так. Мысль о том, что мать нездорова, тревожила его все сильнее. Но отец, напротив, был в приподнятом настроении: рассказал о том, как прошло знакомство у Чимина и Мунбёль, шутил, наливал всем чай, с аппетитом ел и даже пару раз рассмеялся от души. Это могло означать только одно: либо Сумин ничего ему не сказала, либо всё действительно было в порядке. Но Чимин знал, чувствовал — такое поведение не спрячешь за молчанием. Когда обед закончился, молодой Господин Пак всех поблагодарил и направился в свои покои. Но стоило переступить порог своего жилищного отсека, как его пошатнуло. Он притронулся к стене и часто заморгал, почувствовав нахлынувшую на свое тело слабость. А когда он вошел именно в спальные покои и тихо закрыл за собой дверь, он не успел толком ничего понять, как ноги тут же подкосились. Парень рухнул на пол, больно ударившись коленями, его зрение нещадно поплыло. Дрожащими руками он оперся о половицы. Закрыл глаза, надеясь, что головокружение пройдет. А потом услышал. Капли. Едва слышные, но отчетливые. Он распахнул веки — и увидел, как на пол падают капли крови. Медленно растекаются, впитываясь в древесину, оставляя багровые следы.       — Нет... — прошептал он, прижимая ладонь к носу. Рука дрожала. Он попытался подняться, но тело отказалось слушаться — пришлось снова опереться на одну руку, тяжело дыша. А когда раздался звук отворяющейся двери, ведущей в его жилищный отсек, он запаниковал. Стремительно и больно привалившись спиной к стене, он зажал руками свой нос и уставился в сторону окна, на месте которого не видел четкие очертания, а лишь яркое размытое пятно дневного света.       — Чимин-а, — раздался голос матери прямо за дверью его комнаты. — Я хочу с тобой поговорить.       — Я переодеваюсь, мама, — отозвался он с закрытыми глазами, стараясь говорить ровно.       — Ты еле слышно говоришь. Все в порядке? — в ее голосе слышалось нечто похожее на настоящий страх.       — Все хорошо. Правда. Я сейчас выйду. Подожди меня на улице, ладно?       — Хорошо, — чуть погодя, ответила она. Он услышал удаляющиеся шаги, потом — щелчок двери. Лишь тогда позволил себе открыть глаза. Зрение постепенно прояснялось. Кровь остановилась. Чимин посмотрел на свои кровавые ладони, внутренне ужаснувшись. Привыкнуть к этим приступам было невозможно. Они стали частью его жизни не так давно, но подкосить его тело они могли где и когда угодно. Причем каждый раз чувствовался иначе и мог чем-то отличаться от предыдущего. Сейчас, например, он ощущал все особенно остро: кровь, резкое головокружение, слабость, словно чьи-то невидимые руки ударили его по ногам и припечатали к полу. Медленно, почти наощупь, он поднялся, держась за стену. Некоторое мгновенье постоял, переводя дыхание, а затем перевел взгляд на пол, где виднелись уже впитавшиеся темные капли. Он тихо цокнул языком. Иногда ему казалось, будто кто-то играет с ним — как с куклой, в которую втыкают иглы. Быстро. Без предупреждения. А потом вдруг вынимают — и все будто возвращается в норму. Сдерживая остатки дрожи, он подошел к кровати, взял приготовленные вещи и направился в купальню. Надо было действительно переодеться, привести себя в порядок — и, что хуже всего, подготовиться к разговору с матерью...

***

      — Скажите, доктор Чон, а долго мне еще здесь лежать? Чонгук, склонившись над мужчиной, аккуратно оттянул нижнее веко, прищурился, разглядывая бледную слизистую. Свет, просачивающийся сквозь бумажные створки окон, ложился полосами на лицо мужчины, делая нездоровую кожу еще более серой.       — Пока не могу вам точно сказать, господин Хён У, — отвечает он сдержанно, голос его был мягким, но ровным, без обещаний.       — Но я же в полном порядке! — с легкой ухмылкой возражает больной. — Хотите, пробегусь по палате круг-другой? Чонгук не меняет выражения лица, но уголки губ дрогнули. Он выпрямляется, переплетает руки в перчатках, будто родитель, уставший от упрямства своего ребенка:       — Господин Ли Хён У, — тихо усмехается он. — Вы взрослый человек, у вас семья, дети, а ведете себя... как мальчишка. Из-за его плеча тихо прыскает со смеху Ынсу с завязанными в высокий пучок волосами. Она что-то быстро записывает в папирус, стараясь не глядеть на пациента. Еще пара больных в палате, лежащих на соседних кроватях, хихикают и переглядываются, один из них даже крутит пальцем у виска.       — Нельзя, господин, — Чонгук вновь обращается к больному, на этот раз уже серьезнее. — Мне, как минимум, не нравится состояние ваших слизистых. Глаза не чешутся? Не пекут? Нет ощущения песка в них?       — Нет, доктор, — понурив, отвечает мужчина. — Что ж это за дурацкая болезнь такая... Не иначе, с Индии к нам пришла!       — Побойся гнева Будды, глупый господин, — отзывается со своей койки сосед, сухощавый старик с седыми бровями. — Не Индия это, а Китай. Я вам говорю: ноги у этой хвори оттуда растут, с торговыми караванами пришла. Там и начиналась вся эта зараза.       — Господа, — вмешался Чонгук, сохранив в голосе спокойствие, но интонацию сделав чуть тверже. — Попрошу воздержаться от политических домыслов и ссор. Откуда пошла Хэру, не знает никто. Она могла вспыхнуть в любом поселении... Иногда достаточно одного грязного ведра воды или немытых рук.       — А почему же тогда именно мы заболели, а не вы, к примеру? — недовольно бросает полная женщина, лежащая ближе к дверям. — Мы-то чем хуже? Чонгук чуть приподнимает бровь, но не отвечает резко. Он постукивает большим пальцем по тыльной стороне ладони, как будто подбирает нужные слова.       — Исследователи пока не знают, — произносит он спокойно. А затем поспешно добавляет: — Но работают над этим. Не теряйте надежду.       — Ага... знаем мы, как они "работают", — снова раздается ворчливый голос того же старика. — Работают они у себя во дворцах, а мы тут кровью кашляем. Все в этой палате притихают на какое-то время. Запахи лекарственных мазей висят именно в этом месте в воздухе, как нигде больше. Чонгук не отвечает. Он смотрит в лицо Ли Хён У — не сердито, но внимательно. Сострадательно. А потом делает шаг назад и, повернувшись к Ынсу, тихо говорит:       — Запиши: слизистые сухие, но температура тела в норме. Завтра — повторное наблюдение.       — Слушаюсь, Господин, — кивает она, вновь скользя пером по волокну. Чонгук и Ынсу выходят из палаты, не торопясь направляясь к фонтанчику, находящемуся в комнате для траволечения.       — Господин Чон, — первой нарушила ненадолго затянувшуюся тишину Ынсу, сдержанно, будто обдумывая каждое слово. — Вам не кажется странным... что все наши пациенты с Хэру — люди старше пятидесяти лет?       — Знаю, — задумчиво ответил он. — Я тебе скажу даже больше: в Китайской Империи пациенты с Хэру — это люди исключительно старше сорока и, в основном, из довольно бедных слоев общества.       — И вправду из-за скота, что ли? — тихо переспросила она, будто сама не веря в такую связь. — Что ж они с ними такого делают?       — В первую очередь — едят, — в глубине души лекарь удивляется тому, что Ынсу этого не осознает до конца. — Ученые полагают, что употребляя в пищу зараженное мясо — человек уже почти труп. Особенно если съедено в сыром или плохо обработанном виде. Они вошли в комнату для траволечения. Здесь пахло сушёной мятой, горечью полыни и легкой гарью — где-то в углу все еще тлела ароматическая веточка. Сбросив перчатки, оба положили их в глиняную пиалу. Подошли к фонтанчику — простой бамбуковой конструкции, из которой стекала тонкая струя воды. Чонгук первым взял кусочек ароматного мыла, начал неспешно намыливать ладони.       — Получается, и наши пациенты ели зараженное мясо?.. — осторожно спросила Ынсу, следя за его движениями.       — Кто знает... Возможно. Но мы не можем утверждать, пока не найдем источник. Ни один из них не помнит, чтобы ел плохо обработанное мясо — все это отрицают, называют выдумками, — пожал плечами он. — К тому же, ты же сама видишь, что болезнь у каждого протекает по-разному. У одних — бурно, у других — вяло. Симптомы перекликаются то с лихорадкой, то с простым переутомлением. Затем она чуть тише, почти шепотом, произнесла:       — Но почему тогда молодые почти не болеют? Или не попадают к нам? Чонгук на мгновение остановился. Вода стекала с его запястий обратно в фонтанчик.       — Об этом тоже спорят, — кивнул он. — У китайцев есть версия: дело в крови. Якобы у молодых кровь "сильнее" — текучая, быстрая. А у пожилых — густая, медлительная. Болезнь за это цепляется. Ну, или же дело в привычках, в иммунитете. Никто пока точно не знает. И это тревожит сильнее всего. Девушка на какой-то момент удивленно заламывает брови, а затем тихо проговаривает:       — Я слышала от одной старой лекарки в горах, когда мы с отцом ездили недавно за травами... Она говорила, что Хэру боится "огня внутри". Что у молодых пылает душа, и пока этот огонь жив — болезнь их не трогает. Чонгук чуть усмехнулся, но без насмешки:       — Похоже на суеверие.       — Может быть, — слабо улыбнулась она. — Но знаете... люди говорят, что Хэру — это не просто болезнь. Что она — дух, блуждающий среди смертных, и она не трогает тех, кто еще не согрешил по-настоящему. Он посмотрел на нее с удивлением:       — Это уже звучит как легенда.       — Да, — кивнула она слегка восторженно, будто обожала все, что было связано со сказками и придуманными рассказами. — Местные стали веровать в то, что Хэру карает за вину, за неправду, за тайный грех. Что болезнь ищет тех, кто долго носит что-то гнилое внутри. Поэтому и старики болеют чаще: слишком многое успели совершить, в отличие от молодых. Чонгук ничего не ответил. Он опустил руки в прохладную воду, смывая мыло. В его взгляде сквозила усталость — не телесная, а внутренняя. Он не верил в сказки. Но знал, как много они значат для тех, кому не остается ничего, кроме веры. Когда пришел чиновник Ки Бом и устроил показное собрание, на котором "успокоил" жителей, все вздохнули... но не все поверили. Люди начали говорить всякое, и появились новые суеверия и даже приметы. В поселении стали сплетничать: "Смотри, и этот — старик... и та женщина — тоже. Почему не дети? Почему не молодые?" Людям, будто, хотелось верить, словно сама болезнь выбирала. Люди заметили, что Хэру не передается напрямую. Она не действует, как простая зараза. Она приходит по своей воли к человеку... будто выбирает.       — Но ведь в Китайской Империи должны были выявить хоть какую-то схожесть между больными? — вдруг спросила Ынсу, и в ее голосе впервые мелькнула нетерпеливость. — Иначе как вы вообще понимаете, что это Хэру, а не обычная лихорадка? Чонгук на мгновение задумывается, а затем отвечает:       — Да, Китай строго сетовал следовать их выявленным характеристикам: головные боли, отсутствие аппетита, странный оттенок кожи — от желтоватого до синеватого... Также упоминаются слуховые галлюцинации и резкие вспышки боли в разных частях тела. Болезнь хаотична. Может ударить в мозг — и человек умрет за сутки. А может тянуться на протяжении долгого периода, оставляя больного на грани, — парень тщательно вытирает руки, пока девушка мылит свои.       — И это все?.. — уточнила Ынсу, продолжая тереть руки до покраснения.       — Нет, — добавил Чонгук. — Самое важное, по их словам — это кровавый кашель и носовое кровотечение. Частое, обильное. Без этих симптомов, говорят, они бы и не смогли отличить Хэру от прочих хворей. Мыло выскользнуло у нее из рук и с глухим звуком упало в воду. Она будто бы не заметила этого — только подняла голову и побледнела:       — Но... у нас ни у одного пациента не было крови из носа.       — Вот это и странно... Кровь из носа, по словам ученых, — обязательный симптом, — пробормотал Чонгук, снова глядя в воду. — А ее нет. Зато есть кашель. Об этом я и сообщу в столице, как только снова туда поеду. Пусть передадут дальше — в Великую Китайскую Империю.       — У Господина Пак была кровь из носа, — хочется ей сказать, но она тушит этот запал внутри себя. Это глупо — относить молодого Господина в эту категорию. Он чувствовал себя хорошо, ни на что не жаловался, а кровь могла быть признаком переутомления. Он же моложе, чем те, кто сейчас лежит с Хэру. И семья у него уважаемая, и питается он, должно быть, лучше многих... Не может быть. Просто не может.       — Господин Чон... — робко подала она голос, все еще не глядя в глаза. — Когда... молодой Господин Пак в последний раз был у нас... он же жаловался на здоровье? Она подбирала слова с осторожностью, словно боялась задеть что-то внутри лекаря. Но на лице Чонгука всё равно промелькнула тень. Он повесил полотенце обратно на деревянный крючок, задержав руки чуть дольше, чем нужно — будто пытаясь отсрочить момент ответа. Ынсу поспешно выхватила мыло из воды и положила на место, приступив тщательно мыть свои руки в воде. Ее движения были резкими и какими-то неловкими.       — Простите, мне не стоило спрашивать. Я ни в чем его не подозреваю, просто банальный интерес, и...       — У него были явные признаки истощения и застоя крови в организме. Так сказал Господин Ким после проведения небольшого обследования, — наконец он поворачивается лицом к ней, но взгляд выдает его напряжение. — Только не говори, что думаешь, что он болен чем-то серьезней. Он не хотел произносить "Хэру" в отношении Пак Чимина. Почему-то не позволял и не поворачивался собственный язык. Ему было... неприятно даже думать о таком. Как-то волнительно и тревожно одновременно, будто если Чонгук сейчас скажет это вслух, то так и произойдет.       — Чимин молодой, — слишком резко вырвалось у него изо рта, будто он потерял счет времени и кинулся защищать чужое имя перед другими людьми, забывшись и назвав его неофициально. — Он здоров. Он крепкий. Даже если и подхватит лихорадку — справится. У них в семье еда только высшего качества. Все свежее. Все проверенное. Было неясно, кого он в этот момент пытался убедить — Ынсу или самого себя. Его защитная реакция проявилась так резко и явно, что девушка невольно удивилась. Но сам Чонгук, похоже, этого даже не заметил.       — Это не защищает его от того, что он может быть заражен, — вдруг сказал третий голос. Ынсу вздрагивает. Они оба — она и Чонгук — обернулись к Тэхёну.       — У тебя поразительная способность появляться будто из-под земли — тихо и незаметно, — пробормотал Чонгук, потирая висок. Затем вновь обернулся к Ынсу: — Не делай поспешных выводов, хорошо?       — Да, Господин Чон, — она поспешно вытерла руки, низко поклонилась и быстро вышла. Оставаться и становиться свидетельницей надвигающейся ссоры ей совсем не хотелось.       — Так что, — Тэхён остался стоять, сложив руки на груди. — Наш жемчужный принц болен Хэру?       — Прекрати, — обернулся Чонгук. — Это не смешно. Тэхён перестает лукаво улыбаться и отвечает чуть серьезней:       — Знаешь, а меня уже начинает немного раздражать твоя позиция по отношению к этому парню. Посуди сам: мы — лекари. Наблюдаем, делаем выводы. Я, например, думаю, что у него вполне может быть нечто... неизлечимое. В последний раз, когда я его видел, он правда выглядел неважно, едва на ногах стоял.       — Ты не наблюдаешь. Ты судишь, — резко бросил Чонгук. — И, похоже, тебе это даже нравится. Ким прищуривается:       — О, да. Какой же ты теперь благородный. Или ты просто защищаешь его, потому что он правда тебе нравится? — кажется, в его голосе звучит искреннее удивление. — Только не как товарищ — а... по-другому. Чонгук делает шаг чуть ближе и говорит тихо:       — Я защищаю его, потому что ты забыл, что значит быть человеком. Не пойму, что с тобой стало с тех пор, как мы сюда попали... Почему ты так на него взъелся? Забудь про Чисо — пора идти дальше. Он был подлецом, да, но это уже в прошлом. И...       — Мне не нужно читать нотации, Чонгук! — резко и громко останавливает его Тэхён. Выражение его лица вмиг приобретает оттенки истерики, будто он вот-вот даст трещину в своем привычном издевательском тоне и искренне расплачется. — Они все одинаковые — "сынки чиновников". Изначально кажется, что он тебя любит, а потом ты ему просто не будешь нужен... У Чимина могут быть десятки, а то и сотни партнеров, а он строит из себя "неженку" неприкаянную, словно его никто и никогда пальцем не трогал, как девку при дворе. Посмотри на всю эту богатую молодежь — открой глаза. У них нет понятий о любви, о чувствах... Неужели ты не понимаешь, и вправду веришь, что он другой? Чонгук на миг замирает, поджав губы, в удивлении глядя на своего лучшего друга. Тэхён тоже резко осекается, его взгляд метается, перебегая по глазам лекаря. Чон знал эту сторону Кима — но видел ее так редко после того случая, что почти успел забыть: Тэхён способен быть таким. Искренним, переживающим, очень ранимым и боязливым мальчиком. Он сломался настолько сильно, что взрастил вокруг себя огромный защитный панцирь, и в какой-то момент просто... перестал доверять. А теперь, казалось, он пытается уберечь от боли и Чонгука. По-своему. Грубо. Но всё же — по-своему.       — Это ты не понимаешь, — тихо сказал Чон, но голос его звучал тверже, чем прежде. Он знал: в этом случае забота Тэхёна уже ничего не меняет. — Мне все равно, кто у него есть, чего он хочет и что ему чуждо. Мы здесь, чтобы лечить. А ты будто... Речь он не договаривает, и плечи его опускаются. Чонгук слабо вертит головой, не в силах сказать что-то грубое по отношению к Киму. Тэхён усмехается, но его губы предательски дрожат:       — Всегда был таким: весь — в жалости. А знаешь, что бывает с теми, кто жалеет слишком сильно? Чонгук подходит к нему вплотную, заглядывая прямиком в глаза и шепчет:       — Лучше быть тем, кто жалеет и просто выполняет свою работу, чем тем, кто холодно смеется над чужой болью. И я... я не испытываю к нему ничего больше, чем просто долг врача. Чон не дожидался ответа. Прошел мимо, слегка задел плечом Тэхёна. Тот остался стоять — без привычной усмешки, будто что-то внутри него треснуло от этих слов.       — Когда тебе будет больно — не смей просить моей поддержки, — кричит ему Ким вдогонку. Чонгук шёл быстро, будто спасаясь бегством от самого разговора. Он сжал кулаки. Нет, Чимин не такой. Он не как они. Он другой. Он... Но что он знает о нем на самом деле? Лекарь замедлил шаг у выхода. Там сидели больные, ждущие своей очереди. Он вообще ничего о нем не знает. Ни признаний, ни откровений, ни той самой тайны, что могла бы связать их больше, чем просто врач и пациент.       — Доктор? — позвала одна из женщин. Все смотрели на него. Он стоял посреди коридора, будто забыл, зачем сюда пришел.              — Да... — ответил он слегка задумчиво, будто пытаясь собраться с мыслями.

***

Чимин находит маму в беседке в глубине летнего сада. Его привела туда одна из служанок. Он поправляет на себе ханбок — бело-голубой, с тонкой вышивкой на вороте, — и, помедлив, присаживается перед ней за круглый деревянный столик с миниатюрной вазой, украшенной ручной росписью.       — Мама? — мягко приподнимает бровь Пак, заметив, как она медлит, не решаясь начать разговор. Сумин поднимает на сына взгляд, с такой непомерной тоской и грустью, будто она вот-вот заплачет.       — Сынок, — ее голос слегка дрожит. Она вытягивает руку на стол, раскрывая ладонь. Чимин смотрит на нее настороженно, но все же укладывает свою руку в ее.       — Мам, ты меня пугаешь, — с натянутой улыбкой говорит он, но тут же хмурится. — Что случилось? Самое страшное для него сейчас — это узнать какую-то жуткую правду, которую слышать он в глубине души своей и хочет, и не хочет одновременно. Он боится услышать нечто, что не готов узнать. Что-то про отца, про сестер, про нее...       — Я знаю, что ты болен, — произносит она наконец. Чимин замирает. Глаза расширяются, а в ушах будто бы звенит.       — Я... что? — переспрашивает он, вцепившись взглядом в ее лицо. — Если тебе что-то приснилось, то, может, лучше...       — Не обманывай меня, Чимин, — она берет себя в руки, несмотря на появившуюся влагу в глазах, и строго чеканит своими накрашенными пухлыми губами: — Я носила тебя под своим сердцем, я чувствую. Пак слегка закатывает глаза и вынимает руку из ее:       — Ну вот, началось... Ты всегда все объясняешь этим. Шестое чувство, "материнская интуиция"... Ты уверена, что не придумала себе это? Он складывает руки на груди, смотря прямо в карие глаза напротив. Сумин хмурится, вытирает мокрые щеки от слез, шмыгает носом и всматривается в сына своим самым строгим взглядом.       — Не разговаривай так со своей матерью, юноша. Я... вижу по тебе. Чимин громко хмыкает:       — И что же ты видишь, Госпожа Пак? Руки-ноги целы, передвигаться могу, в крови не истекаю, ем и пью, сплю и дышу. Я жив и здоров.       — Перестань, Чимин, — она совсем перестает плакать, но глаза ее все равно радости не находят. — Я все знаю, замечаю твою бледность, худобу, и нездоровый цвет лица. Пак прищуривается подозрительно и пододвигается обратно ближе к столу:       — Ты говоришь не своими словами. Сумин замирает. Морщинки между бровями исчезают, будто стираются ветром, и она нервно облизывает губы.       — Тебе кто-то что-то сказал, — не спрашивает, а утверждает парень. — И кто же этот человек, сей вестник разума? Женщина отводит взгляд — туда, где под солнцем пестреют цветы: маки, ирисы, белоснежные камелии. Ее пальцы нервно теребят рукав своего красного ханбока.       — Мама? — возвращает ее к разговору Пак. — Мне самому его найти? Это не составит труда, отец быстро отдаст приказ разыскать того, кто про порядочную чету Пак грязь льет и слухи распространяет. Чимин никогда бы так не поступил. Он не из тех, кто использует свое положение ради выгоды. Но в случае с матерью такие слова могли подействовать — сыграть на ее страхе. Госпожа Пак резко поворачивает голову к сыну. На ее лице — и испуг, и решимость:       — Это слова Господина Чона — лекаря, что ужинал у нас. И я ему верю. Я знаю, что ты чуть не упал в больнице, знаю, что там другой лекарь успел тебя немного проверить, прежде чем ты по неизвестным причинам для всех сбежал и поклялся больше никогда не возвращаться в то место... Воздух в один миг резко сгустился, Чимину показалось, что новый вдох он сделать не может. А сердце предательски забилось чаще, предавая все до этого момента установки в голове своего хозяина. Вдруг так резко запахло дикими розами, что росли в этом саду — как в детстве, когда Чимин любил сидеть в беседке и долго рисовать. Чувства обострились и ветер даже будто погладил по щеке своими невидимыми руками. Переспрашивать глупо "кто?" не имеет никакого смысла. Да и отрицать очевидного тоже. Зачем он это сделал? Зачем пошел к ней? — лишь эти вопросы крутились в его голове. Мама сидела напротив, как всегда собранная и спокойная, но Пак чувствовал, как она теперь смотрит на него иначе. Не как прежде. Как будто с этого момента знала больше, чем он ей позволил. Чимин опустил взгляд и прижал ладони к коленям. Горели уши — то ли от стыда, то ли от злости. Он представлял, как Чонгук говорил — негромко, настойчиво, с той своей прямолинейной искренностью, которой Чимин не просил, не ждал и не хотел. Это было предательство. Или забота. Или что-то между. Он не знал, что с этим делать. И именно это было хуже всего. Он чувствовал, как стыд и злость борются внутри него — и не знал, на кого больше злиться: на себя, на мать или на того, кто решил сказать то, о чем Чимин еще сам не решился говорить.       — Ты уже рассказала об этом отцу? — подает тихий голос парень, так и не подняв головы.       — Нет, — мягко отозвалась Сумин. Она сразу заметила, как резко изменился сын. — Но скажи... почему ты не сообщил мне сам?       — Я... не хотел тебя тревожить, — прошептал он, делая короткую паузу. — Он не должен был... Это не его дело.       — Он пришел не как лекарь. А как человек. С добрыми намерениями. Он просто... хотел, чтобы я знала. Чтобы могла быть рядом с тобой в трудный момент. Чимин резко вскинул голову, будто отбросив невидимый груз:       — Я не просил его об этом. Я справляюсь и сам. Как умею. Он не имел права... рассказывать тебе. Это... это было мое. Сумин тяжело сглатывает, выдерживая недолгую паузу:       — Может быть. Но теперь это — и мое тоже. Потому что ты — мой сын. И ты не должен страдать один.       — Ты не понимаешь, мама, — он привалился грудной клеткой к столу, смотря на женщину с какой-то детской уязвимостью в глазах. — Ты видишь сейчас только болезнь во мне. А я... я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, как на больного. Сумин произносит с грустью, но твердостью, не терпящей споров:        — Я вижу сына. Уставшего, упрямого, но все равно моего. И мне больно не из-за болезни, а потому что ты отгородился. Даже от меня, — она замолкает на недолгое мгновение, а потом медленно протягивает руку и проводит пальцами по его волосам, осторожно, как в детстве: — Прошу тебя, — сказала она ласково. — Просто сходи в больницу. Я не прошу многого.       — Нет, я не хочу... — отвечает на выдохе Пак. — Я справлюсь. У меня ничего серьезного. Сумин кивнула, не убирая руки:       — Я никому не скажу. Даже отцу. Только... позволь хоть что-то сделать для тебя. Пройди хорошее обследование. Начни лечение. Деньги есть. Мы найдем, сколько нужно.       — Да не в деньгах дело, — резко вырвалось у него. — Я просто... не могу туда пойти. Не сейчас. Рука Сумин опустилась на стол, а глаза расширились от неожиданности. В голосе зазвучало изумление:       — Почему? Чимин незаметно прокусил щеку, и, откинувшись на спинку скамьи, чуть зажмурился. Вкус железа разлился по языку, остро напоминая о том, насколько он на пределе. Язык машинально скользнул по ранке — слабо щипящей, как будто тело пыталось перекричать разум. Он не станет объяснять матери, почему на самом деле не хочет туда идти. Просто не хочет — и всё. Из-за них всех. Он не хотел видеть никого. Ни Ынсу, ни пациентов, ни других местных врачей, ни Тэхёна, ни, тем более, Чонгука. Особенно Чонгука. Тот заслужил пощечину, и не одну, за то, что решился — нет, посмел — выговорить Госпоже Пак то, что Чимин сам до конца еще не смог признать.       — Чимин, тебя никто не заставляет туда возвращаться на работу, — Сумин снова нарушила тишину, истолковав молчание сына по-своему. — Просто пройди более детальное обследование, начни лечение... Тебе самому легче станет, сын. К тому же, ты как раз успеешь поправиться к свадьбе. Пак прикрывает глаза на короткий миг, тяжело сглотнув сухость во рту. Только бы не выдать, как перекосило лицо от ее слов. Внутри все дрожало, как перетянутая струна. Почему все вокруг него складывается так безобразно? Где он так оступился, что Будда решил отправить ему на путь его легкий столько препятствий? Болезнь, Чонгук, невеста эта... И ведь ни одна из этих проблем не отпускает. Каждая требует своего. Он знал, что болезнь прогрессирует. Не дурак. И понимал: сама не пройдет. Даже легкие недуги без лекарского вмешательства не исчезают, а этот — он уже не легкий. Его нужно лечить. Это пугает. Бессилие пугает. И еще эта свадьба. Пак понимает: даже если свадьба и состоится, то еще не скоро. У них с Мунбёль — негласная договоренность: встреча откладывается до начала осени, а сейчас — лишь разгар лета. Но она пообещала как-нибудь заехать до начала осени в гости к чете Пак — с родителями, разумеется, — чтобы, как она выразилась, "разыграть тоску по возлюбленному". Чимин, в общем-то, был не против: играть в чувства — не самое трудное дело. Целоваться и обниматься им все равно строго-настрого запрещено, остается лишь перекидываться многозначительными взглядами, чтобы родители уверовали в искреннюю влюбленность их детей. Но и этот фактор, тем не менее, оказывает на него какое-то неведомое волнение — все ли пройдет гладко, и поверит ли мать Мунбёль купленным шаманам, которые обязаны будут предсказать паре погибель, если они будут вместе? А вдруг родители Чимина все равно настоят на женитьбе? Отец является по большей части скептиком. Мать — вполне благоразумной. В их семье преобладает логика, а не вера. И именно она могла обернуться против него. Чонгук в этой запутанной цепочке рассуждений тоже занимает не самое последнее место. Он бесил. Точнее, не он — сам факт, что он засел в голове. Насильно и навязчиво. Днями и ночами. Чимин не хотел о нем думать. Он злился, что не может не думать. Все внутри тянуло к воспоминаниям, связанным с этим человеком — и именно это бесило сильнее всего. Это же просто человек. Просто Чонгук. Почему он... Пак правда не понимал. Бывало, что он по ночам вспоминал чужие глаза, улыбку, голос... Ощущение его теплого тела будто вообще впиталось в кожу рук Чимина еще в тот день, когда он его растирал. Эта упругая кожа, выступающие мышцы — всё вспоминалось с пугающей ясностью, словно он не просто касался его, а оставил в себе отпечаток. Неосознанный, неуместный, но — живой. Пальцы будто помнили, как двигались вдоль грудной клетки, как наткнулись на родинку под ключицей. Право слова, Чонгук всплывал в голове не образом, а ощущением. Он был иногда не только в мыслях, но и в запахе — в чём-то приятно-древесном. И чем сильнее Чимин пытался оттолкнуть эти образы, тем навязчивей они становились. Он злился. Злился на себя, на него, на то, что не может перестать думать. Это было нелепо. Невозможно. Необъяснимо. Никакой логики. Просто — он. Чимин хмурился, морщился, отводил взгляд даже от собственной тени, будто она могла его выдать. Но мысли не отпускали. Мысли предательски его ломили напополам.       — Малыш, ты в порядке? Ты покраснел... — голос матери всплыл где-то на границе восприятия, как зов издалека. Чимин искренне ненавидел эти воспоминания. Не за то, что они были — за то, что возвращались. Упрямо, мягко, с внутренней настойчивостью. Они не имели права быть такими живыми. Не имели права быть вообще.       — Чимин? — она коснулось его алой щеки. Это было неправильно. Всё — до последней детали. Он — Чонгук — был всего лишь лекарем, без будущего, которое хоть как-то могло бы пересечься с Чиминовым. А еще — он был мужчиной. Просто и бескомпромиссно. Эта грань казалась непреодолимой стеной. Не то чтобы Чимин не знал, что бывает между мужчинами — он знал. Но не с ним. Не с Чонгуком.       — Чимин?! — голос донесся будто сквозь толщу воды. — Лекаря! Скорее! Их "мы", как бы странно это не прозвучало, было невозможно не только по нормам общества — оно рушило саму структуру мира, к которому Чимин привык. Симбиоз, в котором один — тень, а другой — свет, но они не могут встретиться, не разрушив друг друга. Чимин — сын чиновника. Вырос в долге, в строгости, где часто чувства — это проявления слабости. А Чонгук... он, будто, жил по каким-то своим законам, теплым и простым, свободным, ни к чему не обременяющим. И Чимин боялся — не Чонгука, нет, — боялся того, как легко тот мог бы стать... чем-то неправильным. Привычкой. Частью. Именно поэтому Пак отталкивал. Злился. Прятался за молчанием и не хотел его видеть. Потому что если признать это — хоть на миг— всё остальное в его жизни начнет трещать по швам.

***

Открыв глаза, Чимин сначала почувствовал — и только потом увидел. В нос резко ударил запах трав — густой, терпкий, горьковатый. Он нахмурился, втянул воздух глубже: женьшень... полынь... пахнуть дома так не может. Потолок тоже был не родным. А еще... ему очень плохо. Всё ломит, будто кости в его теле переставили местами. Голова гудит, словно в ней поселилось целое осиное гнездо.       — Неудивительно, — раздался знакомый голос где-то сбоку. — У тебя сильная лихорадка. Пак слегка вздрагивает, узнав голос, и сухо спрашивает:       — Я что, сказал это вслух? Он все же решается — медленно скользит взглядом в сторону. На соседней койке сидит Чонгук, чуть сгорбившись, с опущенными плечами и ладонями, упершимися в кровать. Вид у него такой, будто он не спал несколько ночей подряд. В глазах — непривычная серьезность. И что-то похожее на тревогу. Чимин сглатывает — горло пересохшее — и отворачивается обратно к потолку.       — Что со мной? И почему я в больнице?       — Что с тобой? — Чонгук хмыкает, но без привычной насмешки. — С тобой все не очень, — голос его звучит сдержанно, но с каким-то подвохом — как будто в этих словах прячется еще какой-то смысл. — Твоя мама сказала, что ты потерял сознание. До этого — покраснел, перестал ее слышать. У тебя была высокая лихорадка, долго не сбивалась. Ты бредил. Шептал что-то, был весь мокрым. Пак смотрит упрямо на потолок, чувствуя, как его уши начинают гореть, но не от лихорадки, а со стыда. Он помнит, какие мысли посещали его перед тем, как он отключился. И главное то, что это исключительно больное подсознание вызвало подобные мысли. Да. Именно так.       — Что я говорил? — неуверенно интересуется сухим голосом Чимин.       — Без понятия. Что-то про "мы" и "не можем", — сухо отзывается Чонгук. Ни тени насмешки, ни сочувствия. Просто констатация. Чимину хочется исчезнуть. С головой уйти под тонкое покрывало и не выходить. К слову, он укрыт этим самым покрывалом, а на теле — ничего, кроме светлых льняных штанов. Верх оголён. И теперь он это ощущает особенно остро. Он бросает короткий взгляд в сторону — на лице Чонгука что-то мелькнуло.       — Я, если что, позволил себе тебя раздеть и натереть, — говорит тот, скрестив руки на груди. — Не обессудь. Ты горел, как костер. Если бы не предпринятые меры — мог бы смело расплавиться. Он произносит это спокойно, даже буднично, но глаза... глаза не отрываются от лица Чимина. И в этом взгляде — всё: и забота, и тревога, и что-то еще. То, чего Чимин боится замечать. Щеки Чимина вспыхивают с новой силой, он хмурится и поворачивает голову в сторону парня:       — Где родители..?       — Тебя привезли на повозке, — спокойно отвечает Чонгук. — Они были здесь, сидели возле тебя, пока совсем не стемнело. Ты так и не пришел в сознание, и я посоветовал им отправиться домой. Сказал, что останусь рядом, пока ты не очнешься. Чимин тихо фыркает, отводя взгляд.       — Как благородно, — язвит он, с трудом сдерживая усталость и раздражение. — Можешь уходить. Я очнулся. Ответа сразу не следует. Только тихий, будто себе под нос, хмык. Чонгук не двигается с места — так и сидит, скрестив руки, в полумраке, где колеблющийся свет масляной лампы отбрасывает тени на его лицо, придавая ему почти дерзкое, непроницаемо спокойное выражение.       — Что ж, очнулся, — наконец произносит он. — Но вот встать ты все равно не сможешь — тело еще горячее, чем должно быть, — медленно проговаривает он, изучая Чимина взглядом, в котором уже нет иронии. Только что-то непонятное. Тяжелое. Чимин отворачивается снова, будто этот взгляд — осязаемый. Его раздражает собственное сердце, которое предательски начинает колотиться быстрее. Он чувствует: в груди неприятно жарко.       — Тебя нужно лечить, Чимин, — говорит он с нажимом. — Не слушаешь людей вокруг, так послушай свое тело: ты не из дерева сделан, ты не выдержишь на ногах, если и дальше будешь противиться.       — Что именно со мной? — сухо спрашивает Чимин.       — Пока подозреваем сильный застой крови. Но точную причину нужно выяснять, — Голос Чонгука становится деловым, четким. — Сейчас главное — сбить жар. Ты даже сидеть пока не можешь. Завтра начнем лечение. И без всяких "нет". Твой отец уже в курсе. Он дал свое распоряжение.       — Какая прелесть, — вырывается у Пака. — Мало того, что сейчас и отец в курсе, так ты до этого пошел и нагло рассказал все моей матери, — Чимин сжимает руками края одеяла. — Не хочешь за это извиниться?       — Нет, — отвечает Чонгук без колебаний. Пак прыскает смехом. Вот так — нагло. Чимин поворачивается к нему, не веря в услышанное.       — Ты издеваешься?       — Господин Пак, — останавливает его тираду Чон строгим голосом. — Я никогда не буду за это раскаиваться перед тобой. Я сделал то, что посчитал нужным, и повернув время вспять, поступил бы точно также. Я до сих пор не пойму мотива твоих поступков — вроде уже немаленький мальчик, а ведешь себя совсем не по-взрослому. Чимин застывает, как от пощечины. Его глаза медленно поднимаются на Чонгука — и в них сначала сверкает обида, почти детская, затем — злость, а за ней... что-то еще. Глухое, и дрожащее.       — Не тебе судить, как я себя веду, — выдыхает он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но в нем — трещины. — Ты забываешь, кто перед тобой, — ему не свойственно напоминать о собственном положении. Но сейчас что-то внутри сжимается от осознания, что именно Чонгук — тот, кто его отчитывает. И это ранит куда глубже, чем он ожидал.       — Я прекрасно помню, — тихо, но с нажимом отзывается Чонгук. — Передо мной человек. Не титул. Не фамилия. Не чей-то сын. А ты. И именно ты ведешь себя как ребенок, пугаясь непонятно чего. Это я даже не говорю о том, как ты глупо убежал после того обследования... Пальцы впиваются в легкое одеяло. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно даже снаружи. Чимин еще никогда не испытывал одновременно и стыд за свои действия, и злость, и какое-то незримое желание. Все эти дни он так хотел ему что-то сказать, что-то, что сорвалось с его души. Но в миг растерял весь пыл. И, быть может, так на нем сказывается болезнь? Чимин отводит взгляд, резко, будто глаза Чонгука выжигают ему кожу. Он чувствует, как натянута кожа на лице, как дрожит дыхание. Всё внутри стонет от напряжения, но снаружи — ни звука. Только стиснутые зубы и глухая тишина между ними.       — Ты ничего не знаешь, — выдыхает он, и голос звучит почти спокойно. Почти. — Ни обо мне, ни о том, что я... Он обрывает себя. Последнее слово так и не срывается с языка.       — Нет, — неожиданно мягко отвечает Чонгук. — Не знаю. Но я хочу. Лекарь медленно встает и подходит к пациенту. Останавливается, не дотрагиваясь, не нарушая границы — но Чимин все равно чувствует его рядом, всем телом, как жар от очага.       — Я не прошу ничего. Не требую. Просто... будь честен. Хотя бы с собой. Эти слова — как удар под дых. Их можно трактовать по-разному — так кажется Паку. Но в тусклом свете от лампы, когда вокруг на улице уже давно темнота, его голос звучит так необычно. Заставляя что-то дрогнуть внутри. Глаза Чимина блестят — от жара или чего-то другого, от того, что душит изнутри. Но он только шепчет:       — Я не могу. И снова непонятно: на что именно он дает этот ответ. Чонгук не требует пояснений. Он просто кивает. Без осуждения — с пониманием. Но взгляд его все еще не отпускает: в нем нет ни горечи, ни злости — только тишина и спокойная настойчивость. Он осторожно кладет ладонь на лоб Чимина. Тот невольно выдыхает, губы приоткрываются — будто наконец разрешено просто дышать. Он закрывает глаза, отдавшись спасительной прохладе.       — Ты снова горишь, — говорит Чонгук тихо.       — Знаю, — едва слышно отвечает Чимин.