Огненные цветы разорвут чернильные небеса

Предупреждение.

Глава содержит детальное описаниесцен сексуального характера.

Юношу трясло. Он с трудом удерживал себя в сознании, испытывая невероятное давление в груди. — … сон. Всего лишь чёртов сон… — упрямо твердил Лу Чэнмэй, повернув голову к яркому огню, который полыхал в жаровне. Казалось, что его сердце сейчас разоврётся на атомы, и на этом всё закончится. Оно сжималось, пульсировало, с каждым ударом разливая по телу боль. Тонкий шрам на запястье горел, будто заклинатель только что разрезал кожу проклятым браслетом. Эта неясная агония опоясала всю руку вплоть до локтя, тонкими иглами пронзая разум. — …невозможно, — тяжело дыша, юноша не дал ввести себя в заблуждение. — Невоз…можно-невоз.... Сморгнув тяжёлые капли слёз, что повисли на его ресницах, он старался удержать ситуацию под контролем, но его ослабленное тело едва ли могло бороться с мощным действием заклинания. Лу Чэнмэй лишь успел сжать левую руку в кулак, ощущая тёплую пульсацию Сюаньцзи, как сознание покинуло его. В одно мгновение юноша погрузился в глубокую бездну между сном и реальностью. Его чувства пространства и времени слились воедино, выталкивая давно забытые воспоминания, хранящиеся в подсознании, на поверхность. *** В ту ночь Лу Чэнмэй покинул Изумрудное поместье Чжэнчжоу. Не разбирая дороги, молодой господин пустил коня во весь опор, пытаясь удержать рвущееся из груди отчаяние. Юноша не замечал ничего. Встречный северный ветер бросал снег в лицо, но он не чувствовал холода. За спиной давно стих шум города, и огни померкли в белой мгле. Звуки становились все глуше и тише, но в голове упрямо вертелись слова, брошенные Лу Язэем. «... ты либо мёртвый, либо мой. Никто не поверит тебе, Мэй-эр. Ты лишь предатель и трус, что променял орден на свою жалкую жизнь. Вернись». Вернись… Его руки медленно разжались, и поводья выскользнули из ладоней. Заклинатель едва не выпал из седла, но Сяоху вмиг перестроил шаг, удерживая своего всадника. Тупая безнадёжность лишила его стержня, подточила решимость, точно дотошный короед. Он бездушной марионеткой болтался в седле, пока вдалеке не показались очертания Железной пагоды. Дом? Почему? Почему Сяоху привёз его домой? Разве мог предатель желать тепла или сочувствия после всего, что сотворил? Разве мог изменник так просто вернуться и делать вид, что ничего не случилось, будто дальнейшая судьба ордена не обречена? Лу Чэнмэй чувствовал, как глубоко внутри кровоточит сердце. Но эта кровь не могла излиться. Она тут же застывала, превращаясь в ледяную массу, что с каждым ударом разгоняла по венам холод. Юноша больше не мог согреться. Вместо жгучей, разъедающей ненависти подступала тупая беспомощность и глухая боль от перевязанного запястья. Это чувство обреченности волнами расползалась по телу, затопив разум бессмысленным раскаянием. О, как он сожалел… До боли в горле. До зубного скрежета. Он всем своим естеством проклинал Чжо Лея. И в то же время ненавидел себя за невежество. Этот шрам на руке будет вечным напоминанием о том, чего стоила его беспечность. Росчерк острого лезвия, будто хлёсткой пощечиной отрезвил, указав, где он и кем сейчас является. Это рана… Это была одна рана на двоих. Она задела две судьбы, столь похожие между собой. Одно отчаяние, в котором томилось две души. Ку Жуцин всегда была для него воплощением силы и стойкости. Её мудрость, точно яркий фонарь, освещала Лу Чэнмэю дорогу в особо тёмные времена. Когда ему казалось, что он задыхается, барышня Ку была именно тем человеком, кто даровал глоток воздуха. Так чем же заслужила она такую смерть? Почему он был так слеп ко всем делам, что происходили вокруг? Собственная важность настолько ослепила ему глаза, а после он выбрал путь попроще – утонуть в работе? Он ведь знал, какие игры вёл каждый из благородных господ, что собирались в кабинете главы клана. Так почему же он не сделал ничего? Едва затянувшийся шрам на запястье горел. Усталый Сяоху медленно вошёл во двор старого поместья. Он прошёл мимо главного дома и хозяйственных пристроек, остановившись у Храма Предков. — … какая ирония, — подумал юноша. — Намереваясь защитить орден, я подвёл его под самый край падающей пагоды. Лу Чэнмэй кое-как сполз с коня и на негнущихся ногах вошёл в поминальный зал храма. По осени эта территория всегда утопала в густой листве деревьев и кустарников. Будто объятые золотым пламенем кроны окутывали каждую постройку и, осыпаясь, превращали дорожки, вымощенные камнями, в бронзовый ковер. Через неглубокий пруд был переброшен деревянный мост, увитый лозой дикого винограда. Ярко-алые листья горели огнём, привлекая зимородков, что звонко пели на рассвете. Но с наступлением холодов сад пустел, а сейчас и вовсе казался безжизненной пустыней. Лишь облетевшая листва жёсткими подмёрзшими краями цеплялась за стыки между плитами. Лу Чэнмэй едва мог переставлять ноги. Он вскинул голову наверх и горько усмехнулся. Кровля храма, покрытая цветной черепицей шивань, так походила на черепаший панцирь, что в детстве, описывая её гостям, мальчик часто ставил в неловкие ситуации отца. н помнил, как дедушка с особым трепетом рассказывал, что при строительстве не было использовано ни единого гвоздя, а гуаньдунскую древесину доставляли в поместье прямо по воде. Изогнутые карнизы крыш всегда напоминали мальчику хвосты весенних ласточек. Молодой господин, с трудом сдерживая слёзы, огляделся. Тусклый свет медных ламп едва ли мог осветить всю высоту потолков. Как так вышло? Ведь жизнь в старом поместье семьи Лу всегда напоминала ему Персиковый источник, где не было места горю, печали и страшным тайнам. Где братья всегда заботились друг о друге, и царило безграничное доверие. Лишь позже он понял, что это была заслуга его родителей, которые всегда стремились к миру и покою. Размашисто утерев лицо, он прошёл в самую древнюю часть храма. От алтаря, медленно закручиваясь в туманные спирали, поднимался дым благовоний. В самом сердце святилища покоились таблички с именами основателя рода и его потомков. Окрашенные в красный цвет, подбитые золотом и изумрудом, они были немым укором второму молодому господину. — Отец…— едва смог выдохнуть Лу Чэнмэй, облизав бледные обветренные губы. — Отец, прости меня… Рядом с курильницами и благопожелательными надписями покоился меч бывшего главы ордена Лу. Ножны, инкрустированные горным янтарём, покрылись лёгким слоем пыли. Но в этом был добрый знак. Лу Хэпин завещал своим наследникам не прикасаться к мечу без особой нужды. Этим жестом он хотел показать, что время войны закончилось, пора жить в мире и согласии. Юноша возжёг благовония, что хранились на столе для жертвоприношений и совершил тройной коутоу. Он больше не молил о прощении. Слова застряли в горле, отдавая горечью, заставляя юношу глотать желчь. Второй молодой господин уважаемого ордена, талантливый оружейник своего времени, завидный красавец Кайфэна был просто игрушкой в руках своего дяди. Как это смешно! Лу Чэнмэй медленно поднялся с пола. Он ещё раз бросил взгляд на табличку с именем отца, а после взял его меч и, не оглядываясь, покинул храм. С неба срывался мелкий колючий снег. Он невесомо покрывал юношу, превращая чёрную смоль его волос в серебряные струящиеся пряди. Отдельные снежинки застыли на длинных трепещущих ресницах, которые уже были влажными от слёз. Уголки глаз персикового цветения покраснели, воспалившись от холода и ветра. Второй молодой господин ордена упал на колени перед Храмом Предков и больше не смог подняться. «Сделать ход» на деле оказалось проще, чем он предполагал. Всего лишь небольшая жертва, один камень – и стратегия противника рушится по щелчку пальцев. Не нужно упрямо пытаться изменить условия. Нет смысла переигрывать опытного соперника. На клетчатом поле трудно сделать отвлекающий ход. Лу Чэнмэй знал, что в вэйци практически невозможно создать ситуацию, при которой одна часть доски не влияет на другую. Но есть коварные манёвры, когда нужно выбрать неочевидный ответ. И ими Лу Язэй владел в совершенстве. Глупому тщеславному мальчишке не осталось ничего другого, кроме как выбить из рук соперника коробку с камнями. Лу Чэнмэй рвано выдохнул и занёс меч отца, приставив его к горлу. Желание прекратить эту партию было таким глубоким, что единственное, о чём мог думать оружейник – это смерть. От взрыва эмоций гудело в ушах. Дыхание тяжелыми толчками вырывалось из груди и застывало в воздухе, превращаясь в пар. Перед глазами всё плыло. Зрение становилось всё менее ясным. Ему никак не удавалось справиться с приступами головокружения. Дрожащими руками юноша крепче перехватил рукоять меча.  Мышцы одеревенели. Он перебрал пальцами по кожаной обшивке и вновь приставил лезвие к бьющейся на шее вене. Ему не скрыться от главы Изумрудного поместья. Где бы он ни был, где бы ни прятался, он непременно навлечёт беду не только на себя, но и на тех, кто его окружает. Одержимое желание Лу Язэя владеть им превзошло все немыслимые ожидания. Лу Чэнмэй усмехнулся, осознав, что наследие дедушки, дело отца, жизнь брата – всё это каким-то нелепым образом сконцентрировалось в нём одном. Но он не станет причиной падения ордена. Второй молодой господин здраво оценивал свои способности. Он знал, что не может противостоять такому ловкому интригану, как его дядя. Единственное, что ему ещё было подвластно, это лишить противника главной фигуры, изменив стратегию. Дробно дыша, он содрал лезвием кожу, и теперь горячие тонкие струи скользили вниз, оставляя жгущий след. Зимний холод проник в самые кости, сковал мышцы и выстудил всю кровь. Лу Чэнмэя нещадно трясло. Его разбитое сознание дрейфовало, раненное сердце ныло, а мысли будто заволокло сизой дымкой инея. Он не мог больше думать, не мог просчитывать. Он устал и больше не мог бороться. Слёзы катились по щекам.  Побелевшие от мороза и напряжения пальцы едва удержали рукоять. Чего медлить? Это ведь совсем не больно. Раз уж Ку Жуцин смогла так храбро избавиться от оков, то что же он? Он совершенно точно не был трусом, но… Рука дрогнула. На белой земле, усыпанной первым чистым снегом, распустились яркие алые цветы. Кровь… Такая горячая. Кровь его рода, что всеми правдами и неправдами сражался за своё место под солнцем. Кровь рода, который отстоял право на свободу, усмирив гнев императора. Кровь основателей, потомки которых хранили в сердце божественную искру, высеченную порохом и бескорыстным желанием защищать Родину и дом. Очертания предметов поплыли перед глазами. Меч стал непомерно тяжелым, а тело больше не могло сопротивляться. Пошатнувшись, юноша стал заваливаться вперёд.  Но перед тем, как свет окончательно померк в его глазах, он словно сквозь толщу воды услышал, как кто-то зовёт его по имени… — Чэнмэй? … кто-то родной. Кто-то, кому он очень дорог. Кто-то, кто очень дорог ему. — Чэнмэй, нет! НЕТ!!! Меч звонко выпал из ослабевших рук, и холодное тело второго молодого господина упало в объятия брата. *** — … это решать ему! — громко поставил точку в разговоре Лу Ханьвэй и отвернулся. — А кто-то спорил? Ханьвэй, как глава ордена, ты должен понимать ситуацию, а не идти на поводу у детских истерик. — Истерики?! — опешил заклинатель и резко встал на ноги. — Он едва не убил себя, а ты утверждаешь, что это всё игра на публику?! Ты думаешь, если он покинет Железную Пагоду, на него не обрушится гнев орденов?! Дядя ты… в самом деле! Он в отчаянии всплеснул руками, не в силах выразить свою ярость. Вся эта ситуация была похожа на проклятье, и Лу Ханьвэй не мог не винить себя. Лу Язэй выглядел уставшим. Ему пришлось лично навещать глав кланов и орденов, чтобы прекратить договорные обязательства. Он подготовил почву для мирной и тихой жизни ордена Лу, оградив его от всевозможных слухов и сплетен. — Я уже усмирил бурю, что могла подняться в Мире Совершенствования. Репутации ордена ничего не угрожает до тех пор, пока оружие не всплывёт на рынке. С нашими связями и возможностями, даже если что-то из арсенала и появится, мы быстро найдём источник. Об этом ты можешь не переживать. Чем ещё я могу тебе помочь, кроме как… Их прервал скрип открывающейся двери. На пороге появилось одеяло и зашлось кашлем. — Почему ты встал? — тут же забыв о споре с дядей, Лу Ханьвэй бросился к брату. — Вы так орёте, что мёртвого поднимете, — голос, прозвучавший в ответ, был хриплым и надсадным. Проведя несколько дней без сознания, второй молодой господин выглядел не лучшим образом. Своей бледностью он мог легко конкурировать со снегом, что укутал старое поместье семьи Лу. Прекрасные золотые глаза потускнели, а их уголки по-прежнему были воспалены. От переохлаждения и напряжения его губы потрескались и потеряли цвет. Завёрнутый в тёплое одеяло, этот некогда яркий красавец сейчас напоминал голый стебель ликориса, что, сбросив свои листья, медленно умирал. В его теле больше не было прежней силы. Его треснутое ядро не могло справляться с духовными потоками, которые струились по меридианам. А изначально слабое здоровье не позволяло полагаться на долгую жизнь. Когда Лу Чэнмэй очнулся, за окном было светло. Он не знал, какой сегодня день, не знал, что произошло, пока он болел. Юноша лишь глядел на белый снег, что невесомым пухом опускался на землю. Кости ломило от слабости, мышцы нещадно тянуло, а разум, что все эти дни плавился от лихорадки, не мог удержать внимание. Это было похоже на размытую реальность. Будто кто бросил кисточки, испачканные чернилами, в пиалу с тёплой водой. Прищурившись от боли, Лу Чэнмэй тяжело сел в кровати. На столике рядом стоял горячий чайник. Дотянувшись, он выпил сразу несколько пиал, чтобы унять спазмы в горле. В соседней комнате громко ругались. Ему даже не нужно было прислушиваться, он знал эти голоса, мог представить лица, с которыми они говорили, мог видеть жесты. Отзвук их конфликта отражался прямо в сердце второго молодого господина. Собравшись с силами, он накинул стёганое одеяло и, пошатываясь, вышел из своих покоев. — Живо вернись в кровать! — не на шутку встревожился Лу Ханьвэй, но юноша лишь покачал головой. — Твоё ядро… — Я в порядке, — отмахнулся Лу Чэнмэй, не сводя пристального взгляда с дяди. Мужчина сидел в кресле. Он также внимательно разглядывал младшего племянника, который не оставил ему выбора. Оба понимали цель его визита. Оба знали, что теперь нужно делать ход, но… Лу Язэй не хотел. Он совершенно точно был уверен, что этот вздорный, самовлюблённый мальчишка ни за что не отважится на подобный шаг. В конце концов, в своём тщеславии он был так похож на него самого. Перспективы, которые открывались перед главой клана, были весьма и весьма амбициозными. С одной стороны – слава и почёт, а с другой – бездна и отчаяние, без возможности выбраться. — В порядке? — повысил голос Лу Ханьвэй, который едва мог справиться со своими эмоциями. — В порядке?! Чэнмэй, ты… — Дагэ, тихо. — Лу Чэнмэй устало смежил веки. — Ты суетишься. Это раздражает. Лу Ханьвэй потерял дар речи. У него дёрнулось веко, а из груди вдруг вырвался обидный смешок. Он не смог взять себя в руки. Нервное напряжение, что молодой человек испытал за эти дни, сыграло с ним злую шутку. Покачав головой, он лишь горько произнёс: — Ты… в самом деле… Невыносим! На лице второго молодого господина не дрогнул ни единый мускул. Казалось, будто ему совершенно всё равно. Это окончательно разбило Лу Ханьвэю сердце, и, выругавшись, глава ордена покинул комнату, громко хлопнув дверью. Оставшиеся в кабинете мужчины молчали. Лу Язэй начал первым: — Тебе не следовало… — Закрой рот, — с болью в сердце произнёс Лу Чэнмэй. Он плотнее запахнул одеяло и посмотрел вслед брату. — Сам знаю. Все эти дни, пока юноша был в беспамятстве, Лу Ханьвэй не покидал его покоев. Он держал своего диди за руку, регулярно меняя повязки, чтобы хоть немного сбить жар лихорадки. Управляющий поместьем отчаялся уговаривать его пойти поспать или просто отдохнуть. Сердце старого слуги обливалось кровью. Дедушка Фань украдкой смахивал слёзы, когда вновь уносил поднос с остывшей нетронутой едой. Никогда в своей жизни молодой глава не чувствовал такого леденящего душу ужаса. Когда ушли их родители, это было тяжело. Но он знал, что в этом мире у него есть младший брат, о котором он должен заботиться, и есть дядя, которому необходима поддержка. Он ощущал ответственность за свою семью, и это было его опорой. Несмотря ни на что, Лу Ханьвэй знал, что его Мэй-эр всегда рядом. Когда они сталкивались с трудностями, именно Лу Чэнмэй был тем, кто мог найти решение с наименьшими потерями для ордена. И пусть это были довольно резкие действия и слова, но его дар убеждения был невероятен. Он родился с таким обаянием, что окружающие были обезоружены его способностью возвращть им веру одной лишь фразой. Лу Ханьвэй знал, что пока младший брат рядом, они преодолеют любые трудности. Какой бы сложной ни была битва, они выйдут победителями… Но едва вернувшись домой, он увидел, как, стоя на коленях, Лу Чэнмэй перерезал себе горло. Лу Ханьвэй ощутил, что земля уходит из-под ног. Он бросился вперёд, схватил бесчувственное тело брата на руки и тут же зажал рану на шее. В тот момент Яньу шэншоу не знал, каких богов благодарить за то, что под его тёплой окровавленной ладонью слабо бился пульс. Прибывший в резиденцию лекарь обрушил на главу ордена страшную правду. У второго молодого господина треснуто золотое ядро. Сильное переохлаждение, крайняя степень истощения, значительная кровопотеря. К тому же была выявлена серьёзная сердечная болезнь, и никто не давал никаких гарантий, что юноша вообще придёт в себя. Лу Ханьвэй не мог поверить в реальность происходящего. Всё казалось каким-то беспросветным кошмаром, будто кто проклял их семью. А когда на рассвете того же дня в поместье вернулся Лу Язэй и сообщил новости о потерянном арсенале, это стало последней каплей. Сердце молодого главы пропустило удар. Он уставился на дядю, не в силах вымолвить ни слова. Холод тут же сковал нутро, и он так крепко сжал ладони в кулак, что на тыльной стороне вздулись вены. Разумеется, в таком состоянии первое, что пришло на ум – это и есть причина несостоявшегося самоубийства брата. И Лу Язэй не стал его уверять в обратном. Всё же какая-то доля истины была в этом предположении. Когда большая беда нависает над головой, вслед за ней неизбежно возникает желание покончить с собой. Лишь спустя время, когда Лу Чэнмэй уже покинул Кайфэн, а пыль улеглась, глава ордена задумался, что в поступке оружейника было много сомнений. Не мог такой человек, как его брат, так просто сдаться. Лу Язэй рассказал ему, что, дабы уберечь младшего племянника, он забрал его в Изумрудное поместье, где юноша пытался восстановить чертежи. На случай, если оружие из арсенала проявит себя, разумнее будет, чтобы Чэнмэй оставался в Чжэнчжоу. Так они, по крайней мере, смогут оградить орден от порицания. Однако Яньу шэншоу, терзаемый немыслимыми сожалениями по поводу случившегося, не согласился. Он твёрдо намеревался поставить в известность Совет кланов, но Лу Язэй смог убедить его этого не делать. Глава ордена Лу впервые в своей жизни почувствовал, что значит семь вверх, восемь вниз, но всё же поддался на уговоры дяди, похоронив эту страшную тайну на долгие семь лет. Отогнав ненужное сожаление, Лу Чэнмэй поднял воинственный взгляд янтарных глаз на дядю и скомандовал: — Зайди.  Лу Язэй долго смотрел на него, прежде чем переступил порог комнаты второго молодого господина и запер за ними дверь. Заложив руки за спину, он подошёл к окну, тяжело вздохнул и глубоким голосом произнес: — Чэнмэй, я ведь предупреждал тебя, если ты вернешься в орден… — Я не вернусь в орден, — Лу Чэнмэй сел за низкий стол, сплошь уставленный пиалами и настойками. — Считай, что я пришёл попрощаться с братом. Или ты решил, что Лу Ханьвэй так просто отпустит своего оружейника? Лу Язэй пристально смотрел на чистый первый снег за окном. Такой же белый, как повязки вокруг тонкой шее юноши… Молодой господин усмехнулся. Он удобно расположился на подушках и с чувством превосходства взирал на мужчину перед собой: — Ставлю свою бессмертную душу на то, что ты уже пытался присесть ему на уши, но тебе никто не поверил. Так ведь, дядя? Лекарь Железной пагоды и впрямь был талантлив. Лу Чэнмэй хоть и чувствовал себя разбитым, но всё же был бодр. Его янтарные глаза недобро вспыхнули: — Твоим условием было то, что я не буду иметь к ордену никакого отношения, дабы не создавать тебе конкуренции. Но вдруг я кое-что осознал и увидел третью сторону. Плотнее запахнув свои пуховые одежды, Лу Чэнмэй дотянулся до чайника и налил воды. — И что же ты увидел? — Лу Язэй, наблюдая за его действиями, подошёл к столу и сел напротив. Толстое одеяло сковало движения, к тому же молодой господин и так едва мог совладать с ноющими мышцами, поэтому раздраженно скинул его, оставшись лишь в одном нательном белье. — Что же я увидел? — оружейник легко рассмеялся. Он заглянул главе клана в глаза и чётко произнёс. — Не я начал эту игру, Язэй, но тебе придётся считаться с моими условиями. — Говори. — К ночи меня здесь уже не будет. Я покину Кайфэн и больше сюда не вернусь, — юноша развёл руками и чуть склонил голову набок. — Как видишь, я не нарушил ни одного твоего требования. Но и в Чжэнчжоу я жить не стану. Помогать тебе, восстанавливать арсенал – держи карман шире. Ты и твои дружки должны гореть в аду в страшных мучениях. Я никогда не прощу тебя и никогда не прощу Чжо Лея. Если мне представится возможность, знай это, дядя, я убью его. — Чтобы убить его, тебе необходимо целое ядро и превосходные боевые навыки, мой дорогой племянник. В твоём нынешнем состоянии это несбыточная мечта. — Как обидно это слышать из уст моего наставника, — надув губы, изобразил огорчение молодой господин. — Прекрати, — Лу Язэй устало сжал переносицу и прикрыл глаза. — Говори. Чего ты хочешь? Лу Чэнмэй сладко улыбнулся и продолжил: — Ханьвэй запретил тебе вести деятельность от имени ордена и продавать оружие, так что вертись, как хочешь. Но если я узнаю о том, что ты нарушил этот пункт вашего договора, считай, что и нашего договора больше нет. Чертежи у тебя на руках. Свою работу я сделал. Дальше как-нибудь сам. Лу Язэй отнял руку от лица и спросил: — И что же ты намереваешься делать, Мэй-эр?  — А это уже тебя не касается. Лу Язэй нахмурился. В его тёмных, цвета зрелого фундука, глазах вспыхнул опасный огонь. Расслабившийся юноша не успел это осознать. Мужчина подался вперёд, схватил племянника за подбородок и произнёс: — Ты, видимо, что-то не так понял. Я не говорил, что ты можешь уйти. — Верно, — растянув бледные губы в улыбке, ответил юноша. — Ты не говорил. Ты угрожал уничтожить орден, но вот незадача – меня тут нет. Лу Чэнмэй хрипло расхохотался. Юноша отбил его руку и вновь откинулся на подушки: — Вини в этом лишь свою жадность. — Чэнмэй, ты понимаешь, чем тебе это грозит? — спокойно спросил его Лу Язэй, наблюдая, как он забавляется с крышкой от чайника. — Я понимаю это как никто другой, — от былого веселья вдруг не осталось и следа. Второй молодой господин вновь был невозмутим, точно спокойная гладь горного озера. Лу Язэй отвернулся. Он посмотрел на крупный снег за окном, что невесомо опускался с небес, подобно мягкому журавлиному пуху, и усмехнулся. Он действительно не думал, что такой человек, как его младший племянник, может пойти на столь отчаянный шаг. Он не предусмотрел, что юноша может выбрать третий вариант в ущерб себе. Как бы там ни было, но при составлении договора Лу Язэй думал о сохранении его статуса. Бесславная жизнь обычного заклинателя где-то на задворках вселенной? Это было последнее, о чём мог мечтать молодой аристократ, выросший в центре мира. — Будь по-твоему, — глава клана посмотрел ему в глаза. — Я не буду тебе препятствовать. Уверен, не пройдёт и месяца, как ты приползёшь в Чжэнчжоу, умоляя принять тебя обратно. И я приму. Потому что люблю тебя, как никто другой на этом свете. Лу Чэнмэй подпёр щеку кулаком, внимательно слушая его. — Но учти, мой дорогой племянник, — взгляд феникса мужчины потемнел, будто кто окрасил его радужку чернилами. — Если я узнаю, что кто-либо имел дерзость коснуться тебя, я убью его. — Твоя проблема – считать меня своей собственностью, — отмахнулся от него юноша и намеревался встать. — Проваливай и не задерживай меня. Он дёрнулся, но Лу Язэй неожиданно перегнулся через стол и вцепился в его губы свирепым поцелуем.  На оружейника обрушилась вся та больная одержимость, что томилась в чёрном сердце заклинателя. От одной лишь мысли, что мальчишка может уйти, что его больше не будет рядом, главе клана стало невыносимо тоскливо. Его тонкие губы не могли перестать терзать сухие бледные губы юноши, что мигом налились кровью. Лу Язэй не мог с ним расстаться. Не мог отпустить. Не хотел. Но то, на что готов был пойти этот упрямый мальчишка… Это было немыслимо. И глава клана ослабил хватку. Всё же, отпустил. Он думал, что знает этого человека слишком хорошо, но просчитался. Все эти дни, пока Лу Чэнмэй не приходил в себя, мужчина не мог найти себе места. Напускная маска безразличия так легко дала трещину, стоило осознать, какой отчаянный поступок совершил его племянник. Поэтому, едва второй молодой господин озвучил свои условия, Лу Язэй тут же согласился. — Сяо Лу… — жарко выдохнул ему в губы Лу Язэй, и этот шёпот, точно меч, пронзил юношу. На миг растерявшийся Лу Чэнмэй попытался оттолкнуть мужчину. Это сражение было заранее обречено на провал, он уступал ему в физической силе. Но в то же время что-то в душе молодого господина дрогнуло. Несмотря на настороженность и противоречия, он привык просыпаться в постели этого человека. Его тело легко отзывалось на эти извращённые ласки. Лу Чэнмэй грязно выругался, а после схватил Лу Язэя за отвороты ханьфу и притянул ближе, пылко отвечая. Это было трудно назвать поцелуем. Они сплелись языками, жадно кусали друг друга, пытаясь насытиться этой запретной страстью в последний раз. Лу Язэй низко зарычал. Обхватив мальчишку одной рукой за талию, он затащил его на стол. — Тварь ты ебливая, — распахнув тонкую рубашку, мужчина прикусил бледную кожу. — Ты меня до сумасшествия доведёшь. — Будто ты до этого не был… — задыхаясь, огрызался юноша и вдруг вскрикнул. — Чёрт! Зубы! Острые клыки Лу Язэя глубоко вонзились в плечо, оставляя яркий полумесяц, который долго не сойдёт. — Потерпишь, — безапелляционно ответил мужчина и подтащил его задницу к себе ближе. Он развел в стороны длинные стройные ноги Лу Чэнмэя и потёрся о тугой сжатый вход своим крупным членом, что уже налился силой. Лу Чэнмэй вздрогнул. Он повернулся к кровати и, вытянув руку, схватил с тумбочки банку с мазью. Швырнув её в грудь мужчине, он прохрипел: — Не будь животным. Лу Язэй ухмыльнулся, ловко перехватил смазку и, распределив её по длинным пальцам, тут же проник внутрь. Юноша выгнулся в талии и нахмурился. Ощущение внезапного, пусть и мягкого проникновения были не слишком приятны, а учитывая нетерпимость главы клана, Лу Чэнмэй не мог расслабиться. Но стоило мужчине пройтись по чувствительной точке внутри, как мальчишку в его руках будто молнией прошило, и его член стал твёрже. — Я тебя ненавижу, — надсадным голосом сообщил ему Лу Чэнмэй. — Я тебя умоляю, — закатил глаза заклинатель, нетерпеливо вгоняя сразу несколько пальцев в узкую дырку. — Будто это что-то новое. — Ты мне всю жизнь ах… ха... Куда ты лезешь? Растяни как следует! — Лу Чэнмэй ударил его по рукам. — Больно! Лу Язэй бросил на него острый разъярённый  взгляд, вытащил пальцы и вогнал член сразу на всю длину. Юноша вскинулся и вцепился зубами в свою ладонь, стараясь не кричать, когда мужчина начал резкие глубокие толчки. — Сука, ах.. ха-ах! Притормози… м-м-м. Лу Язэй был настолько ослеплён яростью и похотью, что просто старался войти как можно глубже, укусить как можно сильнее, оставить отпечаток на его теле, который сохранится как можно дольше. Этот мальчик должен принадлежать ему. Лишь ему одному. Только он может так неистово толкаться в него. Только ему можно пить его кровь. А после смерти лишь ему будет принадлежать его прах. Мой! Мой! Мой! Трахаться после того, как он едва пришёл в себя, было плохой идеей. Тело Лу Чэнмэя походило на оголённый нерв. Любое касание усиливалось стократно, а темп, который задал заклинатель, походил на жёсткий таран.  Юноша не мог долго сдерживаться и вскоре конвульсивно дёрнулся, заливая семенем собственный живот и лицо Лу Язэя, который в этот момент склонился, чтобы прикусить его сосок. Мужчина застонал, ощущая, как его член сжали тугие мышцы Лу Чэнмэя после пережитого оргазма. Он утёр с лица сперму, слизал оставшиеся капли с губ и жадно припал к истерзанным губам юноши, ощущая, что сам уже на взводе.  Голос мальчика охрип, а его бёдра слегка дрожали от напряжения. Он хотел приподняться, но Лу Язэй не позволил. Он склонился ниже и грубо перевернул его, вжимая лицом в стол. Намотав на кулак чёрные смоляные волосы, глава клана потянул вверх, заставляя племянника приподнять голову. — Мне нравится твоя честность, Сяо Лу. Ответом ему был беспомощный стон, когда мужчина вновь вторгся в мягкую влажную дырку. Лу Чэнмэя выгнуло. Его член был прижат к грубой поверхности стола. Всё внутри содрогалось от наслаждения. Он давно уже понял, что абсолютно не принадлежит себе, и лишь страсть, выраженная столь агрессивным способом, может потушить огонь похоти в его душе. Молодой господин не мог сдерживаться. Стоны становились все громче, звук хлёстких ударов кожи о кожу звучал всё резче. От слишком сильных ощущений юноша старался ухватиться хоть за что-нибудь, но пальцы бессильно скребли поверхность стола. Он чувствовал, как член мужчины с невероятной скоростью и напором сновал внутри, растягивая его нежные стенки до предела. Давление головки на ту самую точку сводило с ума. Он ничего не мог поделать, лишь жалобно всхлипывал, когда его собственный член тёрся о доски, истекая смазкой. Пальцы Лу Язэя крепко сжали его челюсть и проникли в рот мальчика, придавливая язык. Лу Чэнмэй тут же в отместку укусил его. Мужчина зашипел, одёрнул руку и начал яростно втрахивать юношу в стол. Но тело молодого господина не могло вытерпеть такой интенсивный напор. Лу Чэнмэй старался сдержать слёзы, что застилали взор персиковых глаз. Но даже рыдая, он продолжал толкаться навстречу Лу Язэю, который грубо и яростно вгонял свой член по самые яйца. Юноша больше не мог терпеть. Комната наполнилась его хриплыми стонами, и он излился во второй раз. Мужчина был на грани. Он вновь схватил племянника за подбородок и яростно прошептал: — И самое главное, Сяо Лу, ах… Чёрт, как ты сжимаешь меня… — Говори, — потребовал Лу Чэнмэй, выкручиваясь. — Не вздумай влюбиться.  Молодой господин на миг опешил от таких слов. Какая к чёрту любовь? О чём толкует этот безумец над ним? — Да пошёл ты… блять, м-м-м… Кончай уже… ах! — Нет. Лу Язэй и не думал его слушаться. Он продолжил доводить мальчишку до исступления, забывшись в этом запретном наслаждении. Когда, спустя долгое время эта пытка закончилась, тяжело дыша, Лу Чэнмэй столкнул с себя мужчину. Поднявшись, он дрожащими пальцами запахнул свою рубашку и облизал пересохшие губы: — А теперь проваливай. Мне нужно поговорить с братом. Лу Язэй внимательно на него посмотрел, пытаясь запомнить каждую деталь прекрасной внешности. Кончик носа юноши покраснел, а губы были безжалостно истерзаны страстью. И только в золотых глазах персикового цветения плескалась такая ярость, что невольно вызывала трепет в душе. — Ты меня услышал? — спросил мужчина, тяжело сглотнув. — Никто, кроме меня. Ты принадлежишь мне. Тебе лучше бы поскорее смириться с этой истиной. — Ты оглох? — Лу Чэнмэй никак не отреагировал на его слова. Он поднял стул, который они свалили, и вновь укутался в своё одеяло. — Я сказал, проваливай! Глава клана с такой силой стиснул зубы, что заходили желваки. Он поправил свою одежду, вернул на пояс ножны и остановился напротив племянника: — Когда ты поймёшь, что достиг предела, возвращайся в Чжэнчжоу. Я приму тебя любым. — Язэй, — устало покачал головой Лу Чэнмэй. – Это наш последний мирный разговор. Переступив порог этой комнаты, в следующий раз мы встретимся врагами. Мужчина ничего не ответил. Он за шею притянул его к себе и крепко обнял: — Береги себя. Второй молодой господин хмуро кивнул. Внутри него разлилось едкое чувство, будто застрявшие слова прогоркли и отравили кровь. — Я так зол на тебя, нет сил что-либо объяснять. Я устал от твоего общества. Уходи, дядя. Едва за ним закрылась дверь, как Лу Чэнмэй, прихрамывая, вернулся к столу. Он осторожно опустился на подушки и, сощурившись от ноющей боли, сложил пальцы в печать. Спустя несколько мгновений в его руках сосредоточилась золотая сфера. Она струилась светом, переливалась, будто бы пульсировала. По её краям можно было увидеть прожилки, что подобно венам, впитывали духовную силу заклинателя. Лу Чэнмэй направил её сквозь себя, пропуская через сердце, и стал плести заклинание. Немного погодя она стала стремительно уменьшаться, превращаясь в крошечную, размером не больше ногтя, птичку. Оружейник тяжело откинулся назад и вытер со лба пот, выступивший от напряжения. Слегка отодвинув бамбуковую занавеску окна, он выпустил пташку во двор. Она тут же стала невидимой, затерявшись между крупными хлопьями снега, что медленно опускались на землю. Это коварное заклинание нагнало статного мужчину в чёрном плаще. Глава клана уже забрался в седло своего породистого скакуна, которого неделей ранее Лу Чэнмэй угнал из конюшен Изумрудного поместья, и поправил снаряжение. Едва заметная птичка легко вонзилась в кожу за ухом мужчины и быстро отпечаталась на ней невидимым символом. Лу Язэй не почувствовал абсолютно ничего. Никакого колебания ци, никакого постороннего присутствия. Ведь его собственная одежда хранила запах и ауру заклинателя, с которым часом ранее он сливался в экстазе, обмениваясь не только духовной энергией. Невзирая на разрывающую внутренности боль, Лу Чэнмэй растянул губы в опасной улыбке. Тыльной стороной ладони он утёр кровь, которая пошла носом от невероятного напряжения, и продолжил плести вторую часть заклинания. Сухой кашель прервал его речь не раз и не два, но юноша упрямо продолжал, не позволяя себе остановиться.

«Да станет кровь моя печатью, что связывает жизни.

Отныне всё, что видел ты, увидит и твой чжизы»

На слегка подрагивающих кончиках пальцев вспыхнул золотой огонёк энергии. Он был похож на перо того маленького зимородка, который уже вживился в Лу Язэя. Молодой господин приложил сверкающее перо к своей коже за ухом и почувствовал лёгкое касание. В тот момент, когда коварное заклинание Цзяньси слилось с их ци, Лу Чэнмэй провалился в беспамятство. Юноша резко распахнул глаза и зашелся долгим кашлем. Его вновь стошнило, он едва успел наклониться, когда вышел какой-то ржавый сгусток спёкшейся крови. Его ещё долго мучали спазмы, прежде чем он смог вздохнуть. Со лба капал пот, его жутко мутило и трясло, а конечности мелко подрагивали, будто скованные судорогами. Это всё? Всё закончилось? Ладонь холодило что-то металлическое, шершавое. Огладив неровную поверхность пальцем, Лу Чэнмэй узнал в нём Колокольчик Ясности, и это мгновенно привнесло покой в сердце. Он рядом. Он всегда со мной рядом. Рухнув обратно на подушки, юноша ощутил, как перед глазами всё плывёт. — Нет-нет-нет-нет… прошу, я больше не выдержу… … и его вновь затянуло в сонный водоворот. С каждым разом он будто бы погружался всё глубже и глубже, отдаляясь от поверхности и реальности. С каждым новым видением он становился всё менее осязаемым, что грозило полным слиянием с потусторонним миром грёз. Сделав несколько глубоких вдохов, Лу Чэнмэй вновь нырнул в недра своей боли. Но в этот раз все образы, проносившиеся в сознании, были похожи на драгоценные камни, разбитые тяжёлым молотом. Заклинатель смотрел на себя со стороны, мог видеть всё, что происходило, чувствовал ту же боль, только теперь это был не сон. Он призраком ходил следом за собой же, с сомнительным интересом разглядывая свою молодую версию. В тот год он покинул Кайфэн, оставляя за спиной очертания Железной пагоды. Цзянху для многих заклинателей, кто вырос непосредственно в клане или при ордене, представлялось чем-то романтичным. Сюжеты многих книг разворачивались именно на его нескончаемых просторах. Но на самом деле цзянху значило нечто большее, чем просто «вольница». Это оказалось довольно реальное, далеко не ментальное пространство свободы. Оглядевшись, юноша понял, что «удалиться на лоно природы» и «заниматься духовной практикой» это не то же самое, что «затесаться в сельскую глушь» и «курить сомнительные травы». В глазах благородных заклинателей цзянху всегда  ассоциировался с миром боевых искусств, где действует не закон, а правда. Но по факту, оказавшись на этой самой «вольнице» Лу Чэнмэй столкнулся с другой стороной медали. Это был мир, где странствуют бродяги и люди сомнительных профессий на грани дозволенного: знахари, гадатели, актёры, наёмные убийцы, откровенные аферисты. Это было воплощение анархии, неподвластной централизованной власти, мифическое «там» мира заклинателей.  Добравшись до уезда в предгорье Суншаня, юноша решил немного отдохнуть и собраться с мыслями. Будучи молодым господином, он мог позволить себе не только лучший постоялый двор, но и аренду дома где-нибудь на окраине. Городок был небольшим и выбран неслучайно. Лу Чэнмэй не собирался уезжать далеко от родной провинции, чтобы оставаться в курсе всех политических событий мира заклинателей. Но всё осложнилось в одночасье… Сведения, раздобытые благодаря Цзиньси, были слишком фрагментальными. Юноша смог понять лишь то, что Лу Язэй довольно часто отправлял на восток деловую корреспонденцию и получал отчеты из провинции Чжэцзян. Собрав воедино копии свитков, второй молодой господин намеревался отправиться туда для расследования. Рассчитывая дорожную карту, он определил путь через горный перевал Шаньдун. Но он должен был поторопиться пересечь его, прежде чем грянут зимние холода. Небольшой постоялый двор не был многолюдным в этот будний день. Красивый молодой господин расположился на втором этаже, заказал еду и в ожидании раскрутил на столе свитки с картами, что-то внимательно рассматривая. Не подавая вида, он вслушивался в то, что передавало ему крошечное заклинание-шпион. Лу Чэнмэй больше не был сильным заклинателем, а потому не знал, когда эффект от Цзяньси развеется. Днём и ночью, не ослабляя бдительность, юноша подпитывал невидимый рисунок за ухом духовными силами. Он не мог позволить себе упустить ни одной важной детали. Прислушиваясь к болтовне Чжо Лея, который, по всей видимости, опять ошивался в Изумрудном поместье, Лу Чэнмэй рассеянно щёлкал дынные семечки, как вдруг резко вскинул голову. Недоеденная горсть зёрен выпала из похолодевшей ладони. То, что он услышал, заставило его кровь вскипеть от ярости до такой степени, что пришлось принимать пилюли, подавляющие болезнь сердца. Чжо Лей, этот безродный пёс, как только посмел! Стоило второму молодому господину покинуть Чжэнчжоу, как слухи о нём и его похождениях, знатно приукрашенные, тут же разлетелись по постоялым дворам и чайным. Всем было плевать на абсурдность и логику происходящего. Казалось, будто Лу Чэнмэй сбежал из ордена, чтобы распутничать. И пёс бы с ними, какой юноша не любит прихвастнуть своими успехами в любовных делах. Но пугало другое – истинная причина его побега. Если правда об арсенале всплывёт наружу, то обязательно найдётся человек, который сможет связать воедино эти два события. Лу Чэнмэй был красивым мальчиком. Он привык к всеобщему вниманию и восхищению. С раннего детства, куда бы он ни шёл, его провожали любопытные взгляды. Потому он и не обратил внимания на повышенный интерес к своей персоне в этом городке. Но то, что он услышал, было просто немыслимым и пересекало все грани дозволенного. Этот вшивый пёс не только оклеветал его, но ещё и изготовил «весеннюю книгу» с его портретом, которая в одночасье перечеркнула его репутацию благородного аристократа и поставила под угрозу дальнейшую безопасность. Хоть цзянху и был вольной гаванью, свободной от законов Мира, но только не в том случае, когда твои рисунки разосланы на долгие ли вокруг. Сотни глаз следили за ним, желая не только посмотреть на этого красавца, но и мечтая им овладеть. И лишь сейчас молодой господин понял, почему хозяин ресторана так странно поглядывал на него, а лодочник, что вёз его к этому городу, был совсем уж бесстыдным. Лу Чэнмэю пришлось сломать ему руку, дабы охладить пыл и усмирить порыв схватить мальчика за задницу. Бросив на стол несколько монет, заклинатель сорвался вниз по улице, к гостиничным номерам, где остановился. Прикрыв нижнюю часть лица рукавом, ему пришлось проталкиваться через рыночную площадь. Он нарочно выбрал этот маршрут, чтобы по пути схватить тот самый экземпляр книги, о котором услышал. На ходу пролистывая список, он едва не столкнулся с гружённой телегой, когда добрался до нужной страницы. То была искусная, непревзойдённая работа. Лу Чэнмэй не знал к чему и придраться. Портрет был довольно точным. Художник не упустил из виду ни одной волнующей детали его внешности: небольшая родинка под губой, едва заметный шрам на скуле, аккуратная горбинка на носу… Ярость захлестнула разум. Молодой господин громко выругался, вскинул руку и Пламенем на ладони сжёг книгу. Стоило лишь воспользоваться магией, как вокруг него образовалось пустое пространство. Десятки лиц уставились на заклинателя, что своей бледностью напоминал призрака висельника. Лу Чэнмэй совсем забыл о том, что до этого он прятался, забыл о своей цели и планах. Когда на него стали указывать пальцем, он будто очнулся, скинул наваждение и, точно рыбка в горной речке, растворился среди толпы. Иллюзорные заклинания не были сложными в своем использовании, но после того, как духовным силам оружейника был нанесён непоправимый ущерб, он не мог на них полагаться. В последние дни все силы уходили на поддержание печати Цзяньси. Добравшись до гостиницы, он по лестнице, приставленной к задней части здания, забрался на крышу и бесшумно проник в свой номер через окно. Оказавшись внутри, сердце юноши пропустило удар. В комнате царил настоящий хаос. Вещи были разбросаны, бумаги порваны, какие-то детали и механизмы сломаны, а всё остальное было перевернуто вверх дном. Молодой человек не был наивен. Хоть ценные бумаги и были при нём, но текущая работа оставалась на столе. С трудом сдерживая ярость в груди, он принялся собирать то, что уцелело. Закидывая в цянькунь редкие материалы, остатки инструментов, Лу Чэнмэй задумался о честности его договора с дядей. Действия и слова этого мужчины были настолько противоречивы, будто кланом руководили два разных человека. Да, Лу Язэй избил Чжо Лея после того, как услышал о книге. Но в то же время он был согласен с тем, что это могло помочь мальчишке вернуться. Так сказать, направить его на путь истинный. Ведь отныне жизнь его станет невыносимой. Глаза будто застилала алая пелена. Сердце заклинателя с такой силой стучало в груди, что казалось, вот-вот разорвётся от злости. Лу Чэнмэй едва мог справиться с эмоциями и мыслями, которые метались в голове, подобно раненой птице. Дрожащими руками он закидывал вещи в мешок, когда с лестницы послышался тяжелый топот сапог. Пьяный гомон, пошлые шутки, и эта компания явно направлялась к боковому номеру, где поселился юный аристократ. Лу Чэнмэй замер. Благодаря стараниям «ящерок» Чжо Лея, уже всему городу было известно, кто здесь остановился и чем зарабатывает на жизнь. Низкий грубый голос произнёс: — Эй, братья, отсюда явно несёт мясом. Заклинатель вскинул голову. Он быстро запустил запечатывающий талисман в сторону двери, как раз в тот момент, когда мужчина коснулся ручки. Даже если это были обычные люди, не обладающие даром и духовной силой, но их было много. А в нынешнем состоянии юноша не мог призвать духовное оружие, не говоря уже о противостоянии толпе. — Чего ты копаешься? Открывай, давай! — раздался за дверью зычный крик. — Я видел, как он сюда заскочил. — У меня уже яйца гудят, шевелись! — Пустите меня первым! — этот голос был смутно знаком молодому господину. — Он мне руку сломал, я должен его наказать! А, всё ясно. Подумал Лу Чэнмэй и выбрался через окно. Мягко приземлившись, точно кошка, он развернулся и припустил в сторону городских ворот. Наблюдая за этой сценой, полупрозрачный Лу Чэнмэй из настоящего вдруг приметил на крыше соседнего здания человека в чёрных одеждах. Его лицо прикрывала маска, а поза, в которой он скрывался, была слишком уж знакомой. И едва его молодая версия покинула город, как человек легко соскочил с места. Будто тень, неслышно ступая по карнизу, он забрался в номер молодого господина, куда только что ворвалась пьяная вдрызг компания лодочников с причала. Они преследовали юношу с того самого момента, как он прибыл в город, но, судя по всему, не могли увидеть тень, преследующую их самих. — О, а ты, блять, кто? Где шаое? Но человек в чёрном ему не ответил. — Я тебя спрашиваю, а? Тот господин заплатил… — Заткнись! — рявкнул на него раненный лодочник, почувствовав неладное. — Мы ошиблись. Уходим. Человек в чёрном молча вытащил ножи. Он чуть склонил голову набок и бросился вперёд. Лу Чэнмэя тут же окутал запах крови и ужаса. В уши ударил отчаянный крик испуганных умирающих людей, и юноша не выдержал. По позвоночнику пробежала дрожь, и он, накрыв голову руками, отвернулся. Стены номера оросились кровью несостоявшихся насильников. Клинок человека порхал так быстро, что от него невозможно было увернуться. Эти нанятые орденом Наньян Чжо простолюдины обладали довольно неплохими боевыми навыками, но один гибкий, ловкий человек смог справиться с ними, используя лишь пару острых кинжалов. Вскоре все звуки стихли. Это была самая страшная тишина, которую можно было услышать. Что-то тёплое коснулось ладоней Лу Чэнмэя и заскользило вниз. От неожиданности он дёрнулся и тут же отнял руки от ушей. Медовые глаза молодого господина широко распахнулись в удивлении, когда он обнаружил, что его кожа окрашена кровью. Он уставился на свои ладони, внезапно осознав опасность происходящего. Это была первая стадия разрушения тела, вызванного кровотечением всех семи цицяо. Он так долго находился внутри заклинания, что оно стало разрушать его тело изнутри. Лу Чэнмэй был на пределе. Его хроники жизни и так походили на разбитый ветхий свиток, который то и дело перешивали шёлковыми нитями. Но стоило принять этот отвар, вызывающий лечебный сон, как нити затрещали, натянулись и стали лопаться. Лишь оказавшись в ловушке собственного сознания, юноша наконец-то понял, чего так опасался Цуй Фан, и какую ошибку он совершил. «Лечебный сон» был ничем иным, как заклинанием, созданным из вытяжки золотого ликориса – Цзинъянь. В древности его использовали для того, чтобы перерубить кармические узлы заклинателей, соученики которых пали в бою. Немыслимые сожаления часто сводили выживших с ума, и целители нашли довольно непростой выход. Это было совершенно неочевидное решение. Лекари стали использовать магические свойства цветов, что устилают дорогу героев к Жёлтому источнику. Несмотря на то, что ликорис находился в постоянном контакте со смертью, он так же указывал путь душам к новому воплощению, подразумевая перерождение. Эту двойственность и использовали целители тех времен. Но, как и любое воздействие на душу человека, Цзинъянь был очень опасной техникой, поэтому вскоре был признан запретной, а свитки были уничтожены. Ведь если узы, связывающие людей, были слишком сильны или душа разрушена страданиями, то человека могло утащить вниз по течению Реки Времени, и он больше не смог бы проснуться. Лу Чэнмэй похолодел от ужаса. Не может быть! Бороться с потоком реки, ведущей к перерождению, было невозможно, но выбора у него не было. Собрав оставшуюся духовную силу, сосредоточив её в своем золотом ядре, юноша закрыл глаза и позволил течению унести его дальше. На миг всё потемнело, будто тяжёлые плотные тучи заслонили собой небеса и поглотили луну, но тут же выплюнули её обратно. Осмотрев свои руки, Лу Чэнмэй понял, что он стал менее осязаем и теперь походил на тонкий вываренный лист бумаги, через который можно было просмотреть снежный пейзаж вокруг. Утерев кровавые подтёки с шеи, он огляделся. А когда вспомнил, где находится, содрогнулся от ужаса. Это был тот самый год, когда он умирал. Перед глазами вихрем пронеслись воспоминания, и Лу Чэнмэй судорожно вдохнул. О, сколько раз он жалел, что в тот осенний вечер у него дрогнула рука…. Он должен был умереть. Невозможно, чтобы реальная жизнь была столь похожа на ад. Он мечтал о смерти, но в то же время не мог себе её позволить. У него не было сил бороться, не было возможности поднять голову. Он просто молил небеса, чтобы эта дорога кончилась. Тяжёлые, мрачные мысли одолевали юношу, когда ему приходилось спать на мёрзлой земле, скрываясь от людей дяди и шпионов Чжо Лея. Он был хранителем секретных знаний своего ордена, вторым молодым господином, любимцем небес и яркой звездой Кайфэна… Так почему он, словно побитая собака, жался к корням деревьев, пытаясь пережить ледяной дождь со снегом? Крупные капли стекали по грязному лицу, от холода его била крупная дрожь, зрение расплывалось от усталости и голода, но он продолжал прятаться, ожидая, когда взойдёт солнце. Полупрозрачный призрак с такой силой сжал кулаки, что ногти вонзились в кожу, причиняя боль. Боль? Вдруг отстраненно подумал юноша и сморгнул наваждение. Я всё ещё могу чувствовать боль! Осознание этой способности вдохнуло жизнь в нечёткий силуэт молодого господина. Воспоминание рассеялось, точно утренняя дымка тумана под тёплыми лучами солнца. Лу Чэнмэй улыбнулся. При использовании заклинания Цзинъяня человек становился полностью бестелесной оболочкой в своем сознании. Он не мог говорить, не мог ничего почувствовать, не мог ни к чему прикоснуться… Но у молодого господина на пальце было Сюаньцзи. Его любопытное кольцо, потеревшись о Цзыдянь, бессовестно скопировало технику, которую Цзян Чэн использовал, чтобы вытащить их из горящего поместья. Сюаньцзи так увлеклось духовным кнутом главы ордена, что, привязавшись к магии Колокольчика Ясности, точно якорь удерживало Лу Чэнмэя. Оно не позволяло его душе затеряться в водах Реки Времени, указывая ориентир, и даруя присутствие близкого человека. Я хочу быть рядом с тобой. Сказал ему мужчина, глаза которого были подобны бездонным озёрам, что отражали звезды Млечного пути. Что бы там ни было, я разделю это с тобой. Лу Чэнмэй сжал руку в кулак. Сюаньцзи согревало его ладонь, слова Цзян Чэна теплились в сердце, и это придало уверенности. Собравшись с духом, он пошел вперёд. Молодой господин отодвинул широкую разлапистую ветку ели, преграждающую путь. Ноги утопали в глубоких сугробах. Разыгравшаяся метель тут же заметала следы, будто и не было здесь никого. Лу Чэнмэй, прикрывая глаза ладонью, двигался дальше, пока не вышел на уже известную ему поляну, где в середине, свернувшись, лежал человек. Тело больше не двигалось и даже не дрожало. Его сильно присыпало снегом, который сначала стал таять, а теперь уже взялся ледяной коркой. Этот человек потерял сознание от голода и больше не смог подняться, сдавшись на милость суровой стихии. Заблудившись в горных тропах, он намеревался обогнуть перевал Шаньдун, но не рассчитал силы и время. Зима уже вступила в свои права, превращая и без того опасные рельефы в смертельные ловушки. Глядя на эту фигуру, сердце которой уже слабо билось, Лу Чэнмэй почувствалил лишь сожаление. В его сознании вспыхнули слова главы ордена Наньян Чжо, некогда сказанные дяде: — Его жизнь станет хуже смерти. Уж я позабочусь об этом, Лу-гэ. Не беспокойся, доверься мне. Он скоро вернётся. Жизнь хуже смерти. Что же, с этим господин Чжо справился на ура. Лу Чэнмэй больше не мог перемещаться свободно. Он постоянно пребывал в нервном напряжении, а оглядываясь по сторонам, непременно видел тень Изумрудного поместья Чжэнчжоу. Удалённые поселения, где он теперь запасался провиантом и снаряжением, давно стали чем-то привычным. За долгие месяцы он отвык от шумного города и суеты. Это было самое трудное время в жизни молодого господина, которого с детства кормили с серебряной ложки. Даже обладая неплохими боевыми навыками и будучи великолепным лучником, он не был уверен, что ляжет спать сытым. Лу Чэнмэй никогда в своей жизни не думал, что ему придётся охотиться не в качестве ритуала и развлечения, а с примитивной целью выжить. Сквозь вихри снега показалась смутная тень. Но молодой господин не испугался. Он знал, кому принадлежит эта лёгкая поступь. Он лишь печально улыбнулся и почувствовал, как по щеке скатилась тёплая слеза. Это был высокий человек, одетый в чёрную мантию, с двумя мечами за спиной. Несмотря на то, что его сердце уже давно не билось, он по-прежнему сохранял свой величественный вид, который имел при жизни. — Сун Лань нашёл меня в зимнем лесу где-то в Сычуани, — раздалось в сознании молодого господина, когда он наблюдал за тем, как этот лютый мертвец возвращает его к жизни. Бывший заклинатель опустился рядом с замёрзшим телом юноши. Он смахнул снег, прощупал ци и тут же вложил ему в рот исцеляющую пилюлю. Несмотря на силу своего действия, лекарство долгое время не могло вернуть сознание мальчика. — Не... — наконец раздался слабый, едва различимый звук, и юноша в руках лютого мертвеца стал дрожать. Сун Лань не мог ответить, он был немым. Он мог лишь ещё раз аккуратно тряхнуть Лу Чэнмэя, чтобы тот открыл глаза и посмотрел на него. Молодой господин медленно разлепил обмороженные веки. Ресницы смёрзлись, покрылись инеем и стали невероятно тяжелыми. — Не… — испуганный ребёнок, казалось, забыл человеческий язык. Каждое медленно произнесённое слово застревало у него в горле, — ...убивай меня... Сун Лань погладил его по ледяной щеке. Пара янтарных глаз смотрела на него с испугом и печалью, а юноша так неумело и неловко продолжал молить. — Я… — губы приоткрылись, потом сомкнулись, затем снова открылись. — Я... хочу жить… Будь у лютого мертвеца живое сердце, оно бы кровоточило. Сун Лань хотел согреть мальчика. Он хотел поделиться своим теплом, вот только сам он был подобен этой снежной метели. Его кожа была холоднее льда, а дыхание плотнее зимнего тумана. Бывший заклинатель мог лишь завернуть этого хрупкого юношу в свою мантию и унести туда, где будет хоть немного тепла. Лу Чэнмэй, что наблюдал за ними в тени еловых ветвей, ощутил бесконечную тоску, которая точно ржавым ножом препарировала его сердце. Он не мог не сожалеть о судьбе этого великого человека, что спас его, подарил вторую жизнь и вдохновил на борьбу. Молодой господин помнил все уроки, которые подарил ему великий заклинатель, и бережно пронёс их сквозь года. Но всё же, глядя на него сейчас, он испытывал лишь боль. Движимый животным инстинктом самосохранения, этот златоокий юноша так тихо и печально молил живого мертвеца: — Я хочу жить… Вдруг левую руку Лу Чэнмэя, на которой он носил кольцо, будто пронзило молнией. Он ощутил дрожь во всём теле и нарастающую слабость в ногах, а затем на белый снег перед ним упали несколько капель крови. Лу Чэнмэй поднёс руку к носу и утёр его. Он понял, что это кровоточит второе из его цицяо. Видение стало нечётким, будто прошло рябью, и немного погодя снежный лес сменился тихим деревенским пейзажем. Снегопад прекратился. Луна невесомо плыла по небосклону, а сугробы отливали серебром. Сун Лань постучал в дверь небольшого дома, что располагался на холме, немного в отдалении от других построек. Бестелесный Лу Чэнмэй, что следовал за ними по пятам, безуспешно пытался унять кровотечение из носа, оставляя за собой яркую цепочку алых следов. Но когда он огляделся, у него перехватило дыхание. — Нет… — прошептал молодой господин, едва сдерживая слёзы. — Нет, прошу… пожалуйста… — зажимая окровавленный нос, невнятно промычал юноша. Пошатнувшись, он вцепился в плетёный забор, что опоясывал маленькую усадьбу, вновь и вновь моля о прощении. Сюаньцзи пульсировало на пальце, пытаясь выдернуть своего хозяина из омута отчаяния. Духовное кольцо беспокоилось. Оно хоть и было якорем, но как оно могло бороться с течением Реки Времени, что уже несла душу юноши прямиком к Девяти источникам. Лу Чэнмэй не придавал значения боли, что разрывала сердце на части. Юноша больше не мог стоять. Он опустился на колени и трижды поклонился своим призракам прошлого. — Мне так жаль… так жаль… … и его вновь затянуло в водоворот. События тех лет проносились перед глазами раздробленными табличками ветхого свитка. Их больше не сдерживали шёлковые нити и они вертелись подобно волчку, с каждым поворотом вонзаясь всё глубже в сердце юноши. Это не всегда были моменты, когда его жизнь была на грани. Гораздо больше боли причиняли те воспоминания, которые наполняли душу Лу Чэнмэя редким теплом. Среди кровавого моря скорби он обрёл настоящий дом, о котором не смел даже мечтать. Юноша ясно осознавал, что действие Цзинъяня усиливается. Ведь если ранние картины прошлого были похожи на сон, то сейчас они являли собой отдельные фрагменты, исчезающие в потоках Реки Времени. Они безжалостно раскрывали его раны, причиняя нестерпимую боль. Золотые глаза персикового цветения жгло от солёных слёз. Сун Лань постучал в дверь, сквозь щели которой струился тёплый желтоватый свет. А спустя некоторое время ему открыла низенькая, но довольно бойкая женщина. Как потом выяснил Лу Чэнэмй, она была вдовой уже много лет. Её муж господин Ван будучи заклинателем, покинул свой небольшой орден и счастливо жил со своей любимой. Этот человек был честен и отважен, до последнего вздоха оберегая людей, но погиб на ночной охоте ещё до Аннигиляции Солнца. Тётушка Ван тяжело переживала его уход. В память о муже она помогала заклинателям и вместе с Сун Ланем руководила негласным Союзом Бродячих. Лу Чэнмэй обернулся на обелиск у входа в деревню и прочитал иероглифы, которые шрамом были высечены на сердце. — Чэнду. На самом деле эти шрамы никогда не заживали. Просто на старые раны ложились новые. Он страстно хотел жить. Но каждую ночь он молил о смерти. Все эти бесконечные дни, которые он провёл вдали от дома, мечтал просто закрыть глаза и никогда не просыпаться. Безвозвратно сгореть в небе, подобно яркому фейерверку, искры которого лепестками упадут на землю. Когда Сун Лань принёс его в усадьбу Ван, едва очнувшись, мальчик стал тихо плакать от боли в животе, повторяя: — Я хочу жить… Лу Чэнмэй продолжал дрожать, вцепившись в рукав мантии Сун Ланя мёртвой хваткой. Было видно, что он долгое время голодал. Щёки впали, спутанные чёрные волосы падали на лицо. И ему, словно лишенному позвоночника и опоры, оставалось только умереть, не в силах оказать сопротивление этого разъяренному, настроенному против него миру. — Прошу…я должен… жить. Сюаньцзи засветилось. Оно ослепило своего хозяина, тем самым развеяв иллюзию. Лу Чэнмэй вдруг вскинулся, хватаясь за исчезающий образ дома обеими руками. — Нет… Нет, прошу… Ещё немного… — со слезами на глазах молил юноша. — Дай взглянуть на него... Я должен увидеть тётушку Ван. Я должен извиниться. Я должен… Заклинатель понимал, что это всего лишь мираж. Время не повернуть вспять, и ничего нельзя исправить. Он не сможет уберечь или спасти человека. Не сможет поступить иначе и никогда не оглядываться в тот день. Он понимал. Но душа рвалась на части от несправедливости и обиды. И эта пытка вновь переживать ту боль всегда будет преследовать его. Цзянъянь было неумолимо. И когда последние крупицы видения растворились, Лу Чэнмэя выбросило на залитую полуденным светом дорогу. Бойкого вида худощавый старичок тащил на спине пустую бамбуковую корзину. Он так низко надвинул на глаза доули, что она открывала взору лишь нижнюю часть его лица. Старик довольно щурился, пока жевал какую-то длинную травинку, которую сорвал на обочине. В руках дедушка держал неаккуратный клочок рисовой бумаги низкого качества, где размашистым, довольно смелым и витиеватым почерком был написан перечень продуктов. Солнце было высоко в зените. Оно нежно зацеловало землю после долгой зимы, даруя своё благословение долинам и полям. Высокие деревья вдоль широкой пустынной дороги покачивали молодые листья, а в роще пела кукушка. Дедушка с удовольствием вдохнул полной грудью этот чистый, наполненный жизнью воздух. Вдруг сзади раздался визгливый лай, и у него в ногах очень скоро запуталась маленькая собачонка. Старик усмехнулся. Но даже седая длинная борода не смогла скрыть таких манящих ямочек, что наполнились мёдом от его искренней улыбки. — Панзи, я же говорил, скоро вернусь. Иди домой. — Гав-гав, — радостно тявкала шавка, петляя между длинным шагом дедушки. — Но ты, разумеется, меня не поняла, потому что ты собака, — закатив глаза, продолжил он. Старик аккуратно переступил через чёрную собачку, чтобы идти рядом с ней. И продолжил изучать список овощей, которые он должен был купить на базаре по поручению тётушки Ван. Панзи звонко тявкала, отвлекаясь на всё, что угодно. Эта весёлая глупая сука прибилась ко двору ещё по осени. Когда Лу Чэнмэй приходил в себя после обморожения, Панзи часто запрыгивала к нему на кровать, забирая боль. Она облизывала ледяные пальцы юноши, а после сворачивалась у него на груди, согревая беспомощного человека, что часто дрожал во сне. Тётушка Ван была очень занятой барышней и чересчур активной. Часто ей просто некогда было уделить время этой кривоногой собачке, поэтому она даже не дала ей имя. Наблюдательный заклинатель предложил назвать её «тарелкой» потому что, как только тётушка начинала готовить, собачонка тут же бежала к ней с посудой в зубах, путаясь под ногами. Глядя на них, Лу Чэнмэй улыбался. Ну точно Панзи. Ведь тётушка никогда не оправдывала её ожиданий. Так, за размышлениями и погавкиванием эта компания из старика и криволапой собаки вышла к узкой улице, сплошь заставленной лавками и повозками, гордо именуемой жителями Чэнду рынком. Базар был шумным. Отовсюду слышались выкрики зазывал, в толпе носились подмастерья. Загорелые детишки сновали вокруг телеги со сладостями, стараясь умыкнуть хоть одну ягодку. Проходя мимо, дедушка незаметно подкинул в банку торговца сахаром монет. — Ай, не толпитесь! Брысь! — всплеснул руками толстый владелец. — Ай, чёрт с вами, держи. И ты держи. И ты… Эй! Куда грязными руками! Кругом кипела уличная жизнь. На каждом углу висело стираное бельё, просушивали зерно, продавали фрукты и жареные каштаны прямо на обочине. Аромат свежей выпечки перебивал запах рыбьих потрохов и костра. Через дорогу кто-то бранился, мычала корова. Вдалеке слышались отголоски петушиных боёв. Юноша улыбался. Он больше не был молодым господином в роскошных одеждах, сопровождаемым слугами. Теперь он был просто старцем с длинной седой бородой и свитой из криволапой собаки. За два года жизни у тётушки Ван он смог не только залечить раны, но и заново освоить заклинания с учётом нынешних духовных сил. Он наладил быт и свою деятельность как оружейника ордена Лу, привык к деревенскому образу жизни Сычуани, настолько, что приобрёл местный диалект. И пусть после всего пережитого его состояние оставляло желать лучшего: юноша часто кашлял, легко простужался, а иногда и вовсе не мог подняться с постели, но он принял и это. Главное, что у него оставались руки и ясный разум. Жизнь в цзянху была трудна и непредсказуема. Лу Чэнмэй успел сполна хлебнуть горя и познать насколько это холодное и одинокое место. Каждый день приходилось тяжело трудиться, а судьба простых людей в удалённых провинциях и вовсе повергла в шок молодого аристократа. Едва юноша немного оправился, он так же стал заботиться о других, как тётушка Ван. Полагаться на свою физическую силу и выносливость он больше не мог, но он всё же был изобретателем, заклинателем и образованным человеком. Используя навыки, он отвадил ходячих мертвецов, придумал хитрый механизм для мельницы, обучил крестьян простейшей магии, которую можно призвать для защиты своего дома, а если чувствовал у детей потенциал к развитию золотого ядра, помогал устроить ребёнка в ближайший орден заклинателей для дальнейшего обучения. Это были лишь сущие мелочи, что он мог сделать в своём нынешнем положении иждивенца. Хозяйка усадьбы лишь тепло улыбалась и гладила его по голове: — Ты действуешь от чистого сердца. Это намного ценнее, чем то, что делают представители власти. Неважно, чем ты помогаешь. Это всё во благо. Спасибо тебе. К своему стыду, эти простые истины молодой господин понял, лишь едва не умерев от голода. Благодаря этим суровым урокам он научился ценить жизнь. Иногда он с печалью в сердце вспоминал дом, брата и свою прежнюю жизнь, но это было редко, потому что дел у господина старца было действительно много. Ему некогда было предаваться меланхолии. Но самое главное, за эти годы он ни разу не видел чёрную тень Изумрудного поместья Чжэнчжоу, что неслышно кралась по его следам. Купив у лавочника жаренную в масле лепешку с мясной начинкой, молодой человек присел у обочины. Панзи так воодушевилась, что стала лаять на всю улицу. Мрачного вида торговец, толкающий телегу с медными дверными петлями, зло выругался на неё, на что Лу Чэнмэй лишь бархатисто рассмеялся. Он отломил кусок лепёшки, поманил к себе собаку и потрепал её за ухом. — Всё, ты получила, что хотела. А теперь иди домой. Панзи облизала его пальцы, затем, лизнув щеку, протащила шершавый язык по всему лицу юноши. — Вот бесстыжая девка, — расхохотался Лу Чэнмэй. — Как ты можешь так нахально приставать к молодому господину? Пошла прочь! И Панзи действительно потрусила обратно, быстренько перебирая своими коротенькими лапами по пыльной дороге. Утерев лицо, оружейник ещё раз сверился со списком. Он запихнул его во внутренний карман рубашки и, позёвывая, отправился на поиски. Ему необходимо было разжиться инструментами и материалами для крошечного прототипа спускового механизма, который он пытался собрать из подручных средств, найденных в усадьбе тётушки Ван. Юноша подорвался среди ночи и с горящими глазами бросился в сарай, потому что во сне пришла нужная формула, и он провозился с этой идеей почти до рассвета. Вытерев жирные пальцы бумагой, «старец» потянулся и, взбодрившись, нырнул в море толпы, чтобы отыскать самые свежие овощи и самые качественные детали. Зима кончилась, и Лу Чэнмэй намеревался покинуть тётушку Ван. Тщательно подготовившись, он собирался отправиться на восток. Заклинание Цзиньси долго не продержалось. Оно давно рассеялось, ещё до первых холодов, но тех сведений, которые успел собрать оружейник, было достаточно. Соваться в провинцию Чжэцзян хоть и было отчаянной затеей, но это было верным решением. Борьба с дядей истощила все силы, а слухи, распущенные Чжо Леем, не давали свободу действий. Он так много потерял за эти несколько лет, что руки тряслись от бессильной злобы. Но он даже злиться не мог. В его нынешнем состоянии это было чревато приступом болезни сердца. Используя заклинание Полой птичьей кости, Лу Чэнмэй отправлял чертежи брату с подробными инструкциями для мастеров Железной пагоды. И пока Лу Ханьвэй занимался изготовлением, коварный юноша продолжал создавать финансовую историю, используя печать ордена Лу. Оружейник знал, что дядя не отступится от своих намерений, а потому старался сделать всё возможное, чтобы брат мог реализовывать небольшие партии духовного оружия. После его спасения Сун Лань не задержался в Чэнду, покинув деревню в течение недели. Используя заговорённую бамбуковую дощечку, на которой бегло появлялись символы, заклинатель рассказал ему о преследователях. Живой мертвец смог сбить их со следа, но это были профессиональные ищейки. Сун Лань предупредил юношу, что рано или поздно они доберутся до него. Молодой господин семьи Лу, подтянув колени к груди, всё ещё не мог согреться и поверить в то, что он жив. Выразив своё почтение и признательность за спасение, он намеревался уйти в тот же вечер, как пришёл в себя, дабы не подвергать опасности хозяйку дома. Но тётушка Ван его не пустила, проявив небывалое упрямство. Все же она была вдовой заклинателя, у неё хранился меч мужа и она владела базовыми навыками ближнего боя. Женщина была намерена защищать этого ребёнка, не имея понятия о том, кем он является, и чем ей это грозит. Небеса не подарили чете Ван детей, да и с самим господином она пробыла не так долго, как хотелось бы. Но когда она увидела этого измождённого мальчика, её душа болезненно сжалась. На следующий день она принесла ему накладную седую бороду, поношенную доули и комплект чистой, но довольно старой одежды: — Так ты не будешь привлекать к себе внимания. А соседям я скажу, что ты мой дядя. Совсем состарился и больше не можешь жить один в горах. — Госпожа Ван, я даже не знаю, как вас отблагодарить. — Айо, — отмахнулась женщина. — Будешь по дому помогать. Стихи читать мне будешь. Она вдруг улыбнулась, и в её глубоких глазах будто разлилось озеро печали: — Я так давно не слышала стихов... Шли месяцы, зимы сменялись вёснами. Ледяная стужа отступила, и сердце мальчика понемногу согрелось. Его плечи, на которых лежал непомерный груз обстоятельств, немного расслабились, и он смог поднять голову. Пусть и скрываясь под тенью старой доули, но Лу Чэнмэй стал напоминать прежнего себя. Он больше не походил на тощую ивовую ветку, вернув себе крепкие мышцы и выносливость. Некогда бледное аристократическое лицо немного загорело, отчего на носу высыпали веснушки. Раньше бы молодой господин ужаснулся и в срочном порядке стал отбеливать эти солнечные отметины, но теперь он даже лишний раз не заглядывал в кривое бронзовое зеркало, что висело у входа в сарай. Оружейник, с позволения хозяйки усадьбы, занял небольшую пристройку у сарая, чтобы заниматься своими чертежами и разработками. — Эво, какая хитрая загогулина у тебя, — заглянув к нему через плечо, покачала головой тётушка Ван. — И что же, она может и курей загонять? Юноша рассмеялся и, подвинувшись, с огромным удовольствием рассказал ей о принципе спускового механизма. Хозяйка лишь усмехнулась. Она потрепала его по смоляной макушке и прищёлкнула языком: — Затейник. С твоими мозгами ты мог бы уже давно разбогатеть. — Я уже, тётушка… — тихо произнёс юноша. — Вы ведь и так догадались, кто я, верно? Госпожа Ван, по-прежнему улыбаясь, присела напротив, взяла его холодные руки в свои тёплые ладони и произнесла: — Второй молодой господин Лу, мир заклинателей очень нуждается в вас. Лу Чэнмэй судорожно вздохнул. Стараясь унять дрожь в голосе, он ответил: — Как давно вы… Если пожелаете, я тут же… — О чём ты толкуешь, ребёнок? — всплеснула руками хозяйка усадьбы. — Мне в кое-то веки жить стало нескучно. Хоть кто-то ест мою стряпню и помогает. — Спасибо... — выдохнул оружейник, пряча золотой взор. — Но я действительно не хочу подвергать вас опасности. Цена моей ошибки слишком высока и… Тётушка Ван усмехнулась и вновь взяла его руки в свои: — Эта Ван уже давно выбрала свой путь, связав себя узами брака с заклинателем. Я вышла замуж не только за любимого, но и за его мир. Дорогой мой, я знаю, что я делаю. Ты ещё так молод, у тебя будет шанс всё исправить и совершить благие дела. Просто сейчас наберись сил. Подготовься к бою. Не стоит терзать себя бессмысленными сожалениями. Она игриво щёлкнула его по носу и ушла, а с души юноши будто камень слетел. Пару раз Лу Чэнмэй натыкался на свой портрет в чайной и на рынке. Он надвигал доули ниже и сильнее сутулился. Как оказалось, в этом не было необходимости. Эта книга не вызывала здесь сильного ажиотажа. Всё же Чэнду был довольно удалённым местом от Центральных провинций, жизнь здесь текла иначе. Кроме как восхищений его красотой и сожалений о несправедливой судьбе, он больше не услышал ничего. О шпионах Лу Язэя так же не было вестей, и преследующие его тени были вытравлены полуденным солнцем жаркой провинции Сычуань. «Дедушка» поправил лямки своей полной бамбуковой корзины, удобнее устроил её на спине и намеревался идти домой, как вдруг услышал мерный лязг металла. На душе сразу же потеплело, и перед глазами мигом пронеслись воспоминания о мастерской Железной пагоды. Не удержавшись, юноша повернул голову и увидел, что двери кузницы открыты. Фамильный охотничий кинжал, который носил при себе каждый член семьи Лу, был давно утерян. После того, как духовные силы уменьшились, без оружия в голени сапога второй молодой господин чувствовал себя уязвимым, точно улитка без панциря. В цзянху ему не раз приходилось полагаться на искусство своего рукопашного боя, но привычка иметь при себе нож была вплавлена в кости ещё отцом-основателем. Лу Чэнмэй нашёл в сарае какой-то старый тесак с треснутой посередине рукоятью и, с позволения тётушки Ван, пользовался им. Когда женщина его увидела, то округлила и без того большие глаза, брезгливо сморщив маленький нос. — Ему, похоже, сто лет в обед исполнилось. Думаю, им господин Ван курей и резал. Тебе стоит купить себе хороший кинжал. Утерев пыльное лицо, молодой господин поправил свою седую бороду  и пошёл прицениться. Но, едва переступив порог, он вдруг замер, не в силах пошевелиться. Открывшаяся его взору картина превосходила все мыслимые и немыслимые ожидания.  Над кузнечным горном низко склонился человек. В окружении вспыхивающих из бочки с углем искр, он был похож на бога огня, что колдовал в своей небесной мастерской. На лбу этого пышущего жаром молодого мужчины выступил пот, похожий на золотые капли мёда, сияющие в отблесках пламени. Губы чуть приоткрылись. И хотя он не выглядел уставшим, его дыхание было глубоким, а грудь часто поднималась и опускалась... И тут кузнец стал раздеваться. Он скинул с себя влажную одежду и небрежно бросил её на наковальню. Лу Чэнмэй засуетился. Он не знал куда ему смотреть, но и перестать пялиться он тоже не мог, почувствовав, будто в его сердце попал один из этих углей, которые парень подкидывал в горн. Сначала взору господина оружейника предстали широкие плечи и руки с рельефными крепкими мышцами. Когда кузнец снял нательную рубаху, Лу Чэнмэй почувствовал, как его кинуло в жар от одного лишь взгляда на блестящее разгоряченное тело. Кузнец увидел постороннего человека. Он оторвался от своего дела и улыбнулся так ярко, что впору было ослепнуть и навек потерять душу: — Дедушка, тебе помочь? — А? — не сразу пришёл в себя Лу Чэнмэй. И тут же поспешил спрятать глаза, которые выдавали его. Он напрочь забыл про свою маскировку и, откашлявшись, прохрипел в ответ: — Продолжай, дитя. Я пока посмотрю… подковы.  — Ладно. Ты подожди немного. Я почти закончил. Но стоило кузнецу вернуться к работе и взмахнуть молотом, как Лу Чэнмэй понял: дело плохо.  С каждым рубящим движением молота он всё отчетливее ощущал звериный магнетизм и сексуальное напряжение, излучаемое этим великолепным телом. Подобно золотому водопаду, солнечный свет стекал по разгоряченной коже, обрисовывая каждый мускул на теле. Когда мастер поднимал молот, расправляя широкие плечи, можно было полюбоваться видом  твёрдых литых мышц пресса и мощной груди. Кузнец наносил удар за ударом, вкладывая в них столько силы, что Лу Чэнмэй невольно задрожал. Он не мог перестать смотреть, но и уйти он тоже не мог. Его будто стреножило, и он неловко топтался на месте, позабыв обо всем на свете.   Ну а мастер всего лишь полностью сосредоточился на работе. Его дыхание стало глубже, грудь вздымалась в такт учащённому сердцебиению. Между чёрными, как смоль, бровями выступила испарина. Кадык двигался вверх-вниз, когда он сглатывал слюну. Мышцы перекатывались под бронзовой кожей, когда он вскидывал тяжелый молот.  Лу Чэнмэй завис, представляя, как этот молодой жеребец своим телом делал бы с ним то же, что молот делал с раскалённой докрасна заготовкой меча. Вбивал, сминал, растягивал, нагревал… — …едушка? П-ш-ш-ш… Заготовку опустили в ледяную воду, и всё кругом заволокло густым горячим паром. — А? Оружейник невидящим взором смотрел в одну точку, пока не услышал повторный окрик. — Дедушка, — пощёлкал пальцами перед его лицом кузнец. — Какая у тебя лошадь? — М? — Лу Чэнмэй не сразу пришёл в себя. Он сглотнул и поднял взгляд на красивое лицо мастера. — Лошадь? — Ну, которую подковать нужно. — Ах, это… лошадь, — юноша не мог совладать с собой. Его сердце продолжало бешено биться, в горле пересохло, а взгляд не до конца прояснился и был по-прежнему окутан дымкой голодной похоти. Голос кузнеца обжигал. Его присутствие опалило выдержку и… — Ничего. Я забыл. Она уже была подкована. — Быть может ты хотел наточить ножи? Твоя корзина полна овощей и креветок, — молодой человек утёр мокрое лицо полотенцем и добродушно улыбнулся. — Кин… — взяв себя в руки, произнёс Лу Чэнмэй. — Я… мне… кинжал нужен. Сделаешь?  — Кинжал? Да без проблем, — кузнец подошёл к нему ближе, и теперь они стояли практически вплотную друг к другу. Лу Чэнмэй ощутил жар, что источало тело молодого мастера, и тяжело сглотнул. Оружейник никогда не отказывал себе в удовольствии. Он привык получать любовь и внимание, наслаждаться ласками и беззаботно утопал в страсти. Но когда его жизнь круто изменилась, он даже думать не смел о том, чтобы с кем-то сблизиться. Это казалось таким абсурдным. То, что раньше было естественным и обыденным, в мгновение ока обернулось запредельным и далёким. Та холодная зимняя ночь, когда Сун Лань нашёл его в лесу, стала для него последней. Раненное сердце юноши заледенело, чувства подёрнулись инеем. Он считал себя не более чем хранителем тайн ордена. Относился к себе как простому инструменту. А маскируясь под старика, невольно стал думать о себе, как о старце. — Дай мне руку, — раздался рядом низкий тёплый голос, и Лу Чэнмэй почувствовал, как трескается наледь. Его кровь вскипела, превратившись в раскалённую магму, пытающуюся прожечь себе путь наружу. Молодой господин вдруг осознал, что его трясёт. — Дедуль, тебе холодно? — видя, что старец не реагирует, этот простодушный парень обхватил его руки своими большими тёплыми ладонями и энергично растёр их. — Вот ведь чудо, замёрзнуть в кузнице. Лу Чэнмэй едва мог вздохнуть. Кровь бросилась ему в лицо. Он низко наклонил голову, скрывая глаза за тенью соломенной доули. Выдернув свои руки, он намеревался уйти, но кузнец вдруг снова схватил его за запястье и потянул к стене, где в ряд висели различные клинки. Мышцы мастера были похожи на натянутые канаты, а от напряженной работы вены на них были крупными и хорошо очерченными. Лу Чэнмэй не мог не думать о том, что могли бы сделать с ним эти руки. Кузнец снял со стены длинный охотничий нож и протянул его «дедушке»: — Такой подойдёт? Лу Чэнмэй искренне хотел взять кинжал в руки, оценить его вес, положение и баланс, но… Он больше не мог двигаться. Его тело уже начало дрожать от напряжения, а кадык ходил ходуном. Выпрямись он в полный рост, и кузнец непременно заметил бы поднимающуюся эрекцию «старца». — Может, корзину снимешь? — чуть посмеиваясь, мастер наклонился к нему, намереваясь заглянуть под доули. Пытаясь скрыть охватившее его смущение, Лу Чэнмэй собрался возмутиться, как вдруг горячий шёпот обжёг его ухо: — Вас видно.  — … — оружейник тут же выхватил тупую заготовку кинжала и направил её на кузнеца. Но от этих нескольких слов, что обдали его больное сердце тёплом стало так… так… Юноша вскинул голову, и на мастера уставились невероятной красоты золотые озёра персиковых глаз. Сердце кузнеца пропустило удар. Он попытался вздохнуть, но не смог. Грудь будто наполнилась водами этих медовых омутов. Он тяжело сглотнул и произнёс: — Господин бессмертный, не бойтесь. Я вас не выдам. Уголки глаз юноши тут же покраснели. Стараясь скрыть охватившие его душу эмоции, он снова низко опустил голову. Отзвук этого тёплого низкого голоса будто вибрировал в его теле. — Откуда ты… — голос оружейника звучал хрипло и надсадно. Они стояли настолько близко друг к другу, что приподними Лу Чэнмэй голову, он неизбежно бы коснулся лбом носа кузнеца. И не удивительно, что молодой мастер думал о том же, склонись он чуть ниже и мог бы смять губами эти нежные лепестки, вокруг которых так нелепо было приклеена седая борода.  — У меня богатый жизненный опыт, — ответил кузнец. — И скажу вам по секрету, вы очень плохой актёр. Ухо молодого господина снова опалило жаром. Но Лу Чэнмэй, стряхнув наваждение, развернулся, схватил корзину и намеревался сбежать, когда кузнец опять удержал его за руку. — Что ты себе позволяешь? — голос молодого аристократа дрожал. — Не прикасайся ко мне! — Да не бойся ты так, — кузнец тут же отошёл. — Мне нужно сделать замер по руке. Кинжал ведь боевой. Лу Чэнмэю хотелось разбежаться и удариться головой о наковальню. Убедившись, что этот дикий кот не собирается бросаться, молодой человек протянул ему ещё одну шершавую заготовку: — Этот для правой руки. Оружейник взглянул на него и взял кусок грубо вырезанного железа. — Не беспокойтесь. Я закончу быстро. Вы ведь живёте у госпожи Ван, верно? Лу Чэнмэй сузил глаза, удобнее перехватывая заготовку. А затем молниеносным движением поднырнул под руку кузнеца и прижал тупую заготовку к его горлу: — Ты следил за мной? — Г…господин бес...смертный, да что вы! — мастер опешил от неожиданности и холодной ярости, промелькнувшей на лице заклинателя. — Нет! Нет, я никогда не видел вас прежде, просто тётя не раз говорила, что теперь заботится о родственнике, я и подумал, что это вы! Я никому не расскажу, клянусь вам! Лу Чэнмэй резко отпрянул, убедившись в его искренности. Он бросил ему в руки заготовку и отвернулся. Юноша больше не пытался сделать свой голос более скрипучим, чем он есть: — Я заплачу тебе вдвойне, если вплавишь в сердцевину кинжала талисман. — Это я могу, — тайком утирая выступивший от напряжения пот, отозвался мастер. — Будут ли у вас ещё какие-либо пожелания? Лу Чэнмэй покачал головой. Он прошёл к рабочему столу кузнеца и оставил на нём тонкую полоску шёлковой ткани с выжженными на ней иероглифами. — Это талисман защиты? — вытянув шею, молодой человек пытался разглядеть, что там написано. — Твоя осведомленность настораживает, — отозвался юноша и, не оборачиваясь, покинул кузницу, на ходу приложив холодную ладонь к ушам. — Я сделаю кинжал за пару дней! — выкрикнул ему вслед кузнец и расплылся в улыбке, наблюдая, как тонкая фигура заклинателя растворяется в солнечном свете. Лу Чэнмэй лишь ускорил шаг. Его лицо пылало. Он чуть похлопал себя по щекам, пытаясь избавиться от этого странного ощущения, но лишь ещё больше занервничал. В конце концов, второй молодой господин не стал себе врать, что дело в самой кузнице, открытом пылающем пламени… Дело в столь искренней и тёплой улыбке. С трудом передвигая ноги, Лу Чэнмэй дошёл до родника в конце улицы, который был обложен камнями и выглядел как разрушенный колодец. Тяжело облокотившись, юноша умылся. Он пытался справиться со своими эмоциями, что неожиданно взяли верх над его телом.  — Чёртов кузнец… чёртова кузница... чёртов член! И куда ты? — бубнил Лу Чэнмэй, горстями плеская себе в лицо ледяную воду. Он, не подумав, стащил с головы доули и жадно припал к воде, пытаясь унять жар во всём теле. Холодные капли стекали по красивому лицу, оставляя мокрые разводы на шее. Даже седая борода, что свисала до самой земли, не могла скрыть его молодость и узнаваемые черты. Как он ни старался, всё равно невольно привлекал к себе внимание. Не существовало в мире старцев с таким тонким прямым станом и такими длинными стройными ногами. Лу Чэнмэй из настоящего, наблюдая за собой в прошлом, вдруг обратил внимание на усталого торговца, что катил свою телегу домой. Этот человек вдруг замедлился, а потом и вовсе остановился, внимательно разглядывая его молодую версию. Он шёл по его следу уже так давно, что не мог не узнать второго господина семьи Лу. И тут бестелесный дух будто молнией прошило от осознания. Он вспомнил, что уже видел торговца утром. Панзи без стеснения облаяла этого человека у входа на рынок... О чёрт… Лу Чэнмэй не должен был снимать доули. Не должен был заглядывать в кузницу. Он должен был бежать из Чэнду, как только затянулись его раны! Ведь этим торговцем был ни кто иной, как правая рука Лу Язэя, лидер клана синоби – Дуань. Бам! Перед глазами вновь рассыпались мириады горящих искр. Голова закружилась. Лу Чэнмэй почувствовал, как рот наполнился сладковатым привкусом крови. Нарастающая слабость в теле достигла своего предела, и он, не удержавшись, упал на колени. — Нет… прости меня… прости, — задыхаясь, бормотал юноша. — Я хочу извиниться… Я хочу... Дальше. Чёрт тебя дери, дальше! Сюаньцзи накалилось до такой степени, что на пальце появился ожог, но Лу Чэнмэй не обратил на это никакого внимания. Он сплюнул кровь, хрипло отдышался и вновь поднялся на ноги. Бурный поток Реки Времени уже походил на горную необузданную стихию, которую невозможно было покинуть. Точно разбитую лодку, его швыряло из одного водоворота в другой с риском размозжить о выступающие скалы. — Ле Хо… — прошептал молодой господин имя, и его сознание, похожее на раздробленные таблички деревянного свитка, вновь стало чётким. На каждой отдельной дощечке Лу Чэнмэй видел все те моменты, что довелось ему пережить в Чэнду. День, когда Ле Хо пришёл в дом тётушки Ван и принёс огромную корзину свежевыловленных раков. Он учил его готовить, а хозяйка заливисто смеялась. Тут они чинили забор. Панзи утащила длинную ивовую лозу из корзины, чтобы поиграть, а Лу Чэнмэй пытался поймать эту сучью барышню. Но не рассчитал расстояние и, споткнувшись о ящик с инструментами, растянулся на пыльной земле. Ле Хо смазывал его щеку лечебным маслом и зашивал рану на ноге. Глаза кузнеца светились такой нежностью, что у молодого господина защипало в носу. Этот глупый юноша не знал о нём совершенно ничего, но, увидев «весеннюю книгу» Чжо Лея, он порвал все экземпляры, что были у хозяина чайной, и за ухо притащил его к деревенскому старосте, который ещё и взыскал с дельца штраф. Дух Лу Чэнмэя прикрыл глаза. Рвано выдохнув, он повернул голову и увидел следующую дощечку – ночь празднования Дуаньу. Днём вся деревня готовилась к фестивалю: заворачивали цзунцзы и украшали лодки. Вместе с другими жителями Чэнду молодые люди расписывали фонари и все красавицы лелеяли в душе надежду, что Ле Хо обратит на них внимание. Они то и дело вились вокруг кузнеца, намерено просили его помощи, ожидая, что он ответит на их чувства. Но мастер ни на шаг не отходил от тощего старикашки с седой длинной бородой. А когда Лу Чэнмэй, испачканный в краске, поднял голову и улыбнулся Ле Хо, под прежней жизнью кузнеца была проведена черта. Таблички мелькали перед глазами, будто сломанный туолоу, с каждым поворотом оси всё глубже вонзаясь в сердце молодого господина. Тут они ловили рыбу, тут Ле Хо учил его выплавлять заготовки в кузнице, тут они пололи грядки тётушки Ван и собирали грибы в лесу по соседству... Вот кузнец раскрывал ему секреты сычуаньской кухни… Лу Чэнмэй, наблюдая за ними, чувствовал, как рвётся на части его душа, а ментальное тело становилось всё более тонким. — Еда нашей провинции отличается особым сочетанием острого и солёного. Ты ведь ешь острую еду? — Уже ем, — луково блеснул глазами юноша. Этого всполоха ресниц было достаточно, чтобы сердце молодого кузнеца зашлось в бешеном ритме. Лу Чэнмэй с удовольствием потянулся и подошёл к огромным сковородкам, над которыми колдовал Ле Хо. Усталость как рукой сняло, когда они стали слишком близко, плечами ощущая тепло, исходящее друг от друга. — Любовь к острому объясняется тем, что приправы помогают лучше раскрывать остальные вкусы, — пояснил мастер и бросил взгляд на юношу, чей точёный профиль высветили лучи заходящего солнца. — Всегда считал, что острая еда похожа на огонь, — улыбнувшись, произнёс Лу Чэнмэй, ловко перехватывая нож. — Так же медленно сжигает сознание, плавит горло и подогревает кровь. Ле Хо так резко повернул голову, что кончик носа оружейника едва не касался его подбородка. С приоткрытых губ жаром срывалось дыхание. Кузнец больше не мог сдерживать рвущееся наружу желание и, опустив голову, припал к его губам. Лу Чэнмэй откинул ножи, редьки, даже разделочную доску отшвырнул, чтобы не мешала. Он тут же обнял молодого человека за шею, притянув ближе, лаская рот кузнеца языком. Масло в сковородках шипело, мясо подгорало, а двое так жадно слились в поцелуе, не имея возможности отвлечься. Но разлепиться всё же пришлось, когда они услышали скрип дверных петель. Лу Чэнмэй едва успел отскочить от молодого человека, как тётушка Ван вихрем пронеслась по дому, хватая какие-то вещи. — Тётя, где пожар? — низко склонившись над плитой, прогнусавил Ле Хо, пытаясь не привлекать к себе внимания. — Мальчики, рожает! — Кто? — удивился Лу Чэнмэй, вмиг забыв о своём состоянии. Он уже пятый раз пытался вспомнить начало сутры, очищающей сердце, параллельно молясь, как бы тётя не заметила их состояние: один едва не уткнулся носом в кипящее масло, а второй неестественно низко склонился над разделочной доской. Бросив на него взгляд, Ле Хо заметил, что бледные щеки заклинателя пылали таким манящим румянцем, что кузнец едва не взвыл в голос. — У соседки рожает коза, а дочери уехали в город! Придётся вам ужинать без меня, — хозяйка вытащила из-за ширмы какой-то сундук со всевозможными склянками. Она скоро похватала оттуда несколько порошков и, оставляя после себя жуткий беспорядок, унеслась прочь, бросив напоследок: — Сяо Ле, не сутулься! Ле Хо медленно выпрямился и заглянул в глаза юноши, которые, отражая пламя огня, походили на расплавленное золото. В его радужке столь редкого оттенка, он нашёл своё отражение и сильно разволновался. Лу Чэнмэй улыбнулся и, вновь обняв за шею мастера, прижал к себе. Чего кузнец не знал, так это того, что своим жаром он растопил ледяную броню, наросшую в душе юноши за эти два года. Сердце затопило вешними водами. Оружейник почувствовал себя обнажённым перед этим. пламенем.  Низкий приятный голос Ле Хо был насыщен влажной страстью, когда он без устали шептал имя юноши, заставляя его сердце сжиматься от нежности и боли. Первую любовь всегда сравнивали с весной в душе, но Лу Чэнмэй не хотел этих сравнений. Какие тут нежные ручьи и вёсны, когда чувства Ле Хо своим напором походили на раскалённую магму. Да и сам он был будто соткан из огня, что томился в кузнечном горне. Молодому господину казалось, что он стал всего лишь осколком льда, попавшим в эту бочку с углями и мгновенно испарившимся без остатка. Язык мастера грубо вторгся в небольшой рот юноши, руки обхватили его тонкую талию, оставляя на ней багровы отметины, пальцы оружейника безжалостно сомкнулись вокруг его члена. Из горла вырвался жадный стон нетерпения, и они, свалив ширму, рухнули на кровать. В крошечной комнате стоял полумрак. Единственным источником света была небольшая медная лампа, стоявшая на столе. Её свет падал на постель, где, забывшись в страсти, сплелись двое… Табличка разорвалась на атомы. Как и предыдущие фрагменты воспоминаний, она исчезла без следа. Не осталось ничего. Лу Чэнмэй плакал. По его ледяным прозрачным щекам катились жгущие солёные слезы. Налетевший вихрь заклинания выкинул молодого господина в ночь, и бестелесный дух Лу Чэнмэя оказался у распахнутых ворот кузницы, где в горне больше не горел огонь… Лу Чэнмэй пятилетней давности стоял рядом с наковальней и невидящим взором смотрел на Дуаня. Синоби сидел на рабочем столе кузнеца, небрежно закинув ногу на ногу, и тщательно вытирал свой нож тканью, которую Ле Хо использовал для полировки мечей. Рядом в луже собственной крови лежал молодой человек. Его красивое лицо было испачкано кровью. Из перерезанного горла до сих пор струилась кровь. Подошва сапог Лу Чэнмэя утонула в крови. Кровь, кровь, кровь… Она была повсюду. Её было так много, и она напоминала холодную остывшую лаву, что запеклась на полу кузницы. Пошатываясь, молодой господин подошёл к Ле Хо и рухнул перед ним на колени. Его одежда тут же окрасилась алым, что расползался по ханьфу, подобно маковому цветку. Лу Чэнмэй положил голову кузнеца к себе на колени и бледной ледяной рукой зажал смертельную рану на шее, пытаясь остановить кровотечение. — Не будь дураком, — раздался тихий голос наёмного убийцы, что спрятал свой нож в голенище сапога. Слова застряли в горле. Юноша не мог не то что говорить, вздохнуть не мог. Казалось, где-то глубоко внутри оборвалась струна, отвечающая за речь. Смутно до него доносились какие-то звуки. Но лишь спустя некоторое время Лу Чэнмэй понял, что это был он сам. Что-то бессвязное вырывалось из его рта какими-то животными поскуливаниями и хрипами. — За... зачем? — вдруг донеслось до Дуаня после нескольких попыток обрести голос. — Зачем ты это сделал? Лу Чэнмэй поднял дрожащую руку и закрыл глаза молодого мастера. На его смуглой коже остались кровавые дорожки отпечатков пальцев молодого господина. Слёзы застилали взор. Он прижался лбом ко лбу Ле Хо, содрогаясь от рыданий и отчаяния. Он плакал, покачивая в руках своего любовника, зажимая его рану на шее, и повторял одно единственное слово. — Прости… «Прости, что я подставил тебя. Прости, что не раскрыл тебе всей правды. Прости меня, я так сожалею. Если бы можно было отдать тебе свою жизнь, я бы сделал это, не раздумывая. Прости меня, А-Хо… Ты должен был жить долгую, счастливую жизнь. Твоё горячее, яркое сердце помогало людям и делало мир лучше. Прости, я был слишком беспечен…» — Прости… «Не бойся, я тебя не выдам» — сказал ему человек, которого жестоко убили за его любовь. «Ты ведь совершенствующийся?» — молодой кузнец игриво заглянул ему под доули и улыбнулся. «Как тебя зовут?» — голос мягкий, низкий, немного с хрипотцой. Будто внутри его горла покачивалась магма. — Прости… «Брат, ты не представляешь, кого я нашёл! А-Вэй, нашему ордену нужны такие люди! Его зовут Ле Хо, он из деревни Чэнжу, что в Сычуани, и он, чёрт меня дери, божественный кузнец! Да, он никогда не занимался практиками, но у него такой потенциал, что многие наши ученики бы обзавидовались. Я поговорю с ним, и, если он захочет, заберём его в Железную пагоду. Мои идеи, воплощённые этими руками, будут не только дорого стоить, но и эффективность снарядов станет колоссальной! Я так счастлив! Ханьвэй, он именно тот, кто нам нужен! Обнимаю тебя, дагэ. Уповаю на скорую встречу. Береги себя…» — У меня сообщение от господина, — Дуань спрыгнул со стола и, не обращая внимания на кровь, встал перед юношей. Синоби протянул ему небольшую тубу с запиской и ещё долго стоял так с вытянутой рукой. Лу Чэнмэй проигнорировал его. Он даже не поднял головы. Но вид грубых сапог, остановившихся в такой близости от тела Ле Хо, разозлил молодого господина, что он зарычал: — Прочь! Не подходи к нему! Дуань вздохнул и сам распечатал тубу. Он вынул свиток, небрежно бросил футляр на пол и стал читать: — Сяо Лу… От этого обращения Лу Чэнмэя прошило ледяным холодом. Он задрожал от отвращения и крепче прижал к себе молодого человека. — Я предупреждал тебя, — безжалостно продолжал наёмник. — Но ты меня не послушался. Два года достаточный срок, чтобы ты отдохнул и набрался сил. Возвращайся в Чжэнчжоу и не усложняй себе жизнь. Отзвук голоса синоби, отражённый от стен кузницы, стих. Лу Чэнмэй не двигался. Дуань ждал. — Если в течение шичэня ты не уйдешь отсюда, то тебя найдёт староста и приговорит к казни, — тихо проговорил наёмник, склонив голову набок. Ему было всё равно на жизни других людей. Он никогда не задумывался о чувствах. Но глядя на то, как этот мальчик господина медленно умирал от боли, Дуань нахмурился. — Мне всё равно, — раздался в ответ безжизненный, сломанный голос юноши. — Господин предусмотрел и это. Он сказал, что ты так ответишь. Поэтому он велел передать, что заберёт тебя лично, как только ты окажешься в темнице старосты. Лу Чэнмэй тупо моргнул. Высохшие дорожки солёных слёз жгли кожу. Он аккуратно опустил тело Ле Хо. Расправил его одежду и сложил руки на груди. Оружейник неуклюже отодвинулся назад и склонился перед кузнецом в глубоком земном поклоне. Горло онемело. Лу Чэнмэй не мог произнести ни звука. Он чувствовал себя так, будто его, раскалённого докрасна нежностью и заботой, резко опустили в ледяную воду реальности. Пар, поднявшийся от разницы температур, выжег из груди все чувства и эмоции. Пошатываясь, молодой господин поднялся с земли. Он утёр тыльной стороной ладони слёзы, что, как оказалось, все ещё скатывались по щекам. На лице остался кровавый след. — Я собрал твои вещи из дома женщины, где ты жил, — Дуань перебросил ему цянькунь, что был украшен гербом Изумрудного поместья Чжэнчжоу. Лу Чэнмэй не стал его ловить. Мешочек ударился о его грудь и упал на пол, тут же окрасившись кровью. — Господин велел… — Заткнись! – прорычал второй молодой господин Лу. Он наклонился, поднял цянькунь и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Но вдруг замер. — В чём дело? — спросил его синоби. Но Лу Чэнмэй ему не ответил. Он прошёл мимо наёмника к рабочему столу Ле Хо. Выдвинув верхний ящик железного стола, юноша извлёк оттуда простые, но аккуратные ножны. Он вынул новый, гладко отполированный кинжал с характерной бороздкой посередине лезвия, которое, отразив лунный свет, блеснуло серебром, и задвинул обратно. Сложив оружие в походный мешок, юноша подошёл к Дуаню. — Я не могу тебя убить, — с плохо скрываемой ненавистью процедил Лу Чэнмэй. — Но я желаю тебе самой собачьей смерти. Его имя таило в себе огонь. Ты сдохнешь в огне. Голос юноши дрожал, руки мелко тряслись, а в медовых глазах снова стояли слёзы. Но то был взгляд человека, идущего на смерть. — Ты будешь мучиться, а огонь будет медленно пожирать твою плоть цунь за цунем, ты меня понял? — прошипел молодой аристократ. — Я, Лу Чэнмэй, господин, в чьих жилах течёт кровь императорских огненных мастеров, проклинаю тебя. — Я не боюсь смерти, — усмехнулся Дуань. И пусть в тот момент его душа уже была много лет как мертва, но синоби впервые испытал нечто, что люди именуют страхом. — Передай своему господину, пусть катится к чёрту. Я скорее сдохну, чем вернусь в Хэнань. — Как прикажете, — сложив руки в малом поклоне, ответил наёмник. На негнущихся ногах Лу Чэнмэй покинул кузнецу, оставляя позади осколок своей души. По щекам оружейника, что бестелесным духом следовал за собой, катились кровавые слёзы. Последнее из семи цицяо было разрушено. Сюаньцзи, пытаясь вытащить своего хозяина, сжёг кожу вокруг указательного пальца. Она покрылась волдырями, и теперь кровь стекала вниз, запачкав подол его белого халата. Лу Чэнмэй пятилетней давности поднял голову. В его прекрасных глазах персикового цветения отразилось бесконечное звёздное небо. И вдруг он произнес: — Уходи. Ты спасёшь ещё множество жизней. Ле Хо никогда не сожалел о своём решении и о своих чувствах. Он не раз укрывал тебя от теней, когда ты этого не видел. Уходи. Не дай его жертве стать напрасной. Он выиграл для тебя время. Теперь твой ход. А в следующий миг всё взорвалось. Яркими всполохами деревянные таблички превратились в сияющую пыль, мимо пронеслись годы странствий молодого господина. Они сильным, сплошным потоком обрушились на заклинателя, и он не смог устоять на ногах, рухнув на колени. Годы преследований, давления, изгнания, противостояния. Годы лишений, борьбы и отчаяния, решимости и боли… Как будто его сердце инстинктивно хотело защититься от мучений, непроглядная тьма упала с небес на землю, поглотив всё, что он помнил, включая слова сказанные им же. Хрупкий мир сна в мгновение ока обернулся пеплом. Мрак становился всё более чёрным, сон давил всё сильнее, пока звуки и цвета не исчезли вовсе… В конце концов, не осталось ничего. Бесцветная и бесконечная пустота. Но вдруг на окровавленном пальце, с которого уже сошла кожа, Сюаньцзи стал лучиться слабой искрой света. Кольцо будто указывало путь куда-то в пустоту. Лу Чэнмэй сделал шаг. Потом ещё. Не чувствуя ни неба, ни земли, он просто шёл туда, куда указывал ему свет. И вдруг перед глазами появилась крошечная обгорелая дощечка. Из неё будто вилась тонкая лиловая нить, которая, связав его, тянула внутрь видения. Лу Чэнмэй протянул руку и увидел, что в табличке отображается резиденция ордена Ланьлин Цзинь. Не раздумывая, оружейник бросился вперёд, и его ослепило яркое солнечное сияние. Приземлившись, Лу Чэнмэй довольно укусил сорванную с макушки дерева крупную, налитую нектаром сливу. Сладость уколола кончик языка, и юноша блаженно прикрыл глаза. Но едва он собрался вновь забраться на дерево, как увидел красивого мужчину, что стоял в золотых отблесках осенней рощи. Лишь взглянув на него, Лу Чэнмэй ощутил, как в душе разлилось такое тёплое чувство покоя и умиротворения, что на глаза навернулись слезы. Лёгкий ветерок, внезапно налетевший, сорвал с шершавых веток жёлтые листья. Он кружил их, подбрасывал, увлекая в древний ритуальный танец, лишь ему одному известный.  Опадая, они бесшумно стремились к земле, но один узорный листик задержался на плече Цзян Чэна. Глава ордена даже не заметил этого божественного знамения, когда ветер вновь закружил налитые солнцем золотые пластины и подбросил их в руки молодого заклинателя. Лу Чэнмэй тут же распахнул ладони, поймал его и улыбнулся: — Ваньинь. — Чэнмэй, вернись… —… «Вернись ко мне. Ты обещал быть рядом…» Вернись… Дыши… — Дыши!!! — …на семь нажимай! — Не стой столбом! Печать! — Раз-два-три… Вдыхай! Заклинание, живо…. Шесть-семь, давай! — Господин Цуй, он… — Давай, я сказал! Ещё раз. Раз-два-три, вдыхай! Печать! Ну же, мальчишка, давай…ДАВАЙ! — Сяо Цуй… — старейшина Юй медленно поднялся. Дрожащими руками он поправил волосы, серебряные пряди выпали на его взмокшее от напряжения лицо. — Сяо Цуй, ты… Цуй Фан не реагировал. Он уткнулся в безжизненную ладонь Лу Чэнмэя, и его плечи поникли. — … глупый ребёнок, он… я не должен был… Так нельзя! Когда я говорил, я не думал, что он сделает это в одиночку! Нельзя… нельзя… Цуй Фан плакал. Он пытался вернуть к жизни юношу всеми возможными способами, но ему не удалось. Он снова и снова вдыхал в его лёгкие воздух, снова и снова заставлял сердце биться. Но кровь продолжала медленно стекать из уголков его рта, глаз, ушей… — Безрассудный, г-г-глупый… — бормотал сломленный горем лекарь, когда холодная узкая ладонь погладила его по голове. — Мне так его жалко, дядя. Мне так... От этого мягкого касания пожилой мужчина совсем рассыпался. Его очки давно упали на пол, и кто-то из адептов их даже раздавил, но он совершенно не обратил на это внимания. Ему было безумно больно видеть, как этот ребёнок до последнего сражался за свою жизнь, но… Но не смог. Цуй Фан сжимал в своих ладонях ледяную руку мальчика, пытаясь согреть, когда вдруг раздал хриплый, едва слышный голос: — …оспод… Цуй так…ой плакса. Лекарь резко вскинул голову. Старейшина Юй шумно втянул воздух и опёрся обеими руками о стол, чтобы не упасть. Помощники лекаря тут же оживились, засуетились, ожидая указаний своего наставника. — Ты! Лу Чэнмэй не мог открыть глаза, ресницы слиплись от крови, но его бледные губы всё же едва исказились в ухмылке. — «Эликсир бессмертия» живо»! Шао Ли, горячую воду, немедленно. Фэн Яо, бинты и кровоостанавливающий порошок! Энергетические амулеты быстро-быстро! — вревел Цуй Фан зычным голосом, охрипшим от слёз. Раздавая указания, господин лекарь уже приложил пальцы к его точке инь-си, вливая в него духовную энергию. — Я убью тебя, мальчишка! Сейчас на ноги поставлю и обязательно убью! Лу Чэнмэй хотел рассмеяться, хотел плакать, хотел обнять дедушку Юй, который гладил его по волосам и тоже плакал от облегчения. — Всё хорошо, Сяо Лу, всё хорошо. Ты вернулся, ты дома. Всё хорошо. Ты дома. Дома… Развязывать кармические узлы оказалось довольно трудоёмким процессом, но что поразительно, к вечеру Лу Чэнмэй уже смог самостоятельно подняться. Корневище лотоса было перерезано заговоренным кинжалом, закалённым болью и надеждой. Ханьвэй был прав, кровь действительно будет скорбеть, а душа будет плакать, но разуму станет легче, и долгожданный покой обретёт измученная душа воина. Лу Чэнмэй сидел у окна и смотрел на ясное ночное небо, когда рядом вдруг послушалось шуршание. В следующий миг в окно забрался мужчина. — Привет. — Привет, — улыбаясь, ответил ему молодой господин. — Один здесь отдыхаешь? Юноша не смог сдержаться. Он расхохотался в голос, глядя на главу ордена, который нехотя разделил его веселье. Цзян Чэн протянул руку и, сжав его подбородок, приподнял голову: — Ты что сделал? Низкий бархатистый голос, тон которого был таким тяжелым, что волосы на загривке стали дыбом. — Никто не умер, — облизав внезапно пересохшие губы, прошептал оружейник. — Это не ответ, блять! — выдержки Цзян Чэна не хватило надолго. — Мне тебя связывать, когда я ухожу или что?! — Хорошая мысль, но я бы всё же предпочёл, чтобы ты присутствовал при этом, — чуть прищурившись, поведал ему молодой господин. — Я голоден. Ты наверняка тоже. Составишь мне компанию? Как видишь, я смог, справился. Не о чем беспокоиться. — Ты сейчас серьезно?! — Ваньинь, ты ведь понимаешь, что другого выхода не было. Нужно было исправлять причину, а не следствие. — От этого не легче, — Цзян Чэн устало потер лоб. — Я справился, Ваньинь, — оружейник вдруг широко улыбнулся, и в его янтарных глазах блеснули слёзы. — Всё закончилось. Я… Я буду жить. Не знаю, как долго, но время, что у меня есть – оно твоё. Цзян Чэн обреченно вздохнул, шагнул вперёд и крепко обнял своего мальчишку. — Больше не делай так, — едва не придушив его, глухо отозвался мужчина, в глубине горла которого слышались слёзы и тревога. Лу Чэнмэй обхватил его за талию, а носом уткнулся в отвороты ханьфу, что хранил в себе аромат ледяного ветра. — Господин Цуй ещё жив? — хрипло осведомился молодой господин. — О, как мило, что ты решил побеспокоиться об этом сейчас, — саркастично протянул Цзян Чэн и отвесил ему лёгкую затрещину. — Цзян Чэн, ты не представляешь, какое он сокровище, — потираясь о его ладонь, похвалил целителя юноша. — Когда молчит, — согласился глава ордена. — В этом вы с ним похожи. Ты, Вэй Ин, Цзинь Лин, дедушка… У вас язык отсохнет, если промолчите? Небо рухнет или что? Лу Чэнмэй вдруг схватил его лицо в ладони и подтянул ближе. Заглянув в глаза любимому мужчине, он почувствовал, как сердце дрогнуло. Они были подобны прозрачным озерам, в чьей спокойной глади отразились солнце, луна и звезды. Оружейник нежно погладил его по щеке большим пальцем и, улыбаясь, произнес: — Ты абсолютно прав. Я не должен был действовать необдуманно и в одиночку, но Ваньинь, — Лу Чэнмэй вдруг поднял правую руку, на которой теперь было Сюаньцзи. — Я ни мгновения не был одинок. Это было трудно, но со мной был ты. В самые тёмные моменты именно ты указывал мне путь. Да, ликорис тесно связан с миром мёртвых, «иным берегом», куда рано или поздно попадает каждый человек. Он растёт по пути к Жёлтому источнику, и за свою жизнь я видел его не раз. Но, знаешь, будучи предвестником смерти, но также является символом перерождения. Цветы, что предвещают разлуку лишь для того, чтобы встретиться вновь. Ваньинь, я вновь обрёл тебя. И сделаю всё, чтобы тебя защитить и уберечь. — Премного благодарен, но впредь думай своей красивой башкой, — хрипло усмехнулся мужчина и прижал его к себе. — Прошлое останется в прошлом. Ты не должен утонуть в нём. Неважно, совершил ты ошибку или нет, но если хочешь заплатить за это, по крайней мере, теперь ты не будешь одинок. — Хорошо, — едва сдерживая слёзы, рассмеялся юноша. — Хорошо. Мы сделаем это вместе. Цзян Чэн ничего не ответил. Он наконец-то смог улыбнуться и, притянув к себе Лу Чэнмэя, поцеловать его.

В древних буддийских сутрах есть одно пророчество, именуемое «Небесным цветком». И если верить монахам, то однажды с неба на землю упадут ярко-алые цветы, предвещая счастливые события.

— Конец основной истории —