Огненные цветы разорвут чернильные небеса

Пойдём со мной на пристани смотреть, 

как тонет убаюканная смерть,

 стремясь ко дну меж лотосов и ряски, 

как будто кровь горячая (к беде!..) 

расходится кругами на воде, 

шелка одежд окрашивает красным.

https://t.me/hebuildscoffins — канал

Псевдоним — Ноа Шершевер.

Пристань Лотоса. Две недели спустя. Промозглый ветер, налетевший с горных вершин, пригнал снежные тучи. Свинцовым куполом они долго висели над Юньмэном, грозясь вот-вот рассыпаться снегом. Однако упрямой стихии не было до этого никакого дела. Она, забавляясь, качала упругие бутоны зимних лотосов, которые едва успели выкинуть свои стебли. Цветочное море волновалось, рассеивая по округе тонкий нежный аромат. Но он никак не мог перебить запах горьких лекарственных трав, что едким туманом повис в воздухе, заставляя сердце сжиматься от волнения и беспокойства. Спрыгнув с меча, Цзян Чэн быстрым шагом приблизился к дальним покоям, что отвели под лазарет. — Как он? — вместо приветствия спросил глава ордена.  У двери целитель о чём-то спорил со старейшиной. Они резко обернулись, будто их застали за шпионажем. — Только проснулся, — ответил дедушка Юй, плотнее кутаясь в тёплый халат.  Лекарь скорбно поджал губы: — Глава ордена… на вашем месте я бы написал его брату. Состояние второго молодого господина весьма критично. Цзян Чэн вскинул на него тяжелый взгляд, и тот замолчал. В наступившей тишине был слышен лёгкий перезвон колокольчиков ясности, что доносился с Тренировочного поля.  — А-Чэн, — начал было старейшина, но мужчина закрыл глаза и покачал головой.  — Пилюли и отвары дают лишь временный эффект. Тело юноши не выдерживает, его ядро… — Цуй Фан запнулся, понуро вздохнув. — Мы пытались использовать те же методы, какими обычно лечим адептов, но это не возымело никакого эффекта. Он слишком истощён физически. Цзян Чэн молчал. Он сверлил взглядом дверь в покои, не в силах её открыть. — Глава ордена, вы и сами прекрасно понимаете, что каждый следующий приступ может стать последним. Его сердечная мышца сокращается хаотично. Разрыв лёгкого повлёк за собой нарушение работы дыхательной системы, а рёбра и прочие кости… — Он заклинатель, — упрямо твердил Цзян Чэн. — Какие-то ранения не могут стать причиной… Причиной чего? Мужчина не смог произнести это вслух. Слишком тяжела была мысль о потере. Разве может он так просто расстаться с человеком, за которого так долго боролся? Ножом по сердцу резануло сожаление – он не защитил единственного, который был ему дорог. — Вы заблуждаетесь, считая меня волшебником, — лекарь ордена устало потер лоб. — Моя задача… — Твоя задача на ноги его поставить, чёрт возьми!  Мужчина не мог больше держать себя в руках. Он резко дёрнулся к Цуй Фану, намереваясь схватить того за грудки, но старейшина Юй ловко втиснулся между ними, отталкивая внука назад. — Всё верно. Второй молодой господин заклинатель. Обычный человек не пережил бы полученных травм.  — Уважаемый старейшина, у юноши нарушено течение ци в теле, — отчаялся повторять лекарь по девять раз на дню. — К тому же травмы, которые нанёс ему глава Наньяна, весьма серьёзные и зачастую несовместимы с жизнью. По-моему, он держится исключительно на силе своего упрямства. Другого объяснения у меня попросту нет!  — Так найди его! — прошипел Цзян Чэн, выглядывая из-за плеча дедушки. — Или тебе придётся искать себе новый орден! — Глава ордена, угомонись, — пихнул его локтём старейшина Юй, а затем повернулся к лекарю. — Сяо Цуй, юноша и раньше был слаб, но это не мешало ему использовать ядро и заклинания. Ты прекрасно знаешь, что груз вины – тяжелое бремя, способное сломить даже крепкое дерево. Быть может, у тебя есть способ… — Вы правы, старейшина, — лекарь поправил очки на носу и печально посмотрел на двери. — Мне доподлинно неизвестно, что пережил второй молодой господин, и о чём болит его душа. Но, быть может, появление главы ордена Лу помогло бы облегчить ситуацию? Но если это невозможно осуществить в ближайшее время, я бы рекомендовал погрузить юношу в лечебный сон, который смог бы разрешить конфликты в прошлом. Быть может, он хочет извиниться… — Вы ещё покаяться ему предложите! — не выдержал Цзян Чэн, аккуратненько отодвигая дедушку в сторону. Мужчина впился тяжёлым взглядом в Цуй Фана. — Я уже сказал тебе – нет! — Глава ордена, душевные терзания лишь усугубляют положение! — Ты всё ещё продолжаешь говорить?! — Цзян Чэн! — воскликнул старейшина, почувствовав, что мужчину несёт. — Мы все на взводе и обеспокоены. Держи себя в руках. Разумеется, это опасно. Но годы нервного напряжения, лишений и психологического давления, которые испытал Сяо Лу, не могли не повлечь за собой последствий. К тому же причиной повреждения ядра являются именно тяжёлые переживания, которые он замкнул в себе. — А учитывая, что долгое время часть воспоминаний и вовсе была искажена на фоне нервных потрясений, никто не может поручиться за результат. Но это лучше, чем молиться, отпаивая его настойками. Его кости срастутся, а раны затянутся, в этом вы можете быть уверены, иначе моя фамилия не Цуй! — лекарь поправил очки и продолжил. — Но что касается его души… Он долгие годы считал себя виновным за то, что произошло с орденом, и эти терзания преследуют его во время приступов. Неужели вы не видите, что ему нужно помочь? Поэтому я настоятельно прошу вас использовать этот отвар, чтобы молодой господин смог разобраться в себе. То, что произошло в Тайюане, лишь усугубило его состояние… — Свободен! — рявкнул Цзян Чэн. — Я позову, если будешь нужен. — …слушаюсь. — Лекарь поклонился и двинулся прочь. Несмотря на разногласия со своим главой, он искренне хотел помочь мальчишке. Ему было не привыкать служить такому человеку, как Цзян Чэн. В каком только состоянии Цуй Фан не видел своего главу, но таким растерянным и отчаянным впервые. За все эти полмесяца, что юноша семьи Лу провёл в Пристани Лотоса, лекарю не выдалось ни единого спокойного дня. В Тайюане Лу Чэнмэя реанимировали мощной обезболивающей пилюлей, но о том, чтобы провести операцию, не могло идти и речи. Когда глава ордена принёс его в Юньмэн, драгоценные часы уже были упущены, а состояние молодого господина оставляло желать лучшего. Однако мальчишка оказался весьма живучим и выносливым. Все болезненные процедуры, будь то переливание крови, перевязка ран или лечебный массаж, он стойко перенёс, не проронив при этом ни звука. Лишь бледный лоб покрывался бисером пота, и, чтобы не мешать лекарю работать, он до крови прикусывал губу, стараясь не сорваться на крик. Цуй Фан уже отчаялся найти причину, по которой бесконечное вливание ци в юношу не возымело никакого эффекта. Процедура напоминала наполнение бездонной бочки – энергия утекала из этого тела, словно вода сквозь пальцы. Как вдруг в очередном бреду с бледных губ молодого господина сорвалось «прости». Лекарь понял, что душевные раны Лу Чэнмэя серьёзнее, чем он мог предположить. В общих чертах картина конфликта была ему известна, поэтому Цуй Фан тут же стал настаивать на лечебном погружении в сон, вызывающем воспоминания. И это стало очередной причиной ссоры между ним и главой ордена. Трижды случался приступ, и трижды Пристань Лотоса думала, что юноша не доживёт до утра. Но Лу Чэнмэй вновь и вновь цеплялся за жизнь с таким отчаянием, что сама смерть вставала перед ним на колени.  Приступы начинались внезапно, резко поднимался жар, и юноше казалось, что глубоко в груди разгорался уголёк. Он тлел, постепенно превращаясь в полноценное пламя, в котором сгорала его реальность и мутился разум. Лу Чэнмэй уже не принадлежал себе. Он терял контроль над телом, которое билось в конвульсиях и агонии, сгорая в адском зареве. Юноша ощущал, как плавились его кости, как по венам текла настоящая лава, и так отчаянно хотелось закричать… Но он не мог.  Лу Чэнмэй пытался звать на помощь, старался удержаться, но горло перехватывало, а руки не слушались. Мышцы скручивало судорогами, сознание уплывало всё дальше и дальше назад в прошлое, и он понимал, что обречён. Юноша звал Цзян Чэна, но что отвечал ему мужчина, уже не слышал. Рассеянным взглядом водил по любимому лицу, но не видел его. Звал брата, дядю, дедушку…. ему вновь чудился резкий аромат благовоний поместья Чжэнчжоу, запах чая сорта «плачущих камелий» и бесконечное удушающее чувство безысходности. О, как тяжело было пробиться сквозь этот барьер боли и отчаяния!  Цзян Чэн забирался за спину мальчишки, фиксировал его голову, пока Цуй Фан вливал в него какие-то настойки. Они обматывали юношу ледяными простынями, чтобы он попросту не сгорел от жара.  А когда приступ отступал, Цзян Чэн не переставал с ним разговаривать, баюкая юношу в своих руках. И каждый раз лекарь Пристани Лотоса диву давался, когда после очередного кризиса он слышал слабое, едва различимое «Ваньинь». Этот мальчишка цеплялся за голос главы ордена, будто за веревку, выныривая из личного ада и вновь жадно хватая воздух, заставлял своё сердце биться ровно.  Что чувствовал в тот момент Цзян Чэн, господин лекарь не знал. Но то, как его глава каждую ночь сгребал в свои объятия Лу Чэнмэя, то, как он умолял его держаться и продолжал упрямо делиться с ним своей ци, невзирая на запреты и бесполезность этой процедуры, не могло оставить Цуй Фана равнодушным.  — А-Чэн, — старейшина Юй позвал внука.  — Молчи, — резко оборвал его мужчина. — Я не хочу ничего слышать. Только не от тебя. — А-Чэн, послушай меня, не упрямься. Глава ордена накрыл лицо ладонью и глубоко вздохнул.  — Ты не сможешь его  удержать, если пришло время. Я сейчас же  напишу Ханьвэю. Пусть шлёт к черту Совет с его запретами. Приступы случаются всё чаще, и я не знаю, сколько Мэй-эр ещё протянет. Цзян Чэн долго молчал.  Ветер тоскливо гонял по пирсу облетевшую листву, что цеплялась за расщелины в старых досках. Где-то вдали слышался печальный крик журавлей. В душе главы ордена что-то болезненно оборвалось. Рваным шёпотом мужчина, наконец, произнес: — Почему?.. Почему я непременно должен терять всех, кого люблю?..— Он уперся лбом в дверь, пытаясь выровнять дыхание. — Задыхаюсь…чёрт…не могу больше…дедушка, у отчаяния есть какой-нибудь предел?  Оттолкнувшись, глава ордена неожиданно оказался в крепких объятиях. С возрастом дедушка похудел. Некогда высокий заклинатель теперь был таким крошечным, что Цзян Чэн мог обнять его одной рукой. Но, несмотря на то, что Юй Дичжи был ниже внука почти на голову, именно он сейчас был опорой мужчине.  Старейшина Юй схватил в свои ладони красивое, но встревоженное лицо внука и строго произнес: — Если ты закончил, то я продолжу. Никто не сдается, А-Чэн. И в первую очередь не сдается Чэнмэй.  Цзян Чэн, немного успокоившись, кивнул. — Ты знаешь, как умер его дед? — отпустив мужчину, дедушка Юй поправил воротник на его верхнем халате. — Этот упрямец жизнь положил на создание своих порошков и механизмов. Он травил себя не раз и не два. Его печень была похожа на печень летнего гуся! Старейшина печально усмехнулся и посмотрел на заснеженные горы вдалеке. — Сколько раз мы с Кань Фэнем пытались его образумить, но это было бесполезно. Как вспомню, так зло берёт! А этого ребёнка он практически взрастил в своей мастерской! Не удивительно, что он столь слаб! — старейшина погрозил кулаком затянутому снежными тучами небу. — Ну что, старый проходимец, видишь, что ты натворил?! Как бы старец не храбрился, Цзян Чэн всё равно увидел в его глубоких глазах слёзы.   — Но ведь всё не напрасно, — тихо произнёс глава ордена. — Сколько жизней спасли его учения и оружие. Израсходовав свой гнев, старейшина тяжело выдохнул и вновь посмотрел на внука. — Ситуация не радужная, мой друг. Но у этого мальчишки такая тяга к жизни, что хочется преклонить колени, — старейшина Юй плотнее закутался в тёплый халат. А затем вдруг хитро посмотрел на закрытую дверь покоев. — Вот уж точно, мэй – долго тлеет, но не гаснет.   Цзян Чэн печально усмехнулся. — Если он выкарабкается, благодаря своему имени, я развешу талисманы с этим символом по всей Пристани Лотоса.  Старейшина Юй погладил главу ордена по щеке и тепло улыбнулся. — Это не понадобится. Ведь иероглиф, благодаря которому он выберется, это «Чэн». Так что не подведи его. Не впадай в уныние.  — Как я могу, — Цзян Чэн попытался улыбнуться, но вышло как-то криво. — Я понимаю тебя. На страдания близких всегда тяжело смотреть. Ты готов забрать их боль себе, но не можешь. Это их боль, — дедушка промокнул платком уголки глаз и выдохнул. — Я просто рад, что он такой же борец, как и ты. Это вселяет в моё сердце надежду. И самое главное, он не отступится во имя тебя, мальчик мой. В такие руки я готов тебя отдать.  Старейшина Юй похлопал внука по спине, подталкивая к двери. — Ну, иди. И помни, А-Чэн. Мы не сдаёмся. Никто из нас. Цуй Фан ночами напролёт ищет настойки, которые подошли бы Сяо Лу, будь к нему терпимее. Пока есть хоть крошечный шанс, пока его сердце бьётся – мы сделаем все возможное.  Глава ордена кивнул и, собравшись с духом, толкнул дверь.  В комнате пахло горькими настойками. Дрова в камине, потрескивая, жарко пылали, а кругом кана были расставлены дополнительные жаровни. Окна в покоях плотно завесили тёплыми покрывалами, чтобы исключить любой сквозняк. Лишь одно дальнее окно было открытым, чтобы юноша мог ориентироваться по времени.  Стандартный, небольшой столик, что стоял у кровати, совершенно не вмещал всех склянок и пиал, что приносил сюда Цуй Фан. По приказу лекаря его заменили широким железным столом, который обычно использовался для проведения операций. Лишь от одного его вида Цзян Чэну становилось дурно.  На углу кровати лежала приличная стопка исписанных свитков и различных чертежей. Подложив под спину несколько больших подушек, Лу Чэнмэй, полулежа, что-то сосредоточенно писал.  Услышав, как открывается дверь, он оторвался от своего занятия, а, увидев, кто пришёл, счастливо озарился: — Ваньинь. Его нежный голос был столь тихим, что Цзян Чэну шелест свитков казался громче. Сердце мужчины болезненно сжалось.  — Сколько можно работать! — начал ворчать глава ордена, едва переступив порог. — Пишет и пишет, пишет и пишет… У тебя уже чернила с рук не смываются! Возмущаться было легче. Привычно спрятавшись за своей строгостью, Цзян Чэн старался унять тревогу, что разъедала душу.  Отчитывая юношу, он присел у кровати и стал убирать окровавленные платки, которыми тот не смог попасть в ведро. Когда Лу Чэнмэй увидел, чем он занят, то жутко смутился. Он хотел наклониться, чтобы остановить мужчину, но Цзян Чэн, предвидев это, резко выпрямился. Он удержал заклинателя за плечи и не дал ему возможности сменить положение.  — Куда-то собрался?  — Не стоило. Мне… — Знаешь что! — мужчина легко коснулся его лба, растирая складку между бровей, что заломилась от долгой работы. — Когда ты меня выхаживал, я тебе и слова не сказал. Вот и ты рот закрой.  — Грубиян, — усмехнулся юноша и послушно отложил кисть. Цзян Чэн убрал с постели чернильницу и хотел вынуть из его рук незаконченный свиток, но юноша успел схватить его за край халата, предупреждая: — Чернила. Ещё сырые. — Не переживай, — мягко успокоил его глава ордена, коснувшись щеки. — Я всё высушу и уберу.  — Спасибо. — Должен будешь, — усмехнулся мужчина. Лу Чэнмэй растянул потрескавшиеся губы в улыбке, и на его щеках показались две неглубокие ямочки. — Какой вы меркантильный, глава ордена. — А ты думал, в сказку попал? Смочив в тёплой воде небольшое полотенце, Цзян Чэн присел к юноше на кровать. Он взял мальчишку за руку, поцеловал сбитые костяшки, прежде чем, поглядывая на него, стал аккуратно смывать с тонких пальцев чернила. — Любуешься мной? — спросил Лу Чэнмэй и лукаво подмигнул ему. Руки молодого господина мелко дрожали. Ослабевшие пальцы едва могли удерживать кисть, а некогда изящные символы теперь выходили ломкими, точно их создатель. — Любуюсь, — честно ответил мужчина. — Покажи мне, кто тут тобой не любуется. Даже сейчас выглядишь точно золотой ветер и яшмовая роса! — Ты боишься, — юноша склонил голову набок, внимательно вглядываясь в любимые черты лица, что хранили в себе беспокойство. — Боюсь, — честно признался Цзян Чэн и поднял на него взгляд. — Я по личным, эгоистичным соображениям совершенно не хочу тебя терять.  — Я буду оберегать тебя, — ласково произнёс юноша. — Стану осенним ветром, и буду всюду следовать за тобой.  — А можно что-то более реальное, — усмехнулся глава ордена, убирая полотенце. — Мне эти погодные явления на хуй не упали.  — Ну, тогда жди шторм, снимай штаны и выходи на крыльцо – сделаю тебе минет.  — Прекрасно, — сардонически протянул мужчина. — То есть мне ещё и календарик вести? Совсем обнаглел?! — Чуть-чуть, — прищурив глаз, ответил юноша, улыбаясь. — Смотрю, твоё остроумие на месте, — Цзян Чэн подал ему пиалу с горячим чаем и удобно устроился в ногах. — В таком случае, поднимайся с койки и начинай работать. Я с этими заседаниями Совета весь орден повесил на дедушку. А его методы решения вопросов меня в корне не устраивают.  — Вместо утренней тренировки все спят и кушают горячие булочки с начинкой?  — Вчера мы ходили ловить рыбу и охотиться на фазанов.  — И чем ты недоволен? — изумился юноша, залпом выпивая горький чай. Он уже настолько привык к вкусу всех эти трав и лекарств, что мог обойтись без мёда. — Тем, что, блять, всей Пристанью Лотоса! Включая псарню и прислугу! Это был, как он выразился, разгрузочный день. Загруженные они у меня, понимаешь? — Лу Чэнмэй улыбался, слушая его. — Я как вернулся –охренел. Никого нет. Дозорных нет. Всё настежь открыто. В Приёмной Зале записка: «скоро вернусь». Юноша хрипло рассмеялся и поморщился от боли в груди. — Не трясись! — предостерёг его мужчина. — Ты меня смешишь. — Вот уж действительно проблема. Выровняв дыхание, Лу Чэнмэй вдруг бросил взгляд на гору свитков, сваленных на столе, и задумался. Цзян Чэн аккуратно сложил уже готовые рукописи в подставку, а затем сдвинул пустые пиалы на один поднос и поставил его у двери. Он сам хозяйничал в покоях юноши, запретив сюда являться посторонним.  — Почему бы тебе не объяснить мне, а я всё запишу, — кивнув на чернильницу, предложил глава ордена. Цзян Чэн знал, сколько усилий требовалось оружейнику, чтобы сохранить все эти отчеты. Юноша лишь покачал головой. — Говорить тяжелее, чем писать, — как-то небрежно ответил Лу Чэнмэй и, чуть сузив свои прекрасные глаза, спросил. — И  неужели вам, глава ордена, больше заняться нечем? — Как это нечем? — мужчина разулся и аккуратно забрался к нему в кровать. — Я себе такого красавца урвал, думаешь, я хочу куда-то отсюда уходить и на что-то отвлекаться? Лу Чэнмэй аккуратно сполз с подушек на грудь Цзян Чэна и, невзирая на дискомфорт, что вспыхивал в теле при малейшем движении, закинул на него ногу. Глава ордена тут же стал рассеянно поглаживать горячую кожу на бедре юноши. Сломанные рёбра, сраставшиеся слишком медленно, причиняли сильный дискомфорт. Дышать было сложно, и периодически мучали невыносимые боли в сердце. Но стоило Лу Чэнмэю оказаться в тёплых, сильных руках Цзян Чэна, ему мгновенно становилось легче. Страх и боль отступали перед этим властным, решительным мужчиной. Как бы юноше хотелось слиться с ним, проникнуть в его душу и навсегда поселиться в сердце, чтобы оберегать его. Ведь он прекрасно знал, как порой бывает тяжело сражаться в одиночку. Быть щитом на страже своей семьи, ордена и провинции – это великая, благородная миссия Саньду шэншоу. Но когда на голову мужчины обрушивается шторм, ему также необходима опора и поддержка. — Я впервые вижу тебя таким подавленным, — потираясь кончиком носа о нос возлюбленного, прошептал юноша. — Я… всё в порядке, — Цзян Чэн поцеловал его в переносицу и улыбнулся. — Не бери в голову. Будь это возможным, глава ордена с готовностью забрал бы его страдания на себя. На худой конец, разделил бы эту муку пополам. Но уж никак ни это – беспомощно наблюдать со стороны, как угасает любимый. С тех пор как участились приступы, мужчина не мог сомкнуть глаз, опасаясь за жизнь Лу Чэнмэя. Он отказывался покидать его, боялся отпустить мальчишку даже во сне. Будто его душа должна была вот-вот слиться с ветром и унестись прочь, чтобы не слышать болезненный вой человека, у которого отняли самое дорогое.  Немного подумав, Цзян Чэн всё же спросил. — Почему ликорис? Почему символ вашего ордена эти проклятые цветы? — Почему спрашиваешь? — в голосе молодого господина слышалась лёгкая насмешка. Он уткнулся мужчине в шею, вдыхая такой родной аромат ветра и стали.  — Потому что они предвестники скорби. — Не будь столь суеверным, — ответил ему Лу Чэнмэй. — Иногда цветок – это просто цветок. — Я сейчас готов поверить даже в выброшенную кожуру граната. Юноша хрипло рассмеялся.  — Ржёт он, лежит! Смешно ему! — ворчал Цзян Чэн, отодвигая чёрную прядь с его бледного лба.  Они не виделись почти целый день. Глава ордена, отлучившись по делам, едва не сошёл с ума от беспокойства. Но Лу Чэнмэй, как и обещал, упрямо дожидался его. — Ликорис – цветок сентября, осеннего равноденствия. И пусть у него весьма печальный символизм: по легенде, он прорастает в подземном мире вдоль дороги, по которой проходят души умерших людей. Но у него есть ещё одно название – Небесный цветок. Именно так он упоминается в буддийских сутрах: «с неба падают ярко алые цветы, предвещая счастливые события». — Вот как, — задумчиво протянул Цзян Чэн. — По описанию походит на фейерверк. — Так и есть, — коснувшись губами его адамова яблока, выдохнул Лу Чэнмэй. — Ну и где мои счастливые события, мальчишка? — Если я выкарабкаюсь, я с лихвой тебе их обеспечу. — Когда ты выкарабкаешься, — с нажимом поправил его мужчина. — Тебе ясно? — Яснее ясного. — Вот и чудесно. Можешь приступать. — Можно я сначала немного посплю. Я так… так устал, Ваньинь. Цзян Чэн аккуратно устроил юношу на подушках и обнял так, чтобы не беспокоить его раны. Каким же хрупким и невесомым казался человек в его объятиях. Сейчас Лу Чэнмэй как никогда походил на видение. Юноша осунулся, бледная кожа казалась почти прозрачной,  а тонкие запястья Цзян Чэн легко мог обхватить двумя пальцами. Но что поразительно, этот коварный мальчишка ни на миг ни утратил своей красоты. Медовые глаза, точно два горных янтаря, по-прежнему ярко сияли при виде мужчины, вселяя надежду в сердце главы ордена.  — Просил же, — поглаживая по спине, мягко корил его Цзян Чэн. — Не нужно так много работать.  — Боюсь не успеть… — шёпотом отозвался Лу Чэнмэй. Тихий тон его голоса напомнил главе ордена шелест осенних листьев в роще, где он впервые встретил юношу. Мужчина резко втянул воздух и, широко распахнув глаза, уставился на огонь в камине. Сквозь сон Лу Чэнмэй ощутил, как Цзян Чэн стал медленно передавать ему свою ци. — М-м-м…так тепло, — промурчал молодой господин, сражаясь со сном. Он переплёл их пальцы между собой и больше не смог открыть глаза. — Не хочу засыпать. Во сне я не вижу тебя. Там… там так темно…так холодно. Горло Цзян Чэна сдавило спазмом. Он не мог представить, как долго можно бороться с собственным телом. Не знал, сколько ещё боли может выдержать мальчишка. Он мог лишь держать его в руках, жадно прижимая к себе, умоляя небеса не отнимать возлюбленного. В конце концов он прижался лбом ко лбу юноши, разбитый, сломленный и отчаянно прошептал: — Чэнмэй, держись. Я прошу тебя… Просто держись. Не оставляй меня. Ты же обещал… Голос соскочил, и мужчина, задохнувшись, почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Тревога, всё это время натягивавшая нервы, треснула, осколками присыпав его выдержку. В своей жизни Цзян Чэн пережил много боли и предательства. Он давно смирился с тем, что рано или поздно все покинут его. Был готов к пустому одиночеству и мраку тишины. Но он никак не ожидал, что в его жизнь вольётся такое чувство, как любовь. Причём любовь взаимная. Любовь яркая. И такая горькая, точно полынь… Но красивая, будто далёкие звёзды в ночном небе. Это пламя любви осветило его путь, даровав надежду на утешение, а теперь его хотят забрать... Забрать туда, откуда он прибыл. Тёмным небесам всегда не хватает огня… — Ты даже не представляешь, что помог обнаружить, — поглаживая перебинтованные запястья, продолжал говорить Цзян Чэн. Что угодно, лишь бы не тишина. — Сейчас Сичэнь с Ханьвэем работают над новым Сводом законов. Шуй Анжань устроил проверки легитимности владений и угодий. Творится чёрт знает что. Орден Куан Яна отдали в ведение небольшого ордена Данъян Ган*. Се Линь отбыл в Запретный город, вроде его вызвала тётушка. Чушь собачья! Он там спрятался. — Он всегда покровительствовал брату. Се-гэ, он… не тот, кто станет гнаться за пустой выгодой.  — Почему? — Потому что он ценит благородство и слово чести. Открытость брата, его политика, вызывали в нём восхищение.  — Кругом одни интриганы, сука, — усмехнулся Цзян Чэн. — Двойные шпионы, тройные дряни. —Таков мир власти, — юноша едва дёрнул уголками губ. — Нам ли этого не знать. — В любом случае, когда не станет титула Верховного, грянут большие перемены, и вся власть окончательно распределится между Советом кланов. Не будет этого алчного желания единолично править. Это большой успех, и это твоя заслуга. Хочу, чтобы ты увидел этот новый порядок и мир, который строится благодаря тебе. Чэнмэй, ты должен это увидеть. Ты должен жить.  — …я. Ваньинь, я так много должен тебе рассказать… — Все подождёт. Да плевать на всё! Думаешь, до меня не доходили слухи о Фейерверке из Кайфэна? Чэнмэй, я люблю тебя, а не то, что о тебе говорят. Для меня имеет значение лишь твоё слово, а не глас толпы. — Всем рот не заткнёшь. Это может плохо сказаться на ордене в будущем. — Пусть найдутся смертники, — крепче прижимая его к себе, ответил Цзян Чэн. — Что бы там ни было, я разделю с тобой. Да, я не могу пройти твой путь, но я могу протянуть тебе руку и отныне идти рядом. Не оставлю тебя. Поэтому прошу, борись. Ты очень нужен мне. Юноша смог лишь уткнуться пересохшими губами ему в губы: — ... пока смерть не разлучит нас – я бы тоже не хотел тебя отпускать. Даже если придется украсть это время. Одолжить…. Я согласен на всё.  — Вот и славно, зайчик, — выдохнул Цзян Чэн, нежно поглаживая его по щеке. — Набегался.  Лу Чэнмэй слабо усмехнулся куда-то ему в шею и, прежде чем силы окончательно оставили его, Цзян Чэн уловил едва различимое: — Ты больше не одинок... Глубокой ночью Пристань Лотоса накрыло снегопадом. Похожие на журавлиный пух хлопья снега мягко укрывали мир. Согревая в своих объятиях мальчишку, Цзян Чэн прислушивался к вою ветра снаружи, тихому треску дров в камине и хриплому дыханию Лу Чэнмэя. Он не мог уснуть, опасался, что может случиться очередной приступ. Но, похоже, что господин оружейник чувствовал себя стабильно и крепко спал, укутанный тёплыми волнах ци мужчины. То была одна из немногих спокойных ночей, что пережила Пристань Лотоса.  Глава ордена покинул резиденцию ещё до восхода солнца. Уходя, он невесомо погладил юношу по щеке, вкладывая в это мимолетное движение всю нежность, что теплилась в груди. — Дождись меня, ладно? — тихо прошептал ему на ушко Цзян Чэн и, склонившись ниже, легко коснулся губами горячих, немного шершавых губ. — Где бы ты ни был.