Огненные цветы разорвут чернильные небеса

рекомендую включить для атмосферы

🎶 Leave a Light On— Tom Walker

Когда второй молодой господин открыл глаза, в комнате было уже светло.  В камине догорали дрова, а где-то вдалеке он слышал четкий ритм ударов тренировочных мечей и смех детей, что играли в снежки. Прислушиваясь к звукам, юноша почувствовал, как его сердце наполняется покоем. В то тихое зимнее утро Пристань Лотоса была похожа на мифический снежный цветок — снегопад плотным покрывалом обнял каждый мостик, присыпав шапками даже бутоны цветов. Лу Чэнмэй задумчиво коснулся своих губ кончиками пальцем. Его Ваньинь снова ушёл с рассветом, но присутствие мужчины не покидало юношу ни на миг. Тяжело вздохнув, он аккуратно сел в кровати, привалился спиной к подушкам и, сосредоточившись, стал разгонять ци по телу. Но едва он успел стабилизировать дыхание, как в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. — Ну, как ты тут? — старейшина Юй вошёл боком, держа в руках поднос, заставленный горячей едой и многочисленными пиалами с настойками. — Цуй Фан сейчас доест и придет сменить повязки.  — Я в таком неоплатном долгу перед господином лекарем, — смущенно произнес юноша. — Ай, перестань. Ему было без тебя очень скучно, — отмахнулся дедушка. — Ну чем таким интересным он был тут занят? Ругался со своим главой и вправлял конечности на место? — Стабильность — залог долгой жизни. — Стабильность — залог ранней старости, сынок, — поправил его дедушка и присел на кровать. Он приложил узкую ладонь ко лбу Лу Чэнмэя и удовлетворенно кивнул. — Жара нет. Радуешь. — Сам удивлен, — растерянно произнёс заклинатель. — А Ваньинь он… — Помедитирует в обед. С его-то базой даже не думай о таких мелочах. — Всё же, вы должны запретить ему раздавать духовную энергию на протяжении всей ночи. Это чревато. — И он, конечно же, меня послушает, — закатил глаза старейшина. — Давай, поешь скорее, пока горячее.  Дедушка Юй дождался, пока юноша удобнее сядет и устроил поднос у него на коленях. Затем подкинул дров в камин, пошире распахнул занавески у окна, а после присел рядом у кровати, умиленно наблюдая, как заклинатель ест. — Есть какие-нибудь новости? — спросил Лу Чэнмэй и подул на кашу, прежде чем отправить ложку в рот. — Твой дядя настоящий гений! Шуй Анжань уже дважды терял лицо, пока работал над его делом, а-ха-ха-ха. — от души рассмеялся старейшина Юй. — Действительно, показатель, — усмехнулся Лу Чэнмэй, ощущая пустоту в груди.  — Черновик нового Свода Законов просто потрясает широтой мысли! Структура, распределение ресурсов между орденами, наиболее выгодные экономические союзы на основе дорожного налога с учетом особенностей провинции… — старейшина покачал головой. — Как жаль, что его сердце было отравлено обидами и злостью.  — Он не мог быть другим, — Лу Чэнмэй отставил кашу и, вздохнув, поднял на старейшину взгляд чистых золотых глаз. — Вы же знали дедушку. И прекрасно понимаете, каким строгим он был со своими сыновьями. Даже к первому внуку - Ханьвэю - он предъявлял завышенные требования. А меня баловал. Позволял заниматься тем, чем мне хотелось.  — Он чувствовал, к чему у вас способности. Помог раскрыть весь ваш потенциал. Чэнмэй, ты ведь умный мальчик и прекрасно знаешь, что без должной строгости не воспитать нужный характер. Тем более для будущего главы. Ты должен понимать это как никто другой.  — Позвольте не согласиться с вами, — покачал головой Лу Чэнмэй. — В своём страхе не преуспеть он был слишком жесток. Немного больше человечности и любви сделало бы его лишь сильнее. Чуть больше понимания не посеяло бы в его душе сомнений. Старейшина Юй лукаво улыбнулся и, глядя на юношу, спросил: — Мы ведь всё ещё говорим о Язэе, верно? Лу Чэнмэй так же хитро приподнял правый уголок губ. — А сами как думаете? Старейшина Юй неопределенно хмыкнул и пересел к нему на кровать. Он внимательно вгляделся в красивое лицо второго молодого господина, а затем стащил с его тарелки кусочек вяленой хурмы.  — И откуда тебе столько известно, мальчишка? Тебе-то было всего ничего, когда Цзян Чэн возглавил орден. — Слухами земля полнится, — пожал здоровым плечом Лу Чэнмэй и блеснул острым взором медовых глаз. — А думать и делать выводы меня учил ваш шиди.  Старейшина ещё долго его разглядывал, а затем, улыбнувшись, произнес: — Опасный ты человек, дитя мое.  — Не беспокойтесь, старейшина, я не допущу, чтобы какая-либо тень легла на безупречную репутацию вашего главы.  Дедушка рассмеялся и потрепал его по волосам.  — Ты, главное, сердце его береги, а с остальным он сам разберётся.  — Спасибо, — вдруг бледные щеки юноши охватило смущение. — Я… Дверь в покои вновь открылась, и им пришлось прерваться. Позевывая, пред господами заклинателями предстал лекарь ордена Юньмэн Цзян.  Судя по количеству кругов под его глазами, Лу Чэнмэй сразу сообразил, что Цуй Фан не сомкнул ночью глаз. — Господин Цуй, а вид-то у вас цветущий, — подколол мужчину разрумянившийся от горячего бульона Лу Чэнмэй. — Да-да, — согласился старейшина Юй и рассмеялся в голос. — Прям, как у призрачной невесты. Только лицо больно постное. Не вижу радости и блеска в глазах.  — Заткнитесь оба! Вымыв руки, лекарь держал их ладонями вверх. Он подошел к кровати и, нависнув скалой над юношей, недовольно произнес: — Дай мне перевязать тебя, и оставьте меня в покое! Ты со своим ядром поломанным меня уже достал! Этот состав тебе не помогает, этот не усваивается, этот бесполезен,… а тот, что нужен, приходится варить по несколько дней! Да на тебя одного нужна отдельная бригада лекарей! — Да-да, — поддакивал дедушка, подперев щеку кулаком. — Дорогой зять в обслуживании. Ну, а что ты хотел, Сяо Цуй? С таким чудесным характером, как у нашего главы, хоть кто-то на него позарился, спасибо и на этом.  — Вы ужасны, — от души рассмеялся Лу Чэнмэй и слегка нахмурился, когда ребра отозвались болью.   Цуй Фан закатил глаза и, схватив мальчишку за подбородок, внимательно уставился ему в лицо, отмечая малейшие изменения.  — Опять глава всю ночь передавал тебе ци?  — Мне кажется, он ко мне не равнодушен, — ответил Лу Чэнмэй  и старейшина громко расхохотался.  На самом деле, как только Цзян Чэн появился в Пристани Лотоса с юношей на руках, у многих адептов возникли подозрения. А когда он отказался покидать покои раненного, и старейшине пришлось уговорами и шантажом заставлять его вернутся к делам Совета — вопросов больше не осталось.  Разумеется, резиденцию ордена шокировал такой поворот событий. Кто бы мог предположить, что Цзян Ваньинь, Саньду шеншоу, глава одного из Великих орденов, у которого был определённый список требований к будущей супруге, выберет себе в спутники…мужчину. Да ещё и такого, за которым сомнительная слава тянулась длинным персиковым шлейфом. Явившаяся в Пристань Лотоса Лю Хуами быстро урегулировала этот щекотливый вопрос, напомнив особо говорливым, что бывает с теми, кто посмеет рассердить главу ордена Юньмэн Цзян. В основном же адепты с должным пониманием и уважением отнеслись к выбору своего главы. В конце концов, имя второго молодого господина Лу сейчас звучало громко. Юноша раскрыл довольно опасный заговор, который мог привести к суровому режиму. Храбрый молодой господин, который отчаянно боролся за справедливость и свой орден, не мог не вызвать трепет в сердцах, несмотря на то, что суд по его делу был в разгаре, и никто не гарантировал, что в итоге его не отправят на эшафот. А то, что он был искусным оружейником, упоминать не приходилось. Восторг Цзинь Лина, который носился с арбалетами и цианом* (прототип пистолета), был тому лучшим доказательством.  Оценив состояние молодого господина, Цуй Фан стал что-то подсыпать в пиалы, и по комнате расплылся терпкий, жгучий аромат. — Опять хотите усыпить меня? — осведомился юноша, сникнув. Ему совершенно не хотелось спать, а недописанный чертеж требовал обратить на себя внимание. — Терпи, — щелкнул юношу по лбу старейшина. — Когда поправишься, он тебя ещё отработать это заставит.  — Так себе мотивация, — подразнил лекаря Лу Чэнмэй, наслаждаясь тем, как тот сердится. — Я тебе сейчас устрою мотивацию! — Цуй Фан, гневно пыхтя, уже разматывал старые бинты, мягко снимая край, припекшийся к заживающей ране. — Я тебя не только отрабатывать заставлю, я тебя еще и свитки переписывать посажу. За последние семь лет! — Господин Цуй, я ведь довольно искусный оружейник. Грешно разбрасываться такими талантами… Их прервал легкий стук в дверь.   — Прошу прощения за вторжение, — раздался встревоженный глубокий голос. — Старейшина Юй, привратник, видимо, ожидал моего появления, я не… Дедушка Юй тут же сцапал его за воротник и втащил внутрь.  — Ну, наконец-то, эта реликтовая нечисть из Совета тебя отпустила. Не стой в проходе, не выпускай тепло. — Дагэ! — хрипло позвал  брата Лу Чэнмэй, едва разглядев гостя.   — Чэнмэй, — рвано выдохнул глава ордена, и в его  глазах тут же заблестели слезы. — Я… меня… я не… Совет приставил ко мне охрану, но как только… Прости меня, Чэнмэй, это так жалко звучит. Старейшина Юй мягко похлопал его по щеке, приводя в чувства.  — Извините, — как-то уклонившись от ответа, Лу Ханьвэй потупил взгляд. — Не могу сказать, что они меня отпустили. Поместье Чжэнчжоу разносят буквально по доскам. Я уже устал бороться с их паранойей. — Что они хотят там найти? — спросил Лу Чэнмэй, пытаясь разглядеть родное лицо из-за плеча лекаря. Юноша был так взволнован появлением брата, что начал ёрзать, стараясь сесть ровнее, дабы выглядеть получше. Цуй Фан лишь громко цыкнул на его попытки и уложил мальчишку обратно.   — Видимо, вчерашний день. — Лу Ханьвэй присел на стул, который ему любезно подвинул старейшина. Согласно этикету, молодой человек аккуратно уложил ножны Янью (меч) под него.   — Все настолько плохо? — старейшина Юй, помрачнев, присел рядом с ним.   — Все просто ужасно, уважаемый старейшина. Они берегов не видят, пытаясь выказать свою признательность, хотя их подписи давно стоят в черновике Свода Законов дяди. Лицемеры! Поливают его грязью, говорят, что он шантажом заставлял их ставить подписи. — Это чушь, — отозвался Лу Чэнмэй. — Они были заинтересованы в политике дяди и с большой охотой соглашались на его предложения.  — Я знаю, — кивнул Лу Ханьвэй. — Они придумывают небылицы, стараясь обелить себя. Когда их прижимаешь к стенке — они указывают на Чжо Лея. — Очень удобно, — мрачно усмехнулся старейшина Юй. — Мертвые не станут спорить. — Шуй Анжань принял непростое решение, и теперь всех допрашивает глава Лань с помощью техник ордена Гусу. Если бы не Цзэу-цзюнь, мне пришлось бы очень тяжело.  Лу Ханьвэй выглядел измождённым. Едва соскочив с меча, он тут же ринулся к брату, совершено не заботясь о том, как он выглядит. Да и, судя по всему, он нарушил какой-то запрет в отношении его нахождения. Что для такого человека, как Яньу шэншоу, было непросто. Как только Совет вынес первое решение в отношении Лу Язэя, главе ордена Лу пришлось непросто. Вместе с отколовшимся кланом дяди, ему досталось и осуждение, что черным флагом висело над его головой. Миру заклинателей оказалось все равно, кто был прав, а кто виноват. Им всегда был нужен тот, на кого можно указать, чтобы спрятать свои собственные грехи. Или позлорадствовать, что у них все более-менее гладко.  Но в этот раз долго скалить зубы не пришлось. На защиту молодого человека встали сразу несколько Великих орденов и сам господин секретарь, что было впервые на памяти Совета. Немало удивил тот факт, что орден Лейху Се так же вступился за Лу Ханьвэя, а после Се Линь был отозван в Запретный город.  Старейшина Юй опустил руку на плечо молодому главе и ободряюще сжал его. — Терпи, Ханьвэй, это только начало. Но ты со всем разберешься, я в тебя верю. К тому же, ты всегда можешь рассчитывать на лояльность Юньмэна.  — Благодарю, — глава ордена хотел встать и поклониться, но старейшина удержал его на месте.  — Не стоит. Мы уже уходим, а вам двоим нужно многое обсудить, — а затем наклонился и что-то прошептал молодому человеку на ухо. Глаза Лу Ханьвэя вмиг загорелись, а затем глава ордена нахмурился. И чем больше он слушал дедушку, тем задумчивее становился. — Я не закончил, — сердито наматывая тысячный километр бинта на тщедушного юношу, отозвался лекарь. Старейшина Юй подошел к нему, взял со стола ножницы и одним движением резко перерезал бинт. — Закончил. Идем. Цуй Фан как стоял с мазями в руках, так и замер. Он не успел осознать, что произошло, как уже шел под руку со своим старейшиной по мостикам снежной резиденции и слушал о том, как низко сегодня летают журавли. Оставшись наедине, братья  молчали.  Оба не знали, с чего начать. Но не потому, что испытывали смущение или сомнения. Просто то, что они хотели друг другу сказать, оказалось не таким простым и слишком тяжелым. Практически треть их жизни оказалась тайной, и раскрыть её теперь было слишком непросто.  — Дагэ… — А-Мэй… Раздалось одновременно в тишине покоев. Лу Ханьвэй улыбнулся и жестом позволил младшему говорить, но тот совершил немыслимую вещь. Он вдруг соскользнул кровати и рухнул на колени перед братом. — Чэнмэй! Молодой человек тут же ринулся вперед и перехватил его. — Что ты творишь, безумец!  — Дагэ, прости меня… Прости меня, пожалуйста, прости… — Силы небесные, вернись в кровать немедленно! — С места не сдвинусь, — упрямо произнес юноша, ощущая, как всё плывет перед глазами.  — Чэнмэй, пожалуйста, перестань, — Лу Ханьвэй стал гладить его по голове, прижимая к себе. Неужели ты не понимаешь, что ты единственный родной человек, который остался у меня? Как можно быть таким безрассудным! — Дагэ… — Давай, обопрись об меня. Помогу тебе подняться. Лу Ханьвэй, аккуратно придерживая юношу, наконец, уложил его в кровать.  Ощущать насколько тот похудел, было словно ножом по сердцу. — Ханьвэй, прости меня, я… я не знаю, как смотреть тебе в глаза.  Но и не смотреть вовсе — ещё хуже. — А-Мэй, ты в своем уме? — Лу Ханьвэй обеспокоенно коснулся его лба, испугавшись, что младший бредит, но жара не было. Он помог ему удобно устроиться и накрыл одеялом. — О чем ты говоришь?! Это мне впору вымаливать твоё прощение на коленях за все, что ты пережил. — Какая нелепица, — вдруг улыбнулся юноша и погладил старшего брата по щеке. Золотые глаза феникса Лу Ханвэя наполнились слезами, едва он ощутил тепло, исходившее от тонкой, изящной руки. — Я упустил… — он сжал кулаки в бессильной злобе на собственную никчемность. — Моя беспечность привела к катастрофическим последствиям. Лу Чэнмэй закрыл ему рот ладонью.  — Дагэ, помолчи.  — тяжело дыша произнес юноша. — Позволь мне…  Он вдруг резко втянул воздух и зашелся долгим, хрипящим кашлем. Лу Ханьвэй тут же приподнял его, чтоб он расправил плечи, выровняв положение. Затем аккуратно вытер кровь с его губ. — Помолчи, ладно? Если больно, не нужно ничего говорить, это… это не столь важно. Просто береги силы.  — Я… должен… — Лу Чэнмэй тяжело выдохнул и откинулся на подушки. — Дагэ, я  должен был… Кто-то из нас должен был умереть. Но я не хотел, чтобы он… я скорее бы убил себя, чем…  — А-Мэй, — Лу Ханьвэй прикрыл глаза пытаясь взять себя в руки. Его трясло, и он совершенно не мог справиться с эмоциями.  — Нет, дагэ, нет, — юноша наконец-то справился с приступом боли и, забрав у брата платок, вытер рот. — И дело даже не в том, что он… сделал, а то, что собирался.   — Не в том, что он сделал? — опешил Лу Ханьвэй. — Чэнмэй, он пленил тебя, едва не убил, а все эти годы ты прятался от него!  Лу Ханьвэя накрыла такая ярость, что трудно было описать. Он стиснул зубы и встал на ноги, пытаясь успокоиться.   — Я даже потеряю всякую совесть и позволю себе спросить: чтобы было в Чжэнчжоу, пока меня не было в Хэнани? Лу Чэнмэй глотнул воды и спокойно ответил: — Много всего. Если позволишь, я не хотел бы тебе рассказывать. Мне… слишком стыдно.  Лу Ханьвэй издал какой-то неясный звук, будто его под дых ударили и глубоко вздохнул. На самом деле молодой человек и не рассчитывал услышать что-то другое, но правда, сказанная братом подточила и без того хрупкую решимость. — Я узнал о планах дяди, — продолжил юноша. — Он хотел получить титул Верховного и устроить реформы в мире заклинателей. Узнал всю подноготную Чжо Лея, увидел всю мерзость, что творилась в борделях Се Линя, но… но не сделал ничего, и по моей вине умерла девушка. — Кто? — Ты, наверное, ее и не помнишь… — Лу Чэнмэй сник. Он долго молчал, низко опустив голову, и глава ордена увидел, как с кончика его носа скатилась слеза. — Была у главы Наньяна любимая наложница. Она… она покончила с собой.  Лу Ханьвэй забрал у него из рук чашу с водой и поставил её на стол.  — И каким образом ты мог бы ее спасти, будучи сам пленником? — глава ордена ободряюще сжал его здоровое плечо, —  Знаешь, в тот момент, когда я нашел тебя у Храма Предков с мечом у горла — это худший день в моей жизни. Я думал, что потерял тебя... Я правда думал, что если ты пойдешь с дядей, тебе будет спокойней. Что все эти жуткие сплетни, которые будто чума разлетелись по провинции, тебя не коснутся.  Я даже мысли не допустил о том, что это за человек… Так скажи мне, как я могу быть главой ордена, твоим дагэ, если я упустил такое.  — Ханьвэй, ты прекрасный глава и чудесный старший брат. Не вини себя. То, что произошло с дядей, он… я не должен…  не должен был уходить с ним, после того, как пропал арсенал. Но я действительно был растерян и сбит с толку. Я позволил себя обмануть, и это стало моей фатальной ошибкой.  — Тебе было шестнадцать, черт возьми! Как ты мог сравниться в силе с матерым заклинателем, да к тому еще и хитрым политиком? Ответственность, что лежала на твоих плечах была несоизмеримой. Я не должен был оставлять орден на тебя. Лу Чэнмэй покачал головой, утерев покрасневшие глаза. — Поверь, Ханьвэй, мы даже пешками не были в его игре. Эту партию дядя вёл давно. Ему нужно было лишь моё мастерство, а ты - чтобы не путался под ногами. Поэтому я был в поле зрения, а тебе он оставил орден. Что в глазах мира заклинателей, кстати, было весьма великодушным и благородным жестом. — Даже не могу представить, что говорили за нашими спинами, — покачал головой Лу Ханьвэй.   — За твой не говорили ничего, дагэ, — ответил ему юноша и откинулся на подушки, пытаясь выровнять дыхание. — За моей говорили многое. Дядя как мог, оберегал тебя от слухов, чтобы ты не заподозрил ничего. Он был щитом на страже твоей репутации и репутации ордена.  — Бессмыслица какая-то… — Отнюдь, — криво усмехнулся юноша. — Ему необходимо было доверие и восхищение от глав кланов и орденов, чтобы заполучить их голоса. Это был хороший ход. Рискованный, агрессивный и… гениальный. Он был потрясающим стратегом… Лу Чэнмэй замолчал, пытаясь справиться с шипами, что пронзали горло. Он тяжело вздохнул и продолжил. — Мы с ним оба страдаем тщеславием, дагэ. Если бы я хотел титул, мои методы вряд ли бы отличались моралью и нравственностью. Не могу его винить за это, но.... Мне больно… больно именно за то, что это был наш родной человек. Тот, кто учил нас держать меч и защищать свой дом. Тот, кто учил нас  быть мужчинами. Кто заботился о нас, когда мы болели, дагэ...   Голос дрогнул. Лу Чэнмэй больше не мог сдерживать слезы. Они крупными жемчужинами покатились по щекам, а утирать их не было сил. Он горько всхлипнул и едва не взвыл от скорби и боли, что разрывали сердце. — Я убил того, за чьей спиной был готов бросить вызов всему миру! Лу Ханьвэй судорожно вздохнул. А затем притянул к себе брата, крепко обнимая, и расплакался.  — Я…я убил дядю, — произнёс дрожащим шёпотом Лу Чэнмэй и сам ошалел. Он впервые произнес это вслух. И от этих звуков сдавило горло, а в груди было невыносимо тяжело. Вся та боль, что жила внутри вылилась наружу. — Я уб..бил д… дядю. Нашего дядю, Ханьвэй. Убил… убил… Лу Чэнмэя трясло. Он вновь и вновь повторял это, неосознанно пытаясь выдавить из груди всю ту агонию, что сжигала душу, терзала сердце и отравляла кровь — Ну и черт с ним, — всхлипнув, ответил ему Лу Ханьвэй, крепко прижимая младшего брата к себе. — Я благодарю небеса, что ты выжил. Слезы душили Лу Ханьвэя. Он так старался придать голосу уверенность и твердость, но он надломился… Главе ордена пришлось до крови прикусить губу, чтобы себя не выдать, но сдерживать рвущееся из груди отчаяние больше не было сил. Боль от предательства, чувство потери и сожаления настолько пробили дыру в его сердце, что на выдержку не осталось никакого ресурса, и Лу Ханьвэй сдался.   Что бы они сейчас не говорили друг другу, как бы не злились, но кровь помнит. Она скорбит. Она горит... В их сердцах вечно будет жить образ человека, что заботился о них, но сейчас они с ним прощались. Ведь для всего мира заклинателей Лу Язэй  — гениальный преступник, в какой-то степени поменявший устройство мира, и клеймо осуждения за его поступки нести этим молодым людям.  — Чэнмэй, все, что он совершил, просто немыслимо, — немного успокоившись, начал Лу Ханьвэй. — И если бы ты не остановил его, это привело бы к катастрофическим последствиям. Это касается не только политики. Что важнее для меня, это касается тебя. Останься ты под его гнетом, и мой самый страшный кошмар стал бы явью. Лу Чэнмэя мелко трясло от горя, и старший брат плотнее укутал его в одеяло, поглаживая по голове. — Ты сбежал от него не раз и не два, но насколько бы тебя еще хватило? Ты скрывался, терпел лишения, жил с постоянным чувством тревоги и опасности, но при этом не переставал создавать и помогать мне и ордену. Это безмерно тяжело. Нет нужды думать, что всё это было лишь приключением на выходные.  Нет, Чэнмэй! Это больно! Это страшно! Это была самая настоящая борьба. Скрытая, агрессивная партия, которая давила на твой разум и душу. Изматывающая борьба. И она была похлеще прямого и открытого столкновения.  Я не знаю, каким чудом ты выжил, учитывая то, каким ты был.  Лу Чэнмэй потупил взгляд, но руки затряслись.  — Да, он нас вырастил, — продолжал старший брат. — А после он же нас и уничтожил. И этого уже достаточно, чтобы сойти с ума. Поэтому я вдвойне тобой восхищаюсь. Ты противостоял ему эти долгие семь лет, ничем себя не выдав.  Чэнмэй, я просто не понимаю, как ты это смог. И почему ты не вернулся домой? Почему не обратился за помощью? — У нас был договор, — хриплым от слез голосом, ответил ему юноша. — Вернись я домой — и дома бы не стало. Я пытался защитить орден… наследие дедушки… Железная пагода слишком пострадала из-за меня и слухов... — Не из-за тебя, а из-за Язэя. — Что теперь уж… Ханьвэй, останься ты в тот раз в Хэнани, или уйди, поверь, ситуацию бы это не изменило. Дядя, он… он был сломан. Разумом я понимаю, что мы не причем, не стоит сожалеть, но… моё сердце… Оно болит. Я… — Вздохнул Лу Чэнмэй, растирая слезы по лицу. — Я не могу его ненавидеть. — Я тоже, — обреченно признался Лу Ханьвэй, свесив голову. — Его прах покоится в Чжэнчжоу. Я посчитал, что так будет спокойнее. Не стоит ему быть в одном храме с дедушкой.  — Отец был бы против, — тихо произнес Лу Чэнмэй и опустил взгляд. — Отец всегда просил нас, чтобы мы заботились о дяде. Он сказал, что кроме как на нас, ему не на кого опереться в этом мире. — Отец был бы против… — согласился глава ордена. — Он любил его. Но после всего, что он натворил, я не уверен, что следовало бы оставлять его с семьей.  Оба замолчали. — Знаешь, — вдруг произнес Лу Чэнмэй, слегка улыбнувшись. — Дедушка хотел, чтобы его дети стали великими. Лу Язэй сделал это за двоих.  — Ты издеваешься? — с тоской в голосе спросил Лу Ханьвэй. — Какое к черту величие, он семью разрушил.  Лу Чэнмэй улыбнулся и пожал плечом, утирая все ещё катившуюся слезу.  — Как там управляющий Фань? — Он… — начал было глава ордена, но осекся. — Ты действительно просил его молчать? — Да, — Лу Чэнмэй кивнул. — Не сердись на него. Не останови я его, он бы выдал тебе всю правду в ту же ночь, когда ты вернулся. — Почему? — с болью в сердце спросил молодой человек. — Почему, Чэнмэй? Неужели ты считал, что я не смогу защитить тебя или боялся моего осуждения? Разве я хоть когда-то выказал сомнение в тебе? — Дагэ, ты здесь вовсе не причем. Я ведь говорил уже — договор. Ты не должен был вмешиваться. Это было одним из условий сохранения ордена. Это было моим условием. К тому же мы не хотели, чтобы пострадал Фань Юшо.  — Мне тяжело это принять. Но знаешь… после того, как ты вернулся из цзянху, управляющий несколько раз пытался мне что-то сказать, но всё так быстро завертелось… — Не вини его. Он обычный человек, который стремился защитить своих детей. И под детьми я имею ввиду не только А-Шо. Ханьвэй, мы с тобой тоже его дети.  Лу Ханьвэй облизал пересохший губы и растер лицо руками:  — Даже не знаю, когда все пошло наперекосяк.  — Нет смысла это искать, дагэ. Все уже произошло, и нам нужно лишь это принять. Лу Ханьвэй вдруг усмехнулся и произнёс: — Говоришь, как старик. — Я и есть старик в теле юного красавца. — Ты поэтому лежишь-умираешь? — поддел его глава ордена, щелкнув по носу. — Это был удар ниже пояса. Молодец, господин, — Лу Чэнмэй лукаво сузил глаза. — Ты будешь очень страдать, когда я умру. Я стану призраком, и буду пронзать твою совесть, раз за разом, точно мечом. Мечом… Кстати, где Айдао? (меч Лу Язэя) — Там же, в Чжэнчжоу. Мне не к чему два меча, а тебе он без надобности. Но если вдруг… Забери его. Такой клинок не должен ржаветь в ножнах. — Ножны! — вдруг встрепенулся юноша. — Они бы при нём. Не переживай. Я проследил. — Хорошо… — тихо произнес он. — Так…ты уже вернул поместье под протекцию ордена? — спросил Лу Чэнмэй, внимательно разглядывая брата, который услышав вопрос, помрачнел лицом. — Отчасти. Адепты дяди… кто-то снял мантию, кто-то просто ушел в цзяхну, стыдясь глядеть мне в глаза. Но большинство вернулись в Железную пагоду. Я не позволил Совету допрашивать младших адептов, а те, кто был особо приближен к дяде…я не смог их спасти.  — Они бы казнили всех, не вмешайся ты. Не вини себя, — дотянувшись до руки брата, Лу Чэнмэй крепко её сжал. — Они выбрали свою судьбу в тот день, когда покинули Железную пагоду. — Не могу, — с болью в сердце произнес Лу Ханьвэй. — Это ещё не все. Клан синоби из Дунъяна совершил массовое самоубийство. — Что же… — печально произнес Лу Чэнмэй. — Они избавили тебя от проблем. Совет, поди, не доволен, что ты не обагрил руки их кровью.   — Там были дети, А-Мэй! — Лу Ханьвэй резко вскинул голову. — Боги… дети! Они-то в чем провинились!  — Мы не знаем, сколько бы людей погибло из-за этих детей в будущем, — спокойно возразил ему юноша. — Их  идеология была направлена на разрушение и смерть. Сколько детей погибло в Шияне? Сколько осталось без семей? Поступок дяди был благородным, я не спорю, но жизнь этих людей должна была прерваться еще десять лет назад, когда они покинули свою секту.  — Ты рассуждаешь слишком жестоко. — Жестоко? — сузив глаза, произнёс второй молодой господин. — Ханьвэй, к моему сожалению, я слишком поздно связал «доверенный отряд» дяди с тем, кем они являлись на самом деле. Я должен был догадаться, когда эти люди, словно тени, возвращались в поместье, а с их одежд капала кровь и пахло порохом и смертью. Дядя ловко пользовался услугами синоби, заметая следы своих преступлений. — Все это неправильно, — Лу Ханьвэй встал и стал мерить комнату шагами. — Неправильно и несправедливо. Это словно порочный круг.  — И кто-то должен был его разорвать, дагэ. Они это сделали сами. Что делает им честь.  Лу Ханьвэй надолго замолчал. Он нервно покусывал губы и старался не смотреть в глаза брату. Глава ордена не умел врать. А когда ему приходилось лгать, это выглядело столь неумело, что даже ребенок мог догадаться. Что говорить о человеке, с которым он рос. — Они подожгли резиденцию в Аньцзи, — наконец нашёл в себе силы заговорить Лу Ханьвэй. Он неуклюже попытался перевести тему. — Там были важные документы касательно дел дяди в Чжэцзяни. Лу Чэнмэй глубоко вздохнул и нахмурился, представляя, с чем пришлось столкнуться его брату. Говоря о пожаре, юноша чуть острее пригляделся к нему. Зная характер Лу Ханьвэя, он наверняка пытался спасти этих людей, рискуя собственной жизнью.   — Дядя не был настолько глупым, чтобы хранить документы на землю непосредственно в Аньцзи, — произнес Лу Чэнмэй, не отрывая взгляда от главы ордена. — В Хэнани их не нашлось.  — Значит, ты плохо искал. — категорично ответил ему юноша. — Они в Чжэнчжоу.  — Хорошо, я поищу ещё. — Ханьвэй? — Лу Чэнмэй позвал брата,  который старательно избегал его взгляда. — Я спас мальчика, — тут же выпалил он и выдохнул. Врать Лу Чэнмэю он не хотел. — … — В том пожаре. Я вынес ребенка.  — Он в порядке? — выражение лица Лу Чэнмэя стало холоднее льда.  — Да. Я успел вовремя. Он был на кухне. Забрался в глиняный горшок для капусты… Не знаю, каким чудом не задохнулся… — Ханьвэй, ты ведь… — Я ещё не дал ему имя, — Лу Ханьвэй растеряно потер лоб, продолжая. — Оказывается, у них не было имен и это сбивает с толку если честно. — Сколько ему лет? — Лу Чэнмэй пока не стал давить на молодого человека. — Пять.  Второй молодой господин кивнул и похлопал по кровати рядом с собой, приглашая брата сесть обратно. Когда тот подошел, он взял его за руку и вкрадчиво произнес: — Это опасно.  — Мальчик довольно талантлив. Я хочу помочь ему стать заклинателем и показать другую жизнь. — Дагэ, ты слышишь меня? Это опасно. — Риск есть, я согласен. Но это ребенок, Чэнмэй. Просто ребенок, которому не повезло родиться в семье фанатиков. Лу Чэнмэй долго смотрел ему в глаза, а потом погладил по щеке, успокаивая. — Мне остаётся лишь надеяться, что у него в сердце нет обиды на тебя или орден. Его воспитывали, как материал для заданий, он наверняка служил шпионом. Детей часто использую для этих целей. — Не хочу напрасных смертей, — покачал головой Лу Ханьвэй. — Никто не обязан нести грехи своих отцов.  Лу Чэнмэй замолчал, раздумывая, а затем произнес: — Когда я поправлюсь —  я заберу его. Он не должен оставаться в Кайфэне, это слишком рискованно. Хотя бы до того момента, пока не буду уверен, что у него в сердце мир, а не война.  Лу Ханьвэй обреченно вздохнул, покачав головой.  — Куда ты его заберешь, в пещеры под горой?  — Я мог бы жить в поместье дедушки.  — В Чжэнчжоу?! — глава ордена опешил, не в силах поверить в услышанное. — Ты уверен? Я совсем не против, но… — Почему нет, — склонив голову на бок, улыбнулся юноша. — В городе нужен наместник от заклинателей, да и тебе будет проще, я возьму под контроль западную часть провинции.   — Да, но… — неуверенно продолжил Лу Ханьвэй. — Разве тебе не будет тяжело? Молодой заклинатель, чей взгляд золотых глаз стал чуть холоднее, прямо посмотрел на старшего брата и уверенно произнес: — Это просто дом. Все демоны ушли. Так в чем же провинился сад? — Почему бы просто не вернутся в Кайфэн? — с робкой надеждой в голосе поинтересовался глава ордена.  Лу Чэнмэй покачал головой.  — Слишком много осуждения и внимания со стороны. Не хочу даже тень сомнения бросать на орден и его заклинателей. Нам его еще поднимать. Так будет проще, поверь. Я бы хотел, чтобы дедушка Фань тоже отправился со мной. Хотя бы до того момента, пока ты справишься со своими эмоциями. — Хорошо, — кивнул Лу Ханьвэй. — Пусть будет так. Глава ордена вздохнул и посмотрел куда-то в окно. Он видел, как в воздухе легко и невесомо порхали белые снежинки. — Снег идет, — тихо сказал он. — Такой чистый… — эхом отозвался юноша. — Знаешь, — произнес Лу Ханьвэй. — Говорят, простить — значит, забыть. Но возможно ли искренне и по-настоящему забыть, когда тебя предал близкий человек? Думаю, нет.  — Не всегда дело в том, что человек плохой. Просто обстоятельства могли сложиться так или иначе.  Лу Ханьвэй улыбнулся и погладил его по голове. — Я слышал всё, что сказала птичка. Это был хороший ход. Но я никогда не смогу его простить или оправдать. В моих глазах он насильник и предатель. Ему нет прощения. Я за многое ему благодарен, но это никогда не перевесит его поступков. И ты не прав, А-Мэй. Не всегда обстоятельства порождают такое состояние. Ты считаешь, что твои обстоятельства были лучше? Сомневаюсь. Но ты остался светлым и благородным человеком. От трудностей твое сердце лишь стало мягче, больше. Пусть в случае с дядей была случайность, пусть. Я так же допускаю ошибки дедушки. Но разве можно найти оправдание тому, что он сотворил с тобой? Ответственность полностью лежит на нем! Лу Чэнмэй лишь покачал головой и прикрыл глаза. — Чэнмэй, я должен был оберегать тебя. Родители доверили заботу о тебе в мои руки, а что же вышло? — с болью в голосе произнес молодой человек. Лу Чэнмэй улыбнулся, и на его бледном красивом лице появились две неглубокие ямочки. Он поднял руку и легонько стукнул брата кулаком по скуле. — А о тебе кто позаботится, глава ордена? К тому же, на тебя вся надежда возложена.  Лу Ханьвэй печально усмехнулся.   — Ты никогда не был плохим человеком, Чэнмэй. Чтобы о тебе не говорили, это лишь пустой звон людей, что недостойны стоять рядом тобой. В твоих поступках я всегда видел логику и холодный расчет. Каким бы безнравственным он не казался на первый взгляд. Знаешь, Чэнмэй, я счастлив, что в этой жизни ты — мой брат и что ты на моей стороне. Мне очень повезло.   Лу Чэнмэй хотел что-нибудь ответить, но горло сжалось и он, подавшись вперед, оказался в крепких, надежных объятиях старшего брата. — Не сотвори из меня кумира, — шмыгнув носом, прогнусавил юноша. — А то вернётся моя версия семилетней давности. — Да я и не против, — рассмеялся Лу Ханьвэй. — Пусть возвращается эта легкомысленная особь.  — Я сделаю вид, что не понимаю о чем ты, — утерев мокрую щеку, сказал юноша. — О, разумеется, — сарказм в голосе было трудно скрыть. — После того, как ты покинул Кайфэн и до того момента, пока я не понял, что искать тебя бессмысленно — генерал Юй не раз оказывал мне помощь в поисках.  — Вот что значит слово чести, — усмехнувшись, покачал головой Лу Чэнмэй. — Я и не знал.  — Я старательно проигнорирую слово «честь» в этом диалоге. — Эй, мне тогда едва исполнилось шестнадцать! Лу Ханьвэй выразительно на него посмотрел. — Ладно-ладно, — рассмеялся юноша. — Меня покорили его навыки верховой езды.  — О, боже… — Лу Ханьвэй накрыл лицо ладонью.  — Вот ты бесстыдник! — толкнув его в плечо, усмехнулся юноша. — Мы действительно тренировались на лошадях. Моя стрельба превосходила его, а нашему ордену нужны были такие связи. К тому же, — юноша тепло улыбнулся. — Мне нравился Юй Цинминь. — Ты ему тоже нравился, — кивнул глава ордена. — Иначе я не могу объяснить тот факт, что он заключил договор на поставку целого арсенала оружия для западного фланга императорской армии и до сих пор сохраняет лояльность ордену.  — Я просто очень убедителен. — Ты просто очень красив, — щелкнул его по носу старший брат. — Се Линь тогда сказал, что останься наш дедушка при дворе — ты бы достиг небывалых высот.  — Я и сейчас могу сдать экзамены на министра.  — Сиди уже на месте, министр. Хватит на твою долю интриг.  — Согласен, — кивнул юноша. — Хватит. И я рад, что к тому моменту, как дядя осознал свою власть, капитан Юй уже стал генералом. Это спасло ему жизнь.  Лу Ханьвэя одолело нехорошее предчувствие: — Был кто-то ещё? — Разумеется, был, — грустно улыбнулся юноша. — И это привело к трагедии.  — Мне жаль, — искренне произнес глава ордена.   — Мне тоже жаль. Я был слишком самонадеян и недооценил степень опасности. Из-за моей беспечности погиб человек.   — Дядя его убил? — спросил Лу Ханьвэй, помрачнев. Оружейник лишь кивнул и нахмурился.  — Нужно позаботиться о семье этого человека, — глава ордена тяжело вздохнул. — Я это уже сделал. Но было бы не плохо, если бы ты послал туда адептов с приглашением. В той семье было несколько детей, и у всех была довольно неплохая база для совершенствования.  — Я понял, — кивнул старший брат. — Скажешь мне, в каком это было городе, и я найду их.  Лу Ханьвэй ненадолго задумался, а потом вдруг как-то неуверенно произнес: — Чэнмэй, так ты действительно… — Да. — Что же…Я не то чтобы удивлен, или против, это не то, но… — Ты смущен? — нашел нужное слово Лу Чэнмэй, и глава ордена облегченно выдохнул, покраснев.  — О, ещё как!  Они рассмеялись, а затем Лу Ханьвэй обеспокоенно спросил:  — Так ведь, главе Юньмэна полагается иметь наследников. — Дагэ, я люблю этого человека. Мне все равно, что за статус я буду иметь, лишь бы быть рядом с ним. — Не хочу, чтобы ты страдал. — Цзян Ваньинь не допустит этого, — счастливо улыбнулся юноша, и Лу Ханьвэй увидел, как при упоминании Саньду шэншоу, у его брата заискрились глаза.  — В таком случае, ты хочешь получить моё благословение? — Почему бы и нет? Лу Ханьвэй рассмеялся и потер лицо ладонями. Нервное напряжение постепенно таяло, освобождая души молодых людей ордена Лу. — Я безмерно благодарен ему за всё, что он сделал для нас. Без поддержки главы Цзян, я бы уже трижды потерял тебя.  — По большому счету так и есть, дагэ, — улыбнулся юноша. — Сначала я держался лишь из-за тебя, потому что не мог представить мир, где бы ты остался в одиночестве. Но потом я понял, что не могу сдаться, потому что эгоистично желаю быть рядом с любимым человеком.  — Я рад, это слышать. А то, что ты не шатаешься теперь по всему цзянху, как неприкаянный — вдвойне! — Это было увлекательное приключение, — легко пожал плечом юноша, вновь улыбнувшись до медовых ямочек на щеках.  — Приключение на выживание и выдержку моих нервов, судя по всему! И оно еще не окончено, потому что ты никак не хочешь выбраться из кровати, — упрекнул его Лу Ханьвэй и покачал головой. — В чем причина, брат? — Я не хочу умирать, — загадочно блеснул глазами юноша. — Это главная проблема Владыки Янь. — Знаешь, что мне сказал старейшина Юй? — Очень хочу знать. — Господин лекарь считает, что проблема в твоих воспоминаниях. Они слишком тяжелые, болезненные и словно якорь не дают тебе всплыть. Их надо перерубить. Я не прошу тебя забыть все, что ты пережил, но  с ними нужно попрощаться. И да, самый лучший метод это снова все вспомнить, рассказать о них, написать… но я понимаю, насколько это тяжелое бремя. Поэтому господин Цуй предложил такой способ, как вызвать их во сне. Лечебный, глубокий сон, который будто бы погрузит тебя в омуты памяти. То, что тебя сильнее всего беспокоит, обретет очертания сна. Я бы очень хотел, чтобы ты выдернул из души все сомнения, отпустил свое проклятое чувство вины, а после жил без сожалений, как завещал нам дядя, но… — …это опасно. — прикусив губу, закончил за него юноша. — Да. Это опасно, — честно признался Лу Ханьвэй. — Поэтому глава Цзян был категорически против. Твое ядро может не справиться с этими эмоциями. — Брат, — насмешливо растянул губы в острой улыбке юноша. — Я ведь уже справился. Неужели какой-то сон сможет меня сломить. — Чэнмэй, я знаю, как это звучит, но ты не должен винить себя. Девушка умерла потому, что не могла больше бороться, а тот юноша, о котором ты говоришь… я позабочусь о его семье. Все уже случилось, и винить себя в этом уже не имеет смысла. — Ханьвэй, я смогу, — заверил его Лу Чэнмэй. — Давай, что там дал тебе старейшина. — Ты уверен? — Десять из десяти! Я еще собираюсь совершить три поклона с мужчиной, которого люблю. У меня нет времени на страдания. Лу Ханьвэй улыбнулся и помог ему удобно лечь в кровати. Немного поколебавшись, он вложил ему в руки небольшую склянку с отваром для погружения в лечебный сон. — Вспомни все и разруби этот чертов узел, брат. Ты справишься. И знаешь, пусть то, что я сейчас скажу, прозвучит, как нелепость, но однажды это забудется. Это и значит быть живым.  — Ханьвэй, спасибо, — проникновенно поблагодарил его юноша, и глава ордена удивился. — Спасибо, что не отвернулся от меня. Лу Ханьвэй приложил к его лбу руку и задумчиво произнес:  — Жара нет, а бредишь.  Юноша подался вперед и крепко обнял брата. — Я люблю тебя, дагэ. — Я тоже тебя люблю.  Помни, что я всегда на твоей стороне. Так же, как и ты всегда был на моей. Ты моя семья, Чэнмэй, и ради тебя я готов на всё, — погладив его по голове, произнес Лу Ханьвэй. — Тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Этот разговор отнял много сил. А мне нужно вернуться в Тайюань. — Даже не представляю, что на тебя сейчас обрушилось, — вращая между пальцев тонкую колбу, покачал головой юноша. — Ничего из того, с чем я бы не смог справится, — ободряюще сжал его руку глава ордена. — Я ведь твой старший брат. Так позволь же мне быть им. — Ладно, уговорил, — махнул рукой Лу Чэнмэй, разваливаясь на подушках. — Я выбираю спокойно жить и с удовольствием трудиться, а ты сам разбирайся со своими орденами и советами. Лу Ханьвэй усмехнулся и, наклонившись, поцеловал брата в лоб: — Береги себя. — Ты тоже, дагэ.