Огненные цветы разорвут чернильные небеса

Предупреждение.

Глава содержит детальное описаниесцен сексуального характера.

Сон, вызывающий воспоминания, не был чем-то приятным.  Бледный лоб юноши покрылся испариной, а губы были искусаны в кровь.  Лу Чэнмэй метался по кровати, крепко стискивая смятые простыни в ладонях, как вдруг стал часто и хрипло дышать.   С трудом разлепив веки, он будто бы проснулся. И уже хотел было подняться, но в тот же миг неожиданно скрутился пополам в жутком приступе боли. Лу Чэнмэй едва успел свеситься с кровати, прежде чем его стошнило в ведро каким-то ржавым сгустком спекшейся крови. — Ч…черт… Юноша утёр рот дрожащей рукой. Пот градом катился по белому, точно первый снег, лицу. Ему едва хватило сил, чтобы забраться обратно на кровать, как сознание заволокло туманом. Сил, чтобы сопротивляться не было, и его снова унесло в беспросветную даль омутов памяти. Темнота... Темнота комнаты стала медленно рассеиваться, но густой, плотный запах сандала всё ещё висел под потолком.  Лу Чэнмэй с трудом моргнул. Казалось, даже этот мимолётный взмах ресниц отнял все силы и отозвался болью во всем теле. Юноша пару раз попытался сглотнуть, но горло нещадно драло. Разум услужливо подсунул вчерашние воспоминания о том, что было с этим самым горлом, и мальчика затрясло от отвращения.  Второй молодой господин привстал и почувствовал унизительное ощущение того, как из него вытекает сперма. Лу Чэнмэй сжал кулак и с  яростью обрушил его на изголовье кровати, до крови сдирая кожу на костяшках.  Ему было очень плохо.  Плохо во всем — физически, эмоционально. Казалось, что он очнулся только для того, чтобы умереть. Весь мир был чёрным пятном, безрадостным и жутким.  От груди по телу расползалась невиданная боль. Лу Чэнмэй ощутил, как глубоко внутри было что-то сломано. Что-то потухло. Этого больше нет… Не было родной, приятной, теплой пульсации по венам. Словно у него сломался механизм, заржавела шестерёнка, и теперь он не понимал, как сможет жить без этого. Ему казалось, что стоит подняться — и он упадёт замертво. Мутило так сильно, что он вновь завалился на бок, не в силах вынести эти медленные вращения комнаты перед глазами. Сознание заволокло. В горле пересохло. Не хватало воздуха и света… Помог... Помогите… — Очнулся? Раздался низкий, приятный голос, от звука которого онемела кожа на затылке. — Не подходи. — прохрипел второй молодой господин, с удивлением обнаружив, что может говорить.  — Каков актёр, — усмехнулся Лу Язэй. Он скрестил руки на груди и, подперев спиной дверь, внимательно наблюдал за мальчиком. — Мы ведь больше не используем афродизиаки, так к чему такой разбитый вид?  Юноша издал какой-то неявный, больной смешок и глубже укутался в одеяло, что терпко пахло последствиями их бурной ночи. — В тот раз ты так натурально изображал приступ, мне казалось, до утра ты не дотянешь. — Язэй, сделай милость, отъебись. — прохрипел второй молодой господин и отвернулся. На глаза Лу Чэнмэя навернулись злые слезы бессилия, и по телу прошлась волна ужаса. Последнее, что он помнил в тот злополучный день — как его бёдра крепко сжимали чьи-то руки, а после сознание затопила невообразимая боль… …глядя на мальчика, Лу Язэй сдерживался из последних сил. Но потом он услышал нечто такое, что  окончательно свело его с ума. Ярость и отчаянное желания обладать затопили сознание, и мужчина набросился на него. Он прижимал его к себе и пытался закрыть этот проклятый сладкий рот. В тот момент для главы клана не было ничего важнее, и он бы не остановился, даже если бы ему отрубили руку.  Лу Язэя разъедало изнутри. Красота мальчика плавила разум, точно алое сияние, высвобождаемое при горении пороха. Пожар, разраставшийся в чёрном сердце Лу Язэя, терзал его, мучал и мог ослабнуть лишь, раздели он этот огонь с его Сяо Лу. Ведь никто другой, никто, кроме него, не смог бы выдержать. Никто не был соткан из пламени, так же, как этот, извивающийся под ним юноша. Только он! Но, прижимая к себе голого мальчишку, он чувствовал, как огонь внутри разгорается сильнее. Это сводило с ума. Мужчине казалось, что его не потушить, даже если во время секса разорвать Лу Чэнмэя на куски и испить его без остатка. — Отцепись от меня! Пусти! Проваливай прочь!  — Нет, — отрезал Лу Язэй. Глава клана  перехватил его подбородок и сжал челюсть, заставив открыть рот.  Лу Чэнмэй исцарапал его руки в кровь, но оторвать их от лица не получилось.  В горло потекло лекарство, но вкус был незнакомый.  Лу Чэнмэй даже примерно не мог представить состав и его действие. Он попытался это выплюнуть, и лицо, покрывало - волосы всё тут же оказалось в тёмных брызгах.  Лу Язэй ладонью закрыл ему рот, заставив проглотить остатки афродизиака, а затем, точно хищник, стал внимательно вглядываться мальчику в глаза, наблюдая за реакцией. Поначалу Лу Чэнэмэя повело. Ему показалось, будто он безбожно напился и уже не принадлежал себе.  Мышцы стали мягкими, мальчик никак не мог их напрячь, сознание подернулось туманом и жутко захотелось спать. Но когда он закрыл глаза, ожидая, что сейчас заснёт — продолжал пребывать в сознании. Появлялось ощущение жуткой усталости. Лу Язэй уже не держал его. Он криво усмехнулся и, судя по всему, отошёл.  Юноша больше не ощущал его присутствия.  

«Я не хочу забывать, — повторял про себя упрямый мальчишка. — Мне нужны эти воспоминания, чтобы переиграть тебя, дядя. Ты никогда не достигнешь величия ценой боли и обмана. Остерегайся меня. Ведь только я могу тебя уничтожить. Потому что я и есть твоё слабое место!»

Но в этот раз Лу Язэй не смог перехитрить судьбу. У юноши было нарушено течение ци в теле, и эта настойка оказалась для него опасной. Спустя полчаса у Лу Чэнмэя случился приступ.  Мальчика выкручивало судорогой, глаза закатывались, а у рта пузырилась пена. Лекарь клана Лу насилу смог откачать его. Он строго предупредил своего главу о последствиях и экспериментах, ведь отныне все лекарственные травы действовали на молодого господина иначе. В ту ночь на висках главы клана Лу прибавилось серебра.  — Убирайся! В стену рядом с головой заклинателя влетела изящная, фарфоровая ваза. Она звонко разлетелась на мириады осколков, оставив после себя глубокие борозды. Послышался тяжелый вздох разочарования. — Это была дорогая вещь.  Лу Язэй оторвался от двери и медленно приблизился к кровати. Он присел на край и хотел погладить племянника по голове, но юноша увернулся. Лу Чэнмэй подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом:  — Что тебе нужно? Что тебе ещё, блять, нужно? Я восстановил записи деда, я отдал тебе свои мысли, ты забрал моё тело. Так что тебе ещё надо?! — Сяо Лу, мне нужен лишь ты, — голос Лу Язэя звучал тепло и спокойно, но выражение его лица было мрачным. — Я хочу лишь тебя. Ты должен быть рядом со мной. Мы ведь семья, понимаешь. — Бродячий пёс тебе семья, изврат ты старый! — в мужчину впился больной, загнанный взгляд дикого оленёнка. Лу Язэй печально вздохнул и протянул ему пузырёк с какой-то мутной жидкостью внутри.  Юноша отбил его руку: — Сам трави себя этим дерьмом! — Это лекарство. — Ага, а здесь не закопаны триста лянов серебра. — У тебя проблемы со слухом? — спросил Лу Язэй, игнорируя любые попытки выплеснуть агрессию. — Это лекарство.  — Язэй, если ты думаешь, что я сяду на твой хуй по доброй воле — ты больной ублюдок, который совсем потерял связь с реальностью. — Сядешь, — спокойно ответил ему мужчина и сдернул одеяло. — Потому, что выбора у тебя нет.  Глава клана сжал его подбородок и, поочерёдно наклонив лицо то вправо, то влево, внимательно осмотрел его. — Сяо Лу, на кого ты похож? Весь растрёпанный, помятый. — Проваливай! — прорычал второй молодой господин. — Пойдём, — Лу Язэй дёрнул его за локоть, но мальчишка ужом взвился и выдернул свою руку. — Я помогу тебе привести себя в порядок. Отныне ты будешь жить здесь, и нельзя, чтобы адепты видели тебя в таком виде. — Ты оглох? Я сказал, проваливай! — Чэнмэй, к чему этот спектакль?  — Лу Язэй встал и поправил простынь, что от их борьбы, съехала на пол. — Это было твоё решение, разве нет? Ты сделал выбор. Так будь мужчиной и иди до конца. — Да ты, должно быть, шутишь?! Какой к херам собачьим выбор? Выбор там, где его не было? Ты меня шантажом заставил!  — Но ты здесь, а не в Кайфэне, детка, что позволяет мне думать так, а не иначе. — Лу Язэй развел руки, глядя на мальчишку сверху вниз. — Смирись и живи дальше.  — А знаешь что, Язэй, катись ты к черту! Ты, твой клан, твоя жизнь, твои планы. Я так ненавижу тебя, что меня блевать тянет от одного твоего вида! Ты хочешь меня выебать? Прекрасно, еби! Но помни, тебе будет настолько паршиво, что ты предпочтешь трахать лютых мертвецов! Я не пошевелю и пальцем. Тебе будет казаться, что ты ебешь дерево! Мальчишка распалялся всё сильнее, и вскоре его вновь стало трясти от ярости. Прекрасные глаза персикового цветения метали стрелы, уголки глаз покраснели от лопнувших сосудов, а лицо исказила такая гримаса злобы, что никому бы и в голову не пришло сейчас любоваться им.   — Перестань разыгрывать драму, — спокойно выслушал это тираду Лу Язэй. — Ещё раз, ты здесь по доброй воле, и никто тебя не держит силой. Или ты забыл о нашем договоре? Лу Чэнмэй сардонически рассмеялся и хотел что-то возразить, но… но, вдруг, проглотил все слова, которые жгли язык. Ведь по большому счету, глава клана был прав.  Сознание мальчика, затуманенное отчаянием и злостью, судорожно пыталось найти лазейку в их соглашении. Но её не было… Этот договор был слишком простым и свободным, но связал руки наследника ордена похлеще бичевой веревки — чем сильнее сопротивляешься, тем туже она затягивается. Так и не сумев облечься в слова, ярость молодого господина сначала запеклась тугим комом в горле, а после опустилась к сердцу, заставив его болезненно сжаться.  Спустя неделю после кражи арсенала, едва успели затянуться раны, и Лу Чэнмэй наконец-то смог подняться с постели, глава клана Лу вернулся в Кайфэн с весьма дерзким предложением: либо мальчишка отправляется с ним в Чжэнчжоу, либо он объявляет миру заклинателей, что по вине второго господина ордена был похищен арсенал духовного оружия. От его решения зависела репутация Железной пагоды и Лу Ханьвэя, как главы, в частности. Ведь именно орден оружейников, имея знания и возможности, нёс ответственность за сохранность арсенала боевого, заговоренного и духовного оружия. Мощь этих единиц была колоссальной. Отец-основатель ордена Лу лично взял на себя долг по созданию пороха и его составляющих. Это были настолько редкие и специфичные знания, что доступ к ним имели лишь несколько человек в пределах Запретного города. Учитывая специфику ордена, всё оружие и его составляющие были отмечены печатью Железной пагоды и вёлся строгий учет заключенных договоров на поставку. Не могло идти и речи, чтобы какой-то элемент, начиненный порохом, был в свободном доступе. Это тут же вызвало бы волну недовольства и порицания. Если глава ордена не способен сберечь такой опасный заряд, что же это за глава? Железной пагоде уже и так был нанесен невосполнимый урон, когда накануне, их дядя неожиданно вышел из ордена, переманив за собой добрую половину адептов. Весть о потере  арсенала уничтожила бы орден Лу, без шанса на восстановление.   Лу Чэнмэй не был глупым юношей.   Он прекрасно знал, что Лу Язэй, оставшись без разрешения главы ордена вести дела от имени Железной пагоды, лишился финансовой составляющей. Но, если оружейником Чжэнчжоу будет второй молодой господин, Лу Ханьвэй будет готов закрыть на это глаза, а резиденция клана Лу постепенно перетянет всё внимание на себя.  И Лу Чэнмэй тут же сделал ответный ход.  Юноша осознавал, что якорем учений всего ордена является он сам. Он же является и главным козырем в этой игре. А потому выставил ответное условие:  если Лу Язэй посмеет заикнуться об арсенале, он расскажет брату о том, что тот сотворил с ним. Если Лу Язэй посмеет хоть как-то навредить брату, ему будет всё равно, он пережет себе горло, и на этом все закончится. Так между ними началась извращенная партия, которая своей непредсказуемостью походила на вэйци. В ней не было места состраданию, не было пощады, лишь сбитые шашки, подводные камни и полное отсутствие правил.  Эта изнуряющая игра длилась долгие семь лет… — Ах, Чэнмэй, не стоит так много думать о решении, которое ты уже принял. Приводи себя в порядок, я составлю тебе компанию за завтраком. Обсудим текущие дела.  — Лучше бы я умер… — Ты думаешь, твоя смерть принесла бы мне покой? — печально покачал головой Лу Язэй. — Глупый мальчишка.  Он нежно погладил племянника по волосам, поцеловал в макушку и вышел из комнаты.  Лу Чэнмэй так и не покинул свои покои в тот день. Он велел наполнить для него бочку обжигающе горячей водой и не вылез оттуда, даже когда вода заледенела. Обессилев от мыслей, он уснул там же, содрогаясь от холода и одиночества. Но что было страшнее  — Лу Чэнмэй больше не мог почувствовать тепла. Даже когда его кожа покраснела от высокой температуры, когда он задыхался от горячего пара  — ничего… Лишь ледяное безразличие и пустота.  Когда опасность для жизни второго молодого господина миновала, Лу Язэй по достоинству оценил тот факт, что его тело отвергает афродизиаки.  Он не хотел брать его силой. Ему хотелось видеть отклик, а не равнодушное, красивое лицо.  Это было слишком невыносимым. К вечеру мальчик пришел в себя. Лу Язэй читал, лежа рядом с ним. — Как изящно ты решил отвертеться от своих обязанностей, мой дорогой. Лу Чэнмэй лишь тупо моргал, соображая. Тело ломило, и ему казалось, будто он провел целый день за тяжелой работой. — Выспался?  Лу Язэй отложил документ, над которым работал, и нежно убрал с лица племянника растрёпанные ото сна волосы. — Сяо Лу, — позвал он мальчика, но тот лишь отвернулся. — Сяо Лу, ты должен быть послушным.  — Язэй, как ты дошёл до этого? — раздался хриплый, разбитый голос в ответ. — Чего тебе, бешеной лисе, не хватало? — Справедливости. — не задумываясь, честно ответил ему Лу Язэй — Да пошёл ты!  Юноша скинул его руку и намеревался встать, но Лу Язэй перехватил его за локоть и подтащил к себе. — Тебе еще не надоело? — пронзая его насквозь свирепым взглядом, спросил мальчик. — Сколько можно? Я никогда не окажусь под тобой по доброй воле! Лучше накачай меня той дрянью! — Я накачаю тебя своей дрянью, — осипшим от нетерпения голосом процедил Лу Язэй и намеревался его поцеловать. — Открой рот. — Катись к чёрту! — Открой рот.  Мужчина раздвинул его зубы сначала одним пальцем, затем добавил второй и протолкнул их мальчику в горло, прижимая язык.  — Такая глубокая глотка… Сяо Лу, ты будто создан, чтобы тебя ебали. Много и часто.  У Лу Чэнмэя выступили слёзы на глазах от того, что он не мог нормально вздохнуть. Но рвотного позыва это больше не вызвало. Всё же, он не раз и не два  удовлетворял Лу Язэя ртом.  Вытащив пальцы, мужчина присосался к его языку. Сейчас это был медленный, размеренный поцелуй, мощный напор которого возбуждал, раскрывал. Человек действительно привыкает ко всему, и тело этого мальчика уже привыкло к этому мужчине. Оно против воли разума отзывалось на касания и ласку главы клана, следуя за умелыми руками, теряясь в ощущениях.  Лу Язэй знал, куда нужно нажать, где ему приятно, как довести до исступления. И то, что раньше знал юноша, открылось ему с совершенно иной стороны. Он оказался очень чувственным перед таким натиском.  — Отвали от меня, — задыхаясь в руках мужчины, упрямо повторял молодой господин.   — Ты слишком неубедителен. — ответил ему глава клана, сжимая в руках его полувставший член.  Лу Чэнмэй выгнулся и почувствовал, что нечто уже находится в его заднице. Он вздрогнул, и Лу Язэй, прикусив его кожу за ухом, произнес: — Я решил не терять времени на твою подготовку.  — Что ты, блять, в меня засунул?! — Всего лишь небольшую вещицу, чтобы растянуть тебя. Ты слишком узкий, родной. Не хочу потом ждать, пока твоя дырка заживёт. Мужчина коснулся этого предмета, поддел его пальцем и немного вытащил. А затем резко вогнал вновь. Лу Чэнмэй вздрогнул. Больно не было. Было горячо. Было даже приятно. Лу Язэй медленно извлек пробку из юноши и показал ему.  Мальчик лишь зло смотрел в глаза дяди: — В себя засунь!  — К сожалению, я предпочитаю быть сверху.  — Он бросил игрушку куда-то за спину и запустил сразу два пальца в юношу,  мигом нащупав внутри чувствительный пучок нервов.  Лу Чэнмэя выгнуло, и с губ сорвался стон. За то время, что юноша провёл в постели этого мужчины, он давно раскрыл все свои чувствительные точки. Сопротивляться было бессмысленно, он в любом случае проиграл. Так что будет если… если он даст себе волю, тогда Лу Язэй оставит его в покое? Глава клана, убедившись, что мальчишка готов,  скинул с себя халат и приспустил штаны.  Лу Чэнмэй отвернулся. Он не хотел смотреть, не хотел думать. Он очень устал. И, если теперь это его жизнь, то пусть хотя бы… — Ах, ты, сука! Ты огромный! Лу Язэй придвинул его задницу к себе ближе и начал неторопливо двигаться.  — Я знаю. И ты так тесно меня принимаешь. Такой хороший. Лу Язэй только начал, а  Лу Чэнмэю уже казалось, что ещё немного — и он порвётся. Глава клана остановился и выдохнул с чем-то похожим на восхищение.  Член Лу Язэя входил, растирая внутри масло. Твёрдая горячая головка, мягко задевала чувствительную точку внутри юноши. Венечная бороздка тёрлась о нежные, влажные стенки, и мальчишка изнемогал от этих размеренных, наполненных движений. Мужчина ускорился. И, если раньше Лу Чэнмэю казалось, что его вот-вот разорвёт, то теперь он боялся, что его вывернет наизнанку. От ощущений мальчик вцепился в изголовье кровати с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Ему хотелось думать, что он деревянный, неживой. Он старался не двигаться, не помогать себя насиловать, но и мешать сил уже не осталось.  — Сяо Лу, ты уже не сопротивляешься, но может хватит этой постной рожи? — Отъебись… а-а-х! Лу Язэй резко толкнулся в него, намеренно задевая простату, и юноша задрожал. Член мальчишки дёрнулся, из отверстия в головке показалась  крупная капля предэякулята. — Я хочу, чтобы мы, наконец, трахались, не приковывая тебя к кровати и не накачивая всякой дрянью. Чтобы ты сделал все сам.  — Мало ли, чего ты хочешь. Соси.. хах…аха-ах, чёрт! Лу Язэй вдруг перевернул его и усадил к себе на бёдра.   — Пошел к чёрту! Но как Лу Чэнмэй ни старался, он не смог оставаться безучастным. Его тело принимало этого мужчину не раз, оно  хорошо знало, когда ему приятно, когда слишком хорошо. И Лу Язэй этим умело пользовался.    На белой коже Лу Чэнмэя выступила испарина. Он мелко и часто дышал, лёгким не хватало воздуха, а тело плавилось, отдаваясь на милость этому мужчине. Лу Язэй  смотрел вниз и не мог оторвать взгляд от того места, в котором их тела соединялись. Его крупный, перевитый венами член, раз за разом входил в слегка покрасневшую, растянутую дырочку, что влажно блестела от смазки в свете ламп.  Он ощущал дрожь мальчишки, которая усиливалась с каждым толчком.  Чем меньше сил у него оставалось, тем честнее было это сладкое, манящее тело, тем податливее становился этот юноша, и тем крепче его нутро затягивало мужчину. Точно послушная глина в руках умелого мастера, он терял всю свою остроту, превращаясь в нечто божественное.  Лу язэй  так и сидел, прислонившись к спинке кровати. Он лишь рассеяно поглаживал бедро мальчика, наблюдая и выжидая. Молодой господин двигался сам, сидя на нём, и раз за разом насаживался на член. Даже в такой позе его лицо пылало гневом, а расплавленное золото глаз, метало искры. В движениях юноши не было ни страсти, ни ритма. Просто тупое повторение механических движений. Лу Язэй не так себе это представлял. Не поднимая глаз, он велел: — Быстрее.   Но вместо того, чтобы исполнить приказ, Лу Чэнмэй  остановился, пытаясь унять дрожь. Они оба знали, что юноша на грани, что у него не осталось ни физических, ни моральных сил.  — Что, ты передумал? — спросил Лу Язэй, поднимая взгляд, но увидел только водопад чёрных волос. Он был уверен, что за этой ширмой его мальчишка уже плачет, но, когда отодвинул пряди — его будто обожгло.   Лу Чэнмэй смотрел сурово, кусая и без того истерзанные губы. Лишь сбившееся дыхание и порозовевшие щеки выдавали его состояние.  — У меня не получается. Лу Язэй привстал и двинул бёдрами, толкнувшись в него снизу вверх: — Так учись. Ты же такой способный.  Лу Чэнмэй ещё сильнее закусив губу, снова начал двигаться, но также сухо и грубо.  Лу Язэй не чувствовал себя разочарованным, но от такого фееричного секса кончить было сложно. Он устало  вздохнул и положил обе руки на талию мальчика, помоя ему насаживаться, задав при этом столь желанный, быстрый и грубый ритм. Когда Лу Чэнмэй двигался сам, он старался не впускать мужчину глубоко. Когда же глава клана буквально взял всё в свои руки, он опускал юношу, как можно ниже, входил, как можно глубже, с каждым резким толчком выбивая из него задушенные вздохи и всхлипы.  — Вот так, — шепнул Лу Язэй и губами провел по щеке мальчика.   Лу Чэнмэй дёрнулся, хотел увернуться, но не вышло. Он смог лишь зажмуриться, продолжая терпеть, когда Лу Язэй ещё раз прикусил его щеку. Не встретив больше сопротивления, мужчина впился в изгиб его шеи.  Он словно на прочность проверял решимость наследника ордена. Ждал, что боль заставит опомниться, оттолкнуть, но мальчишка принял и это. Он громко застонал от того, что зубы разорвали нежную кожу, и это зудящее чувство прошило все его естество.   — Приятнее же, — шепнул Лу Язэй и застонал, когда его член внутри сжали мышцы юноши. Он снова откинулся на спинку кровати, чтобы взглянуть на покорного и сдавшегося Лу Чэнмэя, который был на грани от силы его толчков. Лу Язэй дотянулся и взял болезненно напряженный член юноши в свою руку. Хоть он и был меньше, чем его собственный, но был таким же красивым, как и его мальчик. Гладкий, ровный, с ярко розовой, точно лепестки, головкой. Хотелось слизать всю росу, что собралась в нём. Он зажал большим пальцем отверстие уретры, и Лу Чэнмэй жалобно всхлипнул, содрогнувшись. — Хочешь кончить? — поинтересовался мужчина, двигая рукой, разгоняя возбуждение по венам. — Не мучай ха…ах..ха. Не мучай меня. Лу Язэй глубже надавил ногтем на дырочку в головке, что уже пульсировала в преддверии бурного оргазма: — Я не слышу. Ты хочешь кончить или нет? Не прекращая мощных толчков, Лу Язэй продолжал удовлетворять мальчика рукой, и от этих двойных ощущений у Лу Чэнмэя перед глазами плясали круги. Он, широко распахнув рот, жадно глотал воздух, захлебывался в своих же стонах. Лу Язэй тут же глубоко засосал его, и из глаз юноши потекли слезы. Он задыхался от ощущений и невозможности излиться. Пальцы цеплялись за плечи мужчины, пытаясь удержаться хоть за что-нибудь, оставляя глубокие алые борозды на коже. — Да! Да-а… Ах! Он конвульсивно дёрнулся, выплеснувшись в теплую ладонь Лу Язэя, и обессилено рухнул ему грудь. Каждую ночь Лу Язэй делал всё, чтобы мальчишка сдался ему на милость. И однажды это действительно возымело эффект. В тот вечер, кода Лу Чэнмэй сам потянулся к его губам, без склянок и таблеток, был счастливейшим днем в жизни Лу язэя. 

***

Дни сменялись днями. Размеренный ритм жизни резиденции клана Лу мало чем отличался от Железной пагоды. Адепты также тренировались, вели быт, охраняли провинцию от нежити и проклятий.  Чжэнчжоу издревле был столицей Хэнани и по сей день считался одной из колыбелей цивилизации. А потому вести дела, особенно касающиеся внешней политики ордена, было удобнее отсюда.  Лу Чэнмэй любил это старое поместье. Летом тут было значительно приятнее находиться: прохладнее, чем в центральной части провинции, да и комары одолевали не так сильно. А зимой всегда щедро насыпало снега. Зимой резиденция и вовсе напоминала сказочный волшебный город. Покидая на лето Железную пагоду, отец-основатель ордена Лу будто бы оставлял свою строгость и титул там, в Кайфэне, и с удовольствием проводил время с внуками в этом тихом, уютном месте. В Чжэнчжоу они ловили рыбу, много спали, а тренировки, которые никто не мог позволить себе отменить, были наполнены расслабленностью и легкостью.  Сейчас, оказавшись тут в довольно сомнительном положении, Лу Чэнмэй не стал омрачать свои  воспоминания. Он просто сосредоточился на работе, которой занимался с детства, и которая не позволяла утонуть в бушующем море отчаяния. Он как и раньше, составлял чертежи и производил расчеты, изучал возможности и алхимию огненного порошка. Обычно, когда он входил в азарт, мог ещё что-то изобрести, но сейчас не было ни единого творческого порыва. Вместо жгучего воодушевления, какое раньше охватывало душу, он ощущал лишь ледяную пустоту.  Похищенный арсенал стал личным поражением Лу Чэнмэя, как именитого оружейника. Эта вендетта стала делом чести между ним и неизвестным, который решился пойти на столь рискованный шаг. И дело даже не в том, что мальчик не мог восстановить или создать оружие заново… мог. Но на каждом механизме, на каждом арбалетном болте, стояла его подпись, и был след его ци. Если похитители используют арсенал со злым умыслом, второго молодого господина тут же казнят без возможности оправдаться. Именно поэтому он и не хотел, чтобы Лу Ханьвэй был в курсе подробностей этой истории. В случае, если арсенал все таки всплывёт, ордену в тот же миг пришёл бы конец. Если оружие было украдено по его вине, ему и нести ответственность. Он знал, что поступает нечестно по отношению к брату, скрывая от него истинное положение дел, но на тот момент это казалось лучшим решением, чтобы защитить Железную пагоду. Пользуясь своим положением и статусом, Лу Чэнмэй продолжал поиски. Но, как он ни старался, выяснить лишь удалось то, что это были наёмники с востока. Ах, если бы он знал, что те, кого он так отчаянно ищет, находятся столь близко… Если бы мог чуть внимательнее приглядеться к «доверенному отряду» дяди… Но слишком много потрясений испытала душа этого юноши. В ту роковую ночь, не в силах вынести тяжесть происходящего, его разум заботливо перекрыл события*, будто спрятал их под толстым слоем восковой печати. Чувство вины и сожаления, услужливо искаженные Лу Язэем, усугубили и без того печальное положение. И под гнетом этих разрушающих душу эмоций, золотое ядро мальчика не выдержало, дав трещину. А вскоре и последствия использования афродизиака напомнили о себе — у Лу Чэнмэя началась отдышка. В совокупности с тем, что течение ци в его теле было нарушено, это привело к проблемам с сердцем. Лекарь клана Лу нашёл очень редкие пилюли, которые помогали нормализовать работу его сердечной мышцы, но достать их было непросто, а на создание уходил не один год. Он настоятельно рекомендовал юноше избегать любого вида потрясений и всегда держать при себе лекарство. Лу Язэй переживал, что племянник воспримет эту новость слишком бурно, но спокойствие юноши непомерно удивило его.  Выслушав лекаря, второй молодой господин лишь поблагодарил его, взял шкатулку с пилюлями и покинул покои. — Сяо Лу! — окликнул мальчика глава клана, нагнав его в саду, — Сяо Лу, поговори со мной. Лу Язэй схватил его за руку и развернул к себе лицом: — Ты не хочешь обсудить своё состояние? — Зачем? — отстраненно поинтересовался юноша. Этот прекрасный, красивый мальчик день ото дня всё больше походил на безжизненную, механическую куклу, в которой всё меньше ощущалось присутствие духа. — Что мне с тобой обсуждать, цзун-цзу? Что я больше не могу использовать заклинания или лук? Не могу полагаться на свою духовную энергию и единственное… — он вдруг судорожно вздохнул и сжал кулаки. — Ты отнял у меня всё. Включая брата и самоуважение. Всё! Что у меня осталось, так это моё имя и  мой разум. Язэй, скажи, за что ты мстишь нам? В чём наша семья провинилась перед тобой? Я обожал тебя, Ханьвэй тебе в рот заглядывал, отец с матушкой тебя оберегали, за что ты так с нами?! Лу Чэнмэй сам не понял, в какой момент стал кричать, вновь и вновь повторяя свой вопрос. — Мы с братом как-то тебя обидели, или… почему? — горло свело, и голос треснул.  — Я люблю вас обоих, Чэнмэй, — тихо произнес Лу Язэй и прикрыл глаза, не в силах смотреть в лицо юноши, которое своими чертами напоминало ему Шуйюэ. — Но для достижения чего-то большего приходится чем-то жертвовать.  Лу Чэнмэй долго смотрел на него запавшими глазами. А потом, больно и разбито усмехнувшись, произнёс: — Надеюсь, вы достигнете своих целей, уважаемый глава клана. Мне нечего вам сказать. Он больше не смотрел на дядю. Медленно развернувшись, юноша пошёл прочь.  Лу Язэй с болью в сердце глядел ему вслед, пока хрупкая фигура в изумрудном ханьфу не скрылась за галереей. Он сожалел. Он искренне сожалел о том, на какие меры ему пришлось пойти, но другого выхода он не видел. Встав на тропу борьбы за власть, рано или поздно придётся принимать непростые решения и идти за своими идеалами до конца.  Тёмные глаза феникса наполнились слезами. Он накрыл лицо ладонью и обессиленно присел на землю. Он не хотел… Он действительно не хотел причинять этим детям таких страданий, но по-другому, увы, не мог.  Лу Язэй  осознал, что сломал юношу, и этот факт причинял едва ли меньшую боль, чем ложь. Наблюдая за тем, как этот некогда гордый молодой господин склонил голову, покорился, мужчина ощутил, что это стало его личным поражением. Впервые глава клана почувствовал унизительную тяжесть собственной власти. Но так же, в глубине души, Лу Язэй знал, что собственными руками сотворил свою погибель. Ведь такой человек, как Лу Чэнмэй, никогда не отступит. В этом они с ним были слишком похожи. И пусть сейчас мальчишка принял свое положение, стал тоньше, тише. Пусть ярость в его глазах больше не полыхала ярким пламенем, сменившись едва тлеющими углями. Но Лу Язэй знал, что достаточно одной искры — и оно вновь разгорится, уничтожив всё на своем пути, подобно степному пожару. Эта искра не истлеет никогда, ведь в крови этого красивого юноши был порох. Лу Чэнмэй бездумно брёл вперед. Он не заметил, как ноги сами привели его в конюшню. Младшие адепты как раз заканчивали кормить редких, породистых скакунов, когда он неслышно вошёл в загон к любимчику Лу Язэя. За этим жеребцом ухаживали особенно тщательно, ведь это был подарок самой царствующей императрицы.  Рассеянно поглаживая густую гриву, Лу Чэнмэй вдруг прижался к его лбу своим, пытаясь унять отчаяние, что томилось в душе. Он не видел выхода из сложившейся ситуации, чувствовал лишь унизительное поражение, которого ранее никогда не испытывал. Забавно, но это оказалось больнее разрушенного ядра.  — Второй молодой господин?  Лу Чэнмэй вздрогнул. Но тут же взяв себя в руки, улыбнулся младшему адепту клана, что работал в конюшне. — Вы хотите прокатиться?  — Нет, я… впрочем, да. Хочу. Оказавшись в Чжэнчжоу, Лу Чэнмэй прекрасно понимал своё положение. По сути, он не был пленником в том общем смысле, каким нарекают данный термин — второй молодой господин мог покинуть поместье когда угодно. Просто ситуация была коварнее старого доброго шантажа.   Его кандалы были отлиты не из стали. Они были выплавлены из крови и плоти, из боли и страха, что сковывали душу и отравляли сердце. Сколько раз Лу Чэнмэй просыпался с мыслью, что лучше бы дядя убил его. Заковал, запер, угрожал… Но только не этот тонкий расчёт, который слишком походил на игры с балансом: ход влево — и невидимые путы обстоятельств, в которые сам себя загнал юноша, стреноживали шаг.  Но для всех людей в резиденции он был просто молодым господином, что гостил у их главы.  Лу Чэнмэй был волен делать всё, что ему заблагорассудится, и юноша ни в чём себе не отказывал. После того как он пошёл на поправку,  стал заниматься делами, касающимися арсенала. Он искал новые безопасные компоненты для пороха, менее ядовитые реактивы,  ездил на переговоры и встречался с торговцами. Когда арсенал духовного оружия был украден, Лу Язэй подсуетился и остановил поставки оружия орденам и кланам на неопределённый срок. Он объяснил это небезопасными составляющими и тем, что сейчас орден работает над новыми прототипами. Но хитрый лис не прекратил снабжать их старыми образцами из сохранившихся запасов. Лу Язэй не позволял им соскочить с крючка, подогревая интерес будущими проектами. При этом глава клана заключал временные соглашения, но уже от имени Изумрудной резиденции Чжэнчжоу.  В свою очередь, закупая компоненты для пороха, Лу Чэнмэй использовал печать Железной пагоды, а не клана Лу. Тем самым давал понять, что Лу Ханьвэй отныне так же является поставщиком оружия, но не в таких масштабах, которыми занимался Лу Язэй. Кайфэн был сосредоточен на уникальности экземпляров.   Лу Чэнмэй знал, что с его уходом из ордена у брата начнутся проблемы. Но сильнее мальчика беспокоила судьба самого ордена, который разом лишился и оружейника, и адептов.  Восстанавливая записи, Лу Чэнмэй использовал древний способ двойного оттиска, а вторые экземпляры отсылал в Железную пагоду. По его расчетам, к тому моменту, как Лу Ханьвэй вернется в Хэнань, эти записи уже будут у него, что являлось довольно существенным шагом к созданию нового арсенала.  — Я возьму Сяоху, — вынырнув из своих мыслей, улыбнулся заклинатель мальчику лет восьми. — Мы с ним неплохо поладили.  — Конечно, второй молодой господин. — просиял ученик. — Я принесу вам седло.  — Постой, — вдруг остановил его Лу Чэнмэй. Он, не сумев справиться с обидой в голосе, задал вопрос, давно терзавший душу. — Ты… Почему вы покинули Железную пагоду? Вам там было плохо? — Совсем нет, — мальчик легко пожал плечом, поправляя свое ханьфу насыщенного изумрудного цвета. — Тогда… — Господин Лу очень хорошо объясняет. Тренировки с ним даются очень легко, и ядро быстрее формируется. — рассеянно поглаживая Сяоху, который тут же уткнулся в маленькую ладошку, ответил ученик. — Вы не подумайте, что нам было легко оставить главу ордена. Но за наши тренировки всегда отвечал господин Лу. К тому же, он сказал, что как только мы закончим обучение, вольны будем выбирать: вернуться в Железную пагоду или выбрать себе другой орден. Второй молодой господин, нас никто не принуждал и силой не тянул. Мы просто решили продолжить обучение у того же наставника, у которого начали.  Лу Чэнмэй был удивлён. Но вдруг в его сознании вспыхнуло нехорошее подозрение. Мысль проскользнула с ловкостью весенней рыбки, и он не успел за неё ухватиться. — Например, я обязательно вернусь к главе ордена. — продолжал мальчик, не заметив ничего необычного в господине. — Я ему так и сказал, когда уходил. И всегда так письма подписываю, чтобы он меня не забыл. От этой открытой и чистой улыбки на душе у Лу Чэнмэя стало немного спокойнее. — Ты ему пишешь? — удивился заклинатель и стал тоже поглаживать Сяоху по морде. Конь довольно фыркал, залюбленный с двух сторон. — Регулярно пишу,  — просиял мальчик. — Ведь это глава ордена научил меня писать. Да и не только меня. Вы же знаете, что преподавателей после Аннигиляции Солнца не хватало. — Это хорошо, — проникновенно и тихо сказал Лу Чэнмэй. — Но вы не думали, что покинув орден, вы сделаете ему больно? — Так ведь, вы тоже здесь, — искреннее сказал ребенок и посмотрел ему в глаза. — А раз вы тоже здесь, значит, всё в порядке, ведь так? От этих слов на душе заклинателя стало слишком тяжело. Верно… Он ведь тоже… Он тоже… — Вот ты где, — кто-то мягко окликнул юношу. — Решил сбежать, без меня?   — Ку Жуцин? — глаза Лу Чэнмэя вспыхнули, он повернулся и тут же оказался в невесомых объятиях. — Откуда ты здесь? Звук тихого, нежного голоса девушки мигом разогнал тревогу в сердце, а смех был подобен мелодичному перезвону колокольчиков радости, что вешали под козырёк крыши в день весеннего фестиваля. — Мой господин приехал на Совет, который состоится через пару дней в Юньмэне.  — Прекрасно, — едко протянул юноша. — Надеюсь, он споткнётся на одном из мостиков резиденции и утонет в озере Лотосов. — Это омрачит настроение главы Цзян, — взяв Лу Чэнмэя под руку, она увела его из конюшни.  — Я тебя умоляю, дорогая, — отмахнулся молодой господин. — Если Цзян Ваньинь будет поблизости, он его еще и придержит палкой, чтобы не всплывал слишком быстро.  — Палкой? — Это животное не достойно касаться духовных оружий Саньду шэншоу.  Жуцин легко рассмеялась, а Лу Чэнмэй аккуратно убрал с ее лица непослушную прядь волос. Немного отстранившись, он залюбовался ею — до чего же хорошенькая! — Второй молодой господин, — позвал его младший ученик. Он выскочил за юношей следом и теперь стоял с совершенно рассеянным видом, сжимая в руках подпругу. — А что делать с Сяоху?  — Прокатись сам. Он ведь слушается тебя, верно? — подмигнул ему Лу Чэнмэй и отдал мальчику свой нефритовый пропуск. Ученик ордена Лу был на седьмом небе от счастья. Он ловко подхватил подвеску, торопливо поклонился и сразу махнул в загон к коню. А Лу Чэнмэй, вновь взяв под руку любимую наложницу Чжо Лея, повёл её на террасу летнего дома, который ещё не успели подготовить к зиме.  Осень в Чжэнчжоу была безумно романтичным временем года — атмосфера располагала к созданию каллиграфии и написанию стихов. Ветры, налетевшие с горных вершин, играли свои баллады в густых бамбуковых рощах, и звуки этой мелодии убаюкивали раненое сердце. Бронзовые кроны старых деревьев по утрам покрывались тонким ажуром инея, а под вечер листья горели пожаром в лучах угасающего солнца. Вдалеке, теряясь в тумане вечных облаков, виднелись бесконечные пики горы Суншань. Служанки быстро накрыли низкий стол для чайной церемонии, и молодые люди жадно стали обсуждать последние новости и сплетни.  Любимая наложница Чжо Лея была дочерью довольно известных предпринимателей из Наньяна. Она с детства не знала ни в чём нужды и росла, будто редкий цветок в оранжерее. Дружба с ней походила на свежий, летний ветерок, что прогонял наваждение и мог рассеять тучи. Разумеется, глава ордена Наньян Чжо, не смог упустить из виду такое ценное сокровище. Заполучив девушку в свой гарем, он относился к ней, как к выставочному образцу, повсюду таскал бедняжку с собой, хвастаясь ею. А Ку Жуцин, лишь сцепив зубы, терпела. Этот брачный союз был выгоден не только её отцу, но и старшему брату, что основал свой ордена сравнительно недавно.  Помимо утончённой красоты и невообразимого голоса, девушка отличалась проницательностью. С её потрясающими способностями, она могла найти себе достойного мужа, возможно даже кого-то из палаты министров, и жить свою лучшую жизнь подальше от этой глухомани, но судьба распорядилась иначе. Как же Лу Чэнмэй презирал Чжо Лея… Юноше не раз приходилось бывать в Наньяне, но то, что он увидел там в последний визит — поразило мальчика до глубины души.  Насилу успокоившись, он не единожды в тот вечер выразил свои пожелания скорой кончины прямо в лицо главе ордена Наньян Чжо. Унижение, которое испытал матёрый заклинатель, трудно было описать словами. Он, потеряв голову от ярости, пробил кулаком стену кабинета. Лишь благодаря влиянию на него Лу Язэя, этого буйного удалось утихомирить.  Разумеется, не о какой терпимости друг к другу не могло идти и речи. Чжо Лей не упускал ни единой возможности как-то подколоть мальчика или выставить его в невыгодном свете. Второй молодой господин был из тех, кто за словом в карман не полезет, и каждая их встреча, в лучшем случае, заканчивалась словесной дуэлью. А когда глава ордена прознал о том, что Лу Чэнмэй находится в Чжэнчжоу, да ещё и не по своей воле, в его душе наступил такой покой, что от блаженства он едва не умер. С этого момента он стал приторно вежливым с юношей, стараясь как можно ярче подчеркнуть его негласный статус наложника. — Я привезла тебе десерт, — вернула его в реальность Ку Жуцин, слегка коснувшись прохладной руки. Она хотела рассказать ему что-то ещё, но осеклась, взгляд её прекрасных, синих глаз замер на шее Лу Чэнмэя. Даже ханьфу с высоким воротником не могло скрыть следы несдержанности главы клана Лу.   Заметив её растерянность, Лу Чэнмэй лишь улыбнулся и поправил волосы, перебросив их вперёд. Но девушка вмиг всё поняла. Она проникновенно посмотрела ему в глаза и прямо спросила: — Ты пленник здесь? Своим вопросом Ку Жуцин застала его врасплох, от неожиданности с лица юноши тут же слетела маска благополучия. Этот простой вопрос настолько выбил его из колеи, что в глубоких омутах золотых глаз отразилась боль. — С чего ты взяла? — неубедительно спросил юноша. Сохраняя напускное равнодушие, он улыбнулся, но в его доспехах уже появилась трещина.  Ку Жуцин внимательно наблюдала за ним. Она просто не могла не почувствовать, что у близкого человека над головой занесен меч. — Чэнмэй,  ты можешь уйти когда сочтёшь нужным, понимаешь? Ты не в кандалах, не заперт в темнице, значит у тебя ещё есть выбор. — Жуцин, — устало начал молодой господин и аккуратно потёр переносицу, которая всё ещё болела. — Я попрошу братьев. Они могут спрятать тебя в горах, — остановив его жестом, девушка продолжила. — Послушай, я не знаю, что происходит, но чувствую, что-то нехорошее.  Если ты останешься здесь, то боюсь, как бы глава Чжо… — В этом нет необходимости, — погладил её по руке второй молодой господин, успокаивая. — Поверь, он ничего не сможет сделать. К тому же,  это мой дом и мой…. дядя. С чего ты вязла, что… — Дорогой, самую сильную боль нам причиняют те, кто поклялся нас защищать. Доспехи разлетелись с громким треском. Лу Чэнмэй почувствовал, как старательно выстроенное по кирпичикам спокойствие и принятие мигом обернулись прахом, оставив его на продуваемой всеми ветрами площади. Стало больно. Стало так больно, что закололо сердце. Отчаявшись справиться с эмоциями, юноша спрятал лицо в ладонях и прошептал:  —... не могу. Ку Жуцин, едва сдерживая слёзы, притянула его к себе и крепко обняла. — Уходи отсюда, дорогой. Просто уходи,  — она поправила его воротник, спрятав шею. — Чэнмэй, что бы там ни было, сначала нужно собраться с мыслями. Ты умный мальчик, ты со всем разберёшься. Но сначала нужно покинуть это место. — Не могу. Лу Чэнмэй мягко высвободился из тёплых объятий. Ледяной порыв ветра, налетевший с горных вершин, растрепал его волосы и рассыпал по столу мелкие чаинки, что не успели во время убрать. Юноша глубоко вздохнул и улыбнулся. — Я не могу нарушить данное мною обещание. — Вы, заклинатели, настоящие извращенцы, — вздёрнула аккуратный нос девушка и поправила свои длинные рукава. Она взяла в руки пиалу с засахаренными ягодами и стала угрюмо их поедать. — Извращенцы, которые любят мучать самих себя. — Некоторые люди за это деньги платят, — подлил ей чай второй молодой господин. — И сколько бы ты заплатил за свои страдания? — сузив прекрасные глаза, поинтересовалась девушка. Лу Чэнмэй задумался. Ему хотелось бы сказать, что нет на земле такой цифры, но почему-то, в этот момент, он подумал о других. О тех, кому пришлось ещё тяжелее. Кто нёс на своих плечах бремя ответственности за других людей… и невольно перед глазами возник образ главы ордена Цзян. — Я бескорыстен, — на его щеках расцвели очаровательные ямочки, когда юноша улыбнулся. — Ты врунишка. – ответила ему Ку Жуцин и покачала головой. — А почему же ты не сбежишь? Я тебя спрячу в Центральных провинциях на раз-два. — Ах, Чэнмэй. Единственное, куда я могу сбежать — это к владыке Янь. Надеюсь, он не против таких, как я? Лу Чэнмэю стало очень больно за подругу. Он намеревался взять руки девушки в свои ладони, но как-то неаккуратно задел её золотой браслет, и глубоко рассёк им кожу на запястье.  От резкой боли юноша вздрогнул. На стол упали несколько крупных капель крови, ханьфу юноши мигом залило алым цветом, и по пальцам вниз струилось вниз. Ку Жуцин, негромко вскрикнув, тут же перехватила его руку, и, зажав рану, подняла её вверх. — Не шевелись. — велела она и стала озираться, чем бы перевязать. Но юноша, будто завороженный, не мог отвести взгляда от кровавого рисунка, что расползался на столе. Скатерть быстро впитала в себя влагу, и теперь по белому полотну ярко-алыми бутонами цветов раскрывался… ликорис? Перед глазами все поплыло. Лу Чэнэмэй ощутил, как у него закружилась голова, появилась невообразимая сонливость, и он бы с радостью прилег на деревянный пол террасы, но… — Чэнмэй! — резко позвала девушка и грубо тряхнула. Она привела его чувства, легко похлопав по щекам. Юноша сморгнул наваждение и вновь улыбнулся. — Ерунда, — успокоил ее молодой господин и протянул ей полотенце, что лежало на краю стола. — Ты почему такие опасные вещи носишь? Девушка, перевязывая рану, закатила глаза: — Подарок. Я любимая наложница.  — В жопу пусть себе засунет такие подарки, — Лу Чэнмэй отчаянно зевнул, стараясь прогнать мерзкое ощущение слабости. Тяжело вздохнув, Ку Жуцин покачала головой. — Ты, видимо, вену зацепил. Кровь не останавливается.  Лу Чэнмэй собрал в кучку свои скудные остатки ци и, подогнав её к порезу, остановил кровотечение. — Неужели тебе не больно? — девушка всё ещё продолжала прижимать полотенце к ране.  Второй молодой господин больше не стал изображать безмятежность. Он нахмурился, а затем здоровой рукой потянулся к браслету и ловко снял его с руки наложницы. — Я оставлю это у себя. Ку Жуцин внимательно наблюдала за ним: — Чэнмэй, посмотри на меня. — юноша поднял взгляд, в котором отразилась полная обреченность. — Тебя загнали в угол? Дорогой, ты мне поверишь, если я скажу, что нет безвыходных ситуаций? — Нет, — глухо отозвался Лу Чэнмэй. – Тебе любой генерал скажет, что это сказки. Ку Жуцин перевязала его руку, а затем взяла вазу с засахаренными ягодами и резко перевернула её на столе. — Понимаешь? — строго спросила наложница. Лу Чэнмэй, вопросительно изломив бровь, смотрел как яркие, гладкие бусины всё ещё катаются поверх кровавых разводов: — Я понял буквально ничего, родная. Поможешь? — Только что я изменила условия игры, поменяв доску.  — А? У нас день ребусов? — недоумевал юноша, наблюдая за этими странными действиями. — Прекрати идиотничать, — она легонько щёлкнула его по и принялась объяснять. — Если это игра, то стоит сменить доску, и ты сможешь сделать ход. Меняя условия игры, ты меняешь возможность. Даже если ход сделать не выйдет, у тебя есть время, которое дал эффект неожиданности, чтобы продумать свой следующий шаг. Лу Чэнмэй крепко задумался, нахмурившись. Единственный ход, который на тот момент он видел — изъять ключевую фигуру этой игры и лишить Лу Язэя оружейника.  Сердце бешено стучало в груди, подобно боевым барабанам. Разум тут же бросился просчитывать возможности и варианты исхода. И будто бы давно заржавевшая шестеренка в груди вдруг встрепенулась, стала двигаться, ритмично отбивая: «сделать ход – сделать ход…»   *** С тех пор, как Чжо Лей последний раз навещал поместье Чжэнчжоу, минуло несколько недель. Жизнь клана вновь вошла в своё мерное русло, Лу Язэй целыми днями мотался по делам резиденции, а Лу Чэнмэй закопался в свои чертежи и свитки.   Поздняя осень мало кому нравилась. Промозглая погода, вызывала в адептах желание поспать подольше: частые дожди так и вовсе отбивали охоту чем-либо заниматься. Дороги размыло реками, которые затапливали прибрежные районы, а купцы и торговцы откладывали дальние поездки до весны. За окном пронзительно завывал ветер. Он гонял по двору опавшую листву, навевая тоску и уныние. Лу Чэнмэй нещадно мёрз. Он то и дело подкидывал дрова в небольшую жаровню, которая никак его не спасала. Казалось, что этот холод забрался к нему под кожу, заставляя молодого господина малодушно мечтать о нагретом кане и пуховом одеяле. Юноша закутался в несколько теплых халатов и, не переставая, пил горячий чай, пытаясь разогнать кровь по телу, но пальцы все равно деревенели от холода. Огромная гора свитков лежала на краю стола и грозилась вот-вот рассыпаться по полу. Из-за этой кучи бумаг торчала лишь свирепая макушка с собранным наверху чёрным пучком.  Дверь в покои, противно заскрипев, отворилась, и Лу Чэнмэй поднял голову. — Чего тебе надо?  — раздраженно закатил глаза мальчик. — От одного твоего вида портится настроение. Чжо Лей проигнорировал приветственный этикет и, сально усмехнувшись, вальяжно прошёлся по покоям. —Не слишком ли ты борзый для подстилки моего гэ.  Лу Чэнмэй отложил кисть, поднял на него острый взгляд и произнес: — Я – второй молодой господин ордена Лу. Это – наше родовое поместье. В моих венах течёт кровь императорских оружейников. Не тебе, безродной шавке, открывать свой рот в моём присутствии. Проговорив это, юноша вновь опустил глаза в свиток и продолжил работу. Чжо Лей обиженно сузил глаза-щелки. Он подошёл к столу юноши, выдвинул стул и сел напротив. — Хах! — как-то едко усмехнулся заклинатель. — А ведь тебе только и остается, что дерзить. Больше тебе сил ни на что не хватит, верно? — он уткнул локти в стол и, приблизив лицо к мальчику, услужливо поинтересовался. — Ну, как тебе тут живётся? — Что ты хочешь? — поняв, что эта назойливая муха просто так не улетит, юноша впился в него взглядом. — Да ничего особенного, — Чжо Лей поднял руку, разглядывая свои ногти. — Тоскливо как-то на душе стало, приехал к Лу гэ в гости, привёз своих ящерок. Не хочешь развлечься?  Лу Чэнмэй в недоумении приподнял красивую бровь.  — Мы теперь в одной лодке, так почему бы нам не подружиться? — пожал плечом Чжо Лей, предлагая мировую. — Дворовый пёс тебе друг, старый ты извращенец. — проигнорировал его дружелюбие Лу Чэнмэй и вновь вернулся к записям. — Ты знаешь, где выход. Чжо Лея непомерно раздражала надменность этого красавца, но он всё же сдержался. Но тут Лу Чэнмэй поднял голову и спросил: — Где Ку Жуцин? Лицо Чжо Лея как-то странно потемнело. Но эта мимолетная эмоция мигом исчезла с его полного лица. Он елейно расплылся в улыбке: — А тебе девка на что? Ты же у нас по хуям скачешь. — Где я скачу, не твоего ума дела. Я спросил, где моя подруга, а раз ты не можешь мне ответить, то проваливай. Ты мне не интересен.  — Ты зазнаёшься. — раскачиваясь на стуле, угрожающе протянул глава Наньяна. — Моё расположение – это ценный дар. — М! — вдруг вскинулся юноша и полоснул Чжо Лея неприкрытым презрением. — Кстати, о дарах. Лу Чэнмэй выдвинул ящик стола и достал оттуда массивный, золотой браслет Ку Жуцин. Он швырнул его прямо в лицо мужчине, который ловко перехватил украшение на подлете. — Я предлагаю тебе засунуть его себе в глотку и подавиться им. Быть может, тогда до тебя дойдёт, что нельзя дарить дорогим людям такие опасные и жутко аляповые вещи.  Сначала Чжо Лей долго молчал. А затем вдруг сорвался с места и яростно смахнул на пол все свитки. Бумаги разлетелись по комнате, чернильница с громким звоном разбилась, пролив с таким трудом растертые краски, а грузный мужчина тучей навис над юношей.  Лу Чэнмэй был таким тонким, что казалось, мог сломаться лишь от одного гневного дыхания главы ордена Наньян Чжо. Но, если приглядеться внимательнее, можно было заметить, что второй молодой господин полностью владел ситуацией. Его уничижительное спокойствие и золотой взор обладали такой подавляющей силой, что мужчина уже был не уверен, что хочет сделать. Чжо Лей поднял палец и, едва не касаясь им прекрасного лица юноши, угрожающе прорычал:  — Однажды, мой дорогой, ты горько пожалеешь, что у тебя такой колкий язык. — Это будет не твоя проблема. — глядя ему в глаза, Лу Чэнмэй кистью отодвинул его палец от себя. — Твоя забота, это лизать ноги моего дяди, чтобы он не забыл тебя по дороге к своей славе, грязь ты подзаборная.  Чжо Лея затрясло от ярости. — Ты ещё здесь? — Лу Чэнмэй ткнул ему кистью в щеку, оставляя на ней чернильный след. Этого было достаточно, чтобы мужчина взвился и резко отскочил от стола, точно он был ядовитым. Злобно выругавшись, он покинул покои, громко хлопнув дверью. Лу Чэнмэй коварно растянул губы в едкой улыбке. Неторопливо поднявшись, он пошел собирать свои свитки, что-то насвистывая. Но это мимолётное чувство удовлетворения исчезло без следа, когда за ужином Лу Язэй тихо произнес: — Помнишь любимую наложницу Лея? — Что за вопрос, цзун-цзу? Не ты ли насмехался над нами месяц назад, когда я учил её чертить. Лу Язэй молчал. Он опрокинул в себя чашу байцзю и низко ссутулился над столом. — В чём дело? — Лу Чэнмэй насторожился. В покрасневших от долгой работы уголках глаз закралась тревога.  — Она умерла. — … Палочки выпали из внезапно ослабевших пальцев. Лу Чэнмэй не мог произнести ни звука.  Горло будто онемело, тело одеревенело, а язык примерз к небу. — Она перерезала себе вены. — Безжизненный голос Лу Язэя звучал словно сквозь толщу воды. — … нет. Лу Чэнмэй зарылся пальцами в волосы и глухо взвыл. — Нет-нет-нет-нет-нет-НЕТ!!! Язэй, почему?! Почему, Язэй?! Поч… чему… Грудь сдавило рыданиями, Лу Чэнмэй захлебывался слезами и невообразимой болью, что принизила всю его сущность насквозь, не оставив и малейшего шанса на спасение. Эта невинная красота… Почему…почему… Этот светлый человек должен был жить долго и счастливо, почему судьба так неблагосклонна? Вместе с болью, в груди скрежетали ржавые, механические шестеренки. Они трещали, будто выламывая кости наружу, размеренно отсчитывая:

«сделать ход… сделать ход… сделать ход…»

— Чэнмэй?.. Непомерная тяжесть сдавила грудную клетку, и юноша почувствовал, как перед глазами все поплыло. Страшно не хватало воздуха. — Чэнмэй! – кто-то звал его. Кто-то испуганно звал его и удержал от падения.

«поменять доску… выбить противника из колеи…»

Губ коснулось что-то маленькое и круглое. Затем в горло полилась прохладная вода. Алое зарево боли чуть погодя рассеялось, и юноша оттолкнул от себя руку дяди. Он, держась за стол, медленно встал и часто дышал. Лу Язэй торопливо поднялся следом и хотел обнять его, но мальчик резко оттолкнул его: — Не трогай меня! — Девушка много страдала, это лучший исход, — пытался донести до него глава клана, когда заметил, что племянник уже его не слушает. —… что?! — Она была очень больна, и чтобы… — Что ты несешь?! — Лу Чэнмэй взвился и резко обернулся. — Язэй, ты мне и сейчас будешь врать, глядя прямо в глаза?!  — Прекрати делать из меня чудовище. Я никогда тебе не врал, — Лу Язэй все ещё был бледным и встревоженным от испуга за юношу. — Что он сделал? — Сяо Лу… — Что он с ней сделал?! — закричал юноша и схватил дядю за отвороты ханьфу. — Она была беременна. Лу Чэнмэй почувствовал, как у него земля уходит из-под ног. Он отпустил дядю и, глядя перед собой немигающим взглядом, отшатнулся. Горло свело от чувства несправедливости, рот наполнился горечью, а ярость, разгоревшаяся в крови, бросилась в лицо. Бледные щеки юноши горели, а руки мелко дрожали. Он пытался сделать вдох. Глядя в его прекрасные, золотые глаза, Лу Язэй увидел, как в пламени гнева разгорается ненависть. — Вы… Вы оба…  — Гарем – личное дело каждого. Я не вправе вмешиваться или как-то повлиять на это. Никто не в праве. Нет таких законов. И ты прекрасно знаешь, что я не одобрял его поведения. — ответил ему Лу Язэй, устало растирая лоб. — Заканчивай этот концерт. Ты никогда и ни к кому не был искренне привязан. Побереги своё сердце. Какая-то девица, которых у Чжо Лея полным пол…. Звук хлесткой, звонкой пощёчины разорвал тишину комнаты  — … От неожиданности мужчина замер, не в силах повернутся. — Мразь. — выплюнул ему в лицо Лу Чэнмэй. — Вы оба – конченные мрази.  — Следи за языком. — безжизненно произнес Лу Язэй, утирая кровь с губы. — Найдешь себе другую подружку к тому же… стой! Куда ты идешь? Чэнмэй! Но юноша ничего не ответил. Он быстрым шагом покинул обеденный зал и, громко хлопнув дверью, выскочил прямо на улицу.  Залитое лунным светом Изумрудное поместье было похоже на сказочный мир. Изогнутые карнизы крыш отливали серебром, каждый лист бамбука в саду казался хрустальным.  Тонкий узор льда покрывал пруд, усеянный кувшинками, а с неба срывался мелкий снег, смешанный с дождем. Из груди Лу Чэнмэя вырывалось шумное дыхание, что паром застывало в воздухе. По его щекам катились горькие слезы, что в лунном свете походили на серебряные ручьи скорби. Он не чувствовал холода вокруг, не видел ничего перед собой. И не сумев удержаться на ногах, рухнул на колени. — Он… он это специально, - плакал мальчик. — Нарочно… — юноша, не сдержавшись, стал бить кулаком землю. — Ты довел её! Она была хорошим человеком! Ты довел её! Чжо Лей! Я убью тебя! Убью! Юноша глухо завывал, пока его изумрудное ханьфу полностью не промокло и не превратилось в жалкие лохмотья. Он не знал сколько времени прошло, прежде чем он тяжело поднялся на ноги. Длинные ресницы оружейника покрылись тонким слоем инея, а от холода всё тело нещадно трусило.

«сделать ход…сменить доску»

Не разбирая дороги, второй молодой господин Лу побрел вперед и очнулся лишь тогда, когда заметил теплый свет, что лился из приоткрытой двери конюшни.