как быть?

Слегка помятая бумажка с номером телефона осталась там же, где и была ночью — в чехле. Губанов вытащил её, посмотрел на размашистые и неаккуратные цифры, и вдруг заулыбался. Расплывчатые воспоминания накрыли его: гей-клуб, огоньки перед глазами, мягкие губы с привкусом ликера и «раскрепощенный русский». Володя, словно призрак, стоял перед глазами — хотелось коснуться его макушки, зажать его ладонь в своей и притянуть поближе, чтобы утянуть в долгий, пошлый поцелуй. В голове всё звучали ноты, появлялся силуэт парня, играющего на пианино и любящего инструмент всем сердцем. Но в руках у Лёши была лишь записка и номер на ней. И набрать он не решался. Вместо этого он долго сидел на кровати, смотря в пол. Иногда он закрывал глаза, чтобы вновь оказаться в баре. Губанов не мог поверить, что поцеловался с мужчиной и не испытал никакого внутреннего жжения. Он не чувствовал неприязнь, как, например, к Йонасу в начале дружбы, чувствовал себя уверенно и открыто. Ему казалось, что он нашёл «своего» человека, как в фильмах или дурацких романах. Почти тридцатилетний лоб превратился в девочку-подростка, которая боится написать первой. Да где это видано! Алексей оттягивал до последнего. Чтобы не утонуть в сладких воспоминаниях, Губанов положил записку в карман и решил выполнить утреннюю рутину. Он умылся холодной водой, почистил зубы, но даже так на губах оставался горький привкус алкоголя. Парень спустился вниз: в зале шумел телевизор и двое его друзей, слушая новости, убирали рождественские игрушки. Ёлка, ранее обвешенная игрушками и гирляндами сверху донизу, куда-то исчезла. Пропала и половина венков, и снежинки, аккуратно вырезанные из бумаги, и носки, висящие над камином. Зал казался пустым, серым и оттого непривычно большим. Однако весенние лучики, стучащие в окна, наполняли комнату светом и уютом. Услышав звук шагов, ребята обернулись. Йонас улыбнулся и помахал, подзывая к себе. Джон лишь приветственно кивнул. Парни, который общались на немецком, перешли на английскую речь. Было забавно наблюдать, как канадец смешно коверкал слова. Губанов взял оставшиеся венки и начал складывать в тяжелые коробки, и до этого почти доверху набитые всякой новогодней мишурой. По телевизору крутили новости о погоде; говорили о Фрулингфесте, который уже через месяц захватит улочки Бахараха и других германских городов. Но Алексей не слушал, его с ехидной улыбкой о прошлой ночи расспрашивал Йонас. Он, иногда пиная своего суженного в бок, на каждый короткий ответ кивал и хихикал. — И что же ты хочешь от меня услышать? — напрямую спросил Губанов, устав от постоянных переглядок. Йонас хотел открыть рот, как его остановил Джон. Последний уже явно обо всём знал. А ещё он понимал, что если немец начнёт говорить, то его уже не остановить. — У тебя что-то было с Володей? — имя канадец произнес не с первого раза. Ему пришлось обращаться к парню, чтобы он поправил произношение. — Лишь пьяный поцелуй. Йонас аж подпрыгнул. Леше на секунду показалось, что он сейчас начнет хлопать в ладоши от радости. Немец отбросил все дела, сел на диван и всем видом показал, что готов слушать. Джон же лишь приподнял бровь. — Я сам не знаю, как так вышло, — продолжил Губанов, — Мы были пьяны. — Ага, — задумчиво произнес Йонас, — значит сваливаешь всё на алкоголь? Леша ничего не мог ответить. Он знает, что скидывать ответственность на алкоголь — глупо. Стакан виски тут явно ни при чем. При чём тут его грязные мысли и желания, которые он давно прятал внутри. Он лишь на секунду дал им волю. — И что же тебе в нём так понравилось? — спросил уже Джон, не дожидаясь ответа. В его глазах такое же любопытство, как и у Йонаса, пусть и скрытое за каменным выражением лица. Два сапога — пара. Ребята смотрели на друга с явным интересом, ждали ответа и надеялись, что это будет не короткое «не знаю». Однако Алексей не знал, что ему так понравилось в новоиспеченном знакомом. Может его поведение и внешность, напоминающая о далекой родине; может долгие поцелуи с намеками на продолжение; может манера разговаривать и шутить; а может великолепная игра на пианино. Всё перечисленное сложилось в одну целую картину, и Губанов не мог выбрать что-то одно. Володя — куш, который Губанов сорвал случайно. — Я сам не могу понять, — ответил Леша, долго подбирая слова, — С ним спокойно. Одно прикосновение и тревога отступает. А ты знаешь, как у меня с тревогой, Йонас, — Губанов посмотрел на друга и тот молча кивнул, — Мне не страшно, когда я его трогаю и целую. Я не испытываю внутреннее непринятие или отвращение. Ребята переглянулись. Удивленные и радостные, они одновременно закивали. — Интересно, — прошептал Алексей, возвращаясь к упаковке украшений. С работой они втроём справились на раз два. Во время уборки Джон рассказывал о вчерашней фотосессии, о грубом клиенте и его сумасшедших запросах. Йонас жалел его, иногда шутил и весьма неплохо разряжал обстановку, пока Леша молча упаковывал вещи. Его голова была забита мыслями о вчерашнем и его вовсе не волновали проблемы Джона. В кармане шуршала записка. Когда со стен исчезли все игрушки, а на полу появились пять коробок, все вздохнули с облегчением. Вещи отнесли на второй этаж, в комнату напротив Лешиной, отведенную под склад. В, казалось бы, маленькой комнатушке успешно поместились вещи для похода в горы, стопки фотографий и вырезки из газет, а также куча не распакованных бытовых вещей — чайные сервизы, наборы посуды и даже обогреватель. Губанову казалось, что если в зале и на кухне время шло быстро, то тут оно навсегда остановилось. Среди бумаг и книг были фотографии женщины, лежащие среди макулатуры и покрытые слоем пыли. На фотокарточках она искренне улыбалась. Ещё молодая, не измученная болезнью, она целовала ребенка в смешном комбинезоне. На её лице — веснушки и характерные складки возле губ, говорящие как часто она радовалась. Рядом с этой фотографией лежала другая. На ней женщина играла на фортепиано. В её глазах уже читалась печаль, в тонких пальцах — страх смерти. Губанов будто слышал мелодию, которую она играет, печальную и тягучую. На последнем фото, скрытому под всей стопкой, она лежала на больничной койке и улыбалась. Но эта улыбка не была прежней. В этой улыбке уже не было надежды и веры, а значит не было и жизни. Леша сложил все фотографии обратно. Джон по поводу Лешиного любопытства ничего не сказал, а Йонаса попросту не было рядом. Немец даже не стал подниматься на второй этаж. Губанов не знал, что говорить, когда работа была закончена и все собрались на кухне. Он не понимает какого это — терять близкого человека. Он читал, что вместе со смертью родственника, многие теряют смысл жить, особенно если это мать или отец. Но отношения с семьей у Леши отвратительные, можно сказать, что они друг другу чужие люди. Он не испытывает никакой привязанности, не знает про «чувство долга перед родителями» и порой даже винит их в своем прошлом. Поэтому, смотря на расстроенного Йонаса, он не знал, что чувствовать и какие слова говорить. Всё, что он мог бы сказать, казалось ему наигранным и странным. Единственный человек, к кому мужчина в своей жизни испытывал теплые чувства — это бабушка. Именно у Зои Михайловны он жил с семнадцати по девятнадцать. Она не разговаривала с ним насчет ориентации, постоянно отшучивалась и не лезла в личную жизнь внука. Иногда, когда она обнимала его или заботливо гладила по голове, Леше казалось, что ему больше ничего не нужно. Она не говорила слова любви, и они часто ругались, но, если что-то случалось, то Губанов знал к кому идти. Пускай бабушка не даст совета, а лишь молча выслушает, этого было достаточно, чтобы почувствовать себя нужным. Наверное, поэтому Леша не знает как проявлять любовь. Поэтому он ведет себя по-детски, хотя ему уже стукнуло двадцать восемь. Он не привык показывать любовь, говорить о ней, как о чём-то само собой разумеющемся. Из-за этого Леша не может принять семейную идиллию лучшего друга. Смотря на его с Джоном счастье, он испытывал зависть; она съедала изнутри, словно паразит, и оставляла лишь пустоту. Губанов завидовал, что они открыто говорят о чувствах и получают в ответ такие же нежные слова, а не молчание, которое душит. Зоя Михайловна умерла в семьдесят от инсульта. В тот день Алексея не было дома. Он отчетливо помнит звонок с незнакомого номера и грубый, басистый голос врача. Свою бабушку Губанов увидел уже в гробу — родители не позволяли сыну участвовать в подготовке к похоронам. Леша не смог даже взглянуть на Зою Михайловну. Ему не хотелось видеть бледное лицо, касаться ледяных рук и смотреть на застывшие губы, которые раньше расплывались в кроткой улыбке. Ему хотелось, чтобы бабушка ожила, встала из дубового гроба и позвала его по имени, когда он убегал прочь. Убегал подальше от холодного тела. Убегал от родителей. И убегал от самого себя, который привык к любви. После смерти он переехал обратно к родителям. Тогда Леша ещё острее ощутил разницу между ними и бабушкой, которая пусть и молча, но любила своего внука. Воспоминания о Зое Михайловне отбили весь аппетит. Алексей сидел перед тарелкой с супом и молча поднимал и опускал ложку, словно ребенок. Йонас и Джон наблюдали за этим без слов, но когда Губанов вышел из-за стола и ушёл к себе, обеспокоенно заговорили на немецком. В комнате было прохладно. Алексей упал на кровать, укутался в краюшек своего одеяла и вытащил из кармана записку. Он посмотрел на неё, она смотрела на него в ответ. Бумага зашелестела в руках, Леша открыл набор и ввёл нужные цифры. Пару минут он пялился в экран, не решаясь нажать на кнопку звонка. Губанов не знал, что сказать и какие слова подобрать лучше всего. Он перебрал в голове множество сценариев, и все они были нелепыми. Но желание почувствовать то же, что и вчера, было сильнее неловкости. На экране телефона появился номер и кнопка сброса. Послышался гудок. Алексей смотрел в окно, где из стороны в сторону покачивалось дерево. Голое, только-только отряхнувшееся от зимнего снега, оно поддавалось весеннему ветру перемен. — Але. Кто это? — послышалось по ту сторону на немецком. Леша отчего-то заулыбался. Телефонная связь не исказила Володин голос. Он был точно такой же, как в гей-баре — грубый, но в то же время мелодичный и привлекательный. — Привет, Володя. Это Алексей. Тот, что из гей-бара. На конце провода замолчали. — А! О! — голос ударил по ушам, — Алексей! — уже на русском, — Я рад, что ты позвонил. Как вчера до дома доехал? — Нормально. Йонас не давал мне заснуть, то и дело рассказывая про интрижки его друзей, — притворно страдальчески ответил Губанов. По ту сторону послышался смешок, — А ты? Ты же раньше меня ушёл. — По пути домой успел споткнуться и чуть не упал, а так нормально. Алексей сразу представил себе эту картину: Володя идет, пошатываясь, и смешно матерится на немецком, когда спотыкается. Спустя пару секунд неловкого молчания, собеседник заговорил первым. — Слушай, ты вроде говорил, что готов послушать что я сочинил, — неуверенно начал знакомый, — Я сегодня после пяти свободен. Не против приехать? От удивления Леша поднял брови и на его лбу, казалось, образовались новые складки. Он смотрел в экран мобильного и долго не отвечал. Он помнил, что обещал что-то подобное, но чтобы Володя первым предложил… — Если получится уговорить Йонаса. У меня-то прав нет, — ответил Губанов уже по-настоящему страдальческим тоном. — Отлично. Тогда я напишу тебе в телеграмме ближе к трём. Договорились? — Договорились. — Отлично. Ну, пока! Звук сброса. Мужчина убрал телефон подальше, не успев попрощаться. Он уставился в никуда, не веря, что сейчас произошло. Он закрыл глаза и представил, как снова услышит плавную мелодию; как увидит Володины пальцы, бьющие по клавишам; как растворится в музыке и, сам того не замечая, не будет отрывать взгляд от худой фигуры. Хотелось вновь прикоснуться к прекрасному. К клавишам. К Володе. Интересно, какой он в домашней одежде? Он носит толстовки и дома или предпочитает свободные футболки? Какой у него дом? Какой он? Он — Володя — казался Леше чем-то нереальным, эфемерным. Только коснись его, как он растворится, словно дымка от сигарет, и останется лишь серый пепел. Убежит, как песок сквозь ладошку, и не успеешь поймать. А позже и не сможешь найти в миллиардах других крупиц. Губанов не вышел, а вылетел из комнаты, словно пуля. Он просвистел мимо канадца, читающего книгу на диване в зале, и окликнул Йонаса. Тот ел и смотрел что-то в телефоне, пока радостный и нервный Леша не забежал на кухню. С бутербродом в одной руке и чаем в другой немец удивленно смотрел на друга, взглядом требуя объяснений. — Помоги мне, Йонас.

***

Немец слишком буквально воспринял просьбу о помощи. Он в ту же секунду позабыл о бутерброде, делах, которые обязан сделать до вечера. С горящими глазами он помогал Леше с выбором одежды, отдал свой парфюм и сказал, что они вдвоем обязательно успеют вовремя. На вопрос зачем он так старается, Йонас улыбнулся и ответил: «Мой друг наконец-то расправил крылья». И пусть выражение «расправил крылья» не понравилось Губанову, он смог лишь кивнуть и подумать, как он благодарен Йонасу. Решили выезжать в четыре. Леша предупредил Володю, попросил отправить адрес и ушел одеваться. Два часа пути и Губанов вновь почувствует себя счастливым. Стоя перед раковиной, парень вспоминал юношеские года: уход из дома, приёмы у лжепсихиатра и чувство вины, от которого скручивало живот. Хотелось сбежать от собственных мыслей, запереться от внешнего мира в маленькой комнатке, куда не проникает уличный свет. Однако Леша становился старше. Появлялись обязательства, работа, на которую необходимо ходить, и на горизонте вновь показались родственнички. Леше было некогда умирать. Да он и не особо хотел. В конце концов, если бы он наложил на себя руки, как бы он смотрел в глаза бабушке? Из-за острого желания избавиться от тревожности, Губанов пошёл на крайние меры — он начал опускать руки в кипяток. Сначала хватало нескольких секунд. Двадцатилетний парень держал ладонь под струей горячий воды наблюдая, как краснеет кожа. Тревога отступала на время, но в один момент это перестало помогать. Ожоги первой степени сменились второй. Вместо раковины — кастрюля с кипящей водой. Секунды стали минутами. На коже начали появляться волдыри, а Губанов стал брать отгулы на работе, чтобы намазать руки кремами. Но потом, во время очередной панической атаки, он вновь включал плиту и смотрел, как бурлит вода. Так продолжалось на протяжении года. Лёша понимал что делает, но не мог отказаться от привычки. Он пытался убрать ожоговые рубцы, тянущиеся от кончиков пальцев до запястья: ходил к разным врачам и всегда врал, что получил ожоги случайно; проходил курс аппликаций на протяжении месяца, но срывался и всё начиналось сначала; обещал знакомым, что будет аккуратнее и молился, что бабушка не видит его. Алексей погряз во лжи — липкой, склизкой, от которой задыхаешься. Ему было страшно, что когда-то он утонет в ней или не сможет вытащить руки из кипящей воды. Будущее пугало его сильнее, чем смерть. Люди по-разному реагировали на его шрамы. Если рубцы Губанов спокойно замазывал тональным кремом, то свежие раны скрыть было невозможно. Они выглядели страшно, иногда кровоточили. Чтобы не пугать людей, Леше приходилось прятать руки в перчатках. Ему было противно от косых взглядом коллег по работе или прохожих и от самого себя. Но за неделю до приезда в Германию он перестал изводить себя. Причины было две: первая — он не хотел показывать «эту сторону» Йонасу; вторая — он больше не чувствовал такой сильной тревоги, как раньше. Почему пропали панические атаки Леша не знал, но и думать об этом не хотелось. Сам для себя он решил, что так на него влияет предвкушение будущей поездки. Сейчас, смотря на струю горячей воды, он не чувствовал «необходимость». Он перестал жить из тревоги, а значит привычка на время стихла. Она не исчезла, потому что Губанов знал, что будет после возвращения в Россию. Он вернется домой и мысли о его «неправильности» вернутся вместе с ним. Алексей повернул кран, и вода перестала шуметь. Последние капли бились об керамику. Он вдохнул полной грудью. Если Германия — это бегство от реальности, своеобразный отдых от мыслей, то кто для него Володя? Способ получить недостающую любовь или, может, Лешин ингибитор? Сели в машину они в полчетвертого. Алексей отписался пианисту, на что тот ответил смайликом — большим пальцем вверх. Договорились, что Губанов останется с ночевкой из-за нежелания Йонаса торчать с ними на протяжении всего времени. Леша не раз сравнивал друга с Ларисой Гузеевой, но тот шутку не понимал и поэтому смеяться приходилось одному. Будь тут Володя, он бы точно оценил. Уже привычный двор дома сменился пустым полем. По стеклу затарабанили дождевые капли. Ещё во время поездки в гей-бар Губанов запомнил несколько зданий, которые теперь использовал как меру времени. Когда они проехали старую ветряную мельницу с деревянными парусами, еле вращающимися от ветра, Леша знал, что до места назначения оставался час езды. Во время дороги Губанов себе места не находил. Он крутился, как юла, на переднем пассажирском и часто ловил на себе взгляд Йонаса, просящий успокоиться. Но как тут расслабиться, когда в голову лезут странные мысли? Мужчина всё размышлял кем ему приходится Володя. Очевидно, что они не близки и единственное, что их объединяет — это спонтанная интрижка и любовь к фортепиано. Но разве двух пересечений достаточно, чтобы считать человека хотя бы знакомым? Дружба в Лешином понимании — нечто сакральное, то, что строится на протяжении нескольких лет. Она даже стоит выше, чем любовь, ведь дружба — то, на чём она основа, некое единение душ, чистое, откровенное и без грамма пошлости. Звание «друг» для Губанова надо заслужить. Но и статус «знакомого» тоже. Но ни то, ни другое не подходило Володе. Единственное, что Алексей мог с уверенностью сказать — это то, что он эгоист. Леша едет в гости к незнакомому человеку, чтобы почувствовать «что-то». Его цель расплывчата и корыстна. С другой стороны, что такого в том, чтобы почувствовать себя любимым хотя бы на день? Переспать и забыть — лучше, чем выяснять отношения, крутить роман и тратить себя на кого-то другого. Ощущение теплоты не продлится долго, но этого будет достаточно, чтобы Леша пережил ещё несколько месяцев одиночества. Одиночество. А разве Губанов одинок? Он посмотрел на Йонаса: тот сосредоточенно ехал за рулем, напевая под нос песню из радио. Тот то и дело кивал в такт музыки, а пальцы били по кожаному рулю. Этот человек не знает всего, через что прошёл Губанов, но ему и не хотелось. Молодой немец — тот, кто дарил Леше крупицы заботы на протяжении года. Но, несмотря на это, он всё ещё далеко. И пускай ему можно взъерошить волосы, прикоснуться или крепко обнять, он будет не вместе с Лешей, а с Джоном и Найтой. Потому что он любим ими и любит их. А вот Губанов таким похвастаться не мог. Будь у Йонаса выбор, он бы выбрал не его. Быть запасным вариантом и значит быть одиноким. Время пролетело незаметно. Машина заехала в маленький городок, чем-то похожий на Бахарах, свернула на улицу Фугерстрабе и остановилась напротив четырехэтажного дома. Леша сравнил адрес, который ему отправил Володя, с синей табличкой на коричневой стене, и кивнул Йонасу. Последний пожелал удачи, открыл дверь и, когда друг вышел, тут же уехал. Через несколько минут от него пришло сообщение: «Я положил презервативы в маленький карман твоей куртки. Чтобы завтра их там не было». И подмигивающий смайлик в конце. «Блять, Йонас» — подумал Леша, как экран телефона вновь замигал. Леша уже был готов заблокировать друга, но вместо смс-ка была от Володи: «Буду через пять минут. Бегу с работы» Алексей вдохнул полной грудью. Он посмотрел на небо: дождь закончился и тучи разбежались кто куда. Через белые облака пробирались лучики солнца. Последние комочки снега, лежащие на пробирающейся сквозь них траве, таяли под их натиском. Приятно пахло мокрым асфальтом и грязью, жжеными мертвыми прошлогодними листьями и подснежниками. Зима отступала, отдавая свои права весне. Люди, как и первые сезонные цветы, вышли из квартир, одетые уже не в куртку с теплой подкладкой, а в ветровки или дождевики. Немцы веселились, улыбались и никуда не спешили. В отличие от юноши, который бежал прямо к Губанову. Леша сразу понял, что это Володя — тот махал рукой и кричал что-то на русском. — Долго ждал? — спросил человек, согнувшись от бега. — Приехал пару минут назад, — Губанов похлопал его по плечу, — Незачем было так спешить. Володя помотал головой и выпрямился: — Ко мне пришёл гость впервые за год. Как я могу не спешить? Губанов ухмыльнулся. На секунду он даже почувствовал себя «особенным». Дорога до Володиного дома заняла всего пару минут. Они шли по чистым дорожкам, наблюдали, как веселятся дети, и разговаривали ни о чём. Пианист рассказывал, как прошёл его рабочий день: одна девушка закатила истерику из-за того, что ей принесли не то блюдо, и Володе даже пришлось перестать играть. Как выяснилось, официанты не ошиблись, а клиентка всего лишь хотела поссориться. Парень с этого смеялся, а Леша всё не понимал, как можно прервать Володину игру из-за подобной ерунды. Подъезд был окружен клумбами с цветами. Из-под земли уже появились подснежники, виднелись морозники и красная ветреница. Соседи, которым Володя приветственно помахал, строили скворечники для гнездования птиц. Всё пестрило цветами, и, по сравнению с домом Йонаса и Джона, на улице было шумно. Но ничто из этого не раздражало, а только расслабляло. Во всей суете был собственный шарм, который восприимчивому Леше, на удивление, даже нравился. Представления Губанова о Володином доме оказались наполовину правдивы. В дороге он часто представлял квартиру со светлыми стенами, минималистическим дизайном и разбросанными по всей квартире вещами. Подтвердилось всё, кроме последнего. Квартира была вылизана до блеска настолько, что казалось, будто в ней никто не живет. Лишь кружка со смешным рисунком на столе в гостиной указывала на присутствие в этом доме человека. — Что, думал у меня будет беспорядок? — с иронией спросил хозяин дома, вешающий свою и чужую одежду на крючки. — Творческим людям ведь присущ беспорядок. — Творческий бардак у меня только в кабинете, — парень указал на дальнюю комнату по коридору справа, — Проходи. Квартира оказалась куда просторнее, чем на первый взгляд. Из главного коридора, чистого и светлого, можно было зайти в комнаты. По правую сторону — кабинет, куда Володя обещал сводить Лешу попозже. По левую — спальная комната. Коридор вёл в зал, соединенный с кухней. Широкое пространство в зале позволяло, будь кто-то из них гимнастом, крутить двойное колесо, при этом ничего не задевая. Мягкие диваны, огромная плазма и солнечный свет, проникающий через стеклянный выход на балкон. Спокойно. Алексей сел на диван в гостиной. Он осматривался и думал, как сильно отличается Володина квартира от его дома. Зарплата государственного служащего и долгие годы работы позволили Губанову купить собственный дом. В первое время было приятно осознавать, что ты можешь делать всё, что вздумается. Хочешь закричать в три часа ночи? Кричи. Хочешь ходить нагишом? Ходи. Хочешь закурить прям на кухне? Кури и никто не будет против. Однако спустя уже месяц, если не раньше, ты начнешь ощущать, как стены начнут давить. Будет казаться, что пространство сужается и давит на мозг, будто гиря. В доме, несмотря на отличное отопление, всегда будет холодно, а только что убранные комнаты будут казаться заброшенными. Всё, что ты будешь чувствовать — это угнетающее одиночество. Но в квартире Володи всё по-другому. Может это потому, что их двое или это чужой дом. Но, смотря на, пусть и минималистический, но яркий дизайн, Леша ощущал только умиротворение. Знакомый вернулся после того, как переоделся в домашнюю одежду. Широкие штаны в ромбик, черная футболка и растрепанные волосы так ему шли, что хоть сейчас на обложки журналов фотографируй. Он подошёл к дивану, встал перед Губановым и протянул вещи. — Вот, переоденься. Ты выше ростом, поэтому может не подойти, но больше у меня ничего нет. Губанов кивнул и ушёл в комнату, а вернулся одетым в короткую футболку с котиком и штаны по колено. Володя, в это время выбирающий фильм, обернулся и прыснул. Он, ехидно улыбаясь, сыпал комплименты и пытался не засмеяться в голос. Губанов понял, что его подставили, но изобразил неловкость, сам сдерживая улыбку. — Володь, слушай… — начал мужчина, но его перебили. — Можно просто Вова. Семенюк. Володей меня на работе называют, — парень указал на холодильник, — Достань пиво, пожалуйста. Алексей не особо приветствовал алкоголь. Под его воздействием он признался родителям в ориентации, переспал с Йонасом и много раз опускал руки в кипяток. За почти тридцать лет жизни он четко понял, что алкоголь никогда не поможет ему расслабиться, а лишь развяжет язык или подтолкнет к совершению глупости. Поэтому он вытащил одну банку пива, поставил её на стол перед телевизором и упал на диван. Всем телом он чувствовал, что на него смотрят. — Пить не будешь? — пианист сверлил его взглядом, будто пытался оставить дырки. Он поддел язычок и с характерным звуком открыл банку. Белая пена полилась по краям, стекая по Володиной ладони. — Не хочу, — отрезал Губанов, забрав из чужих рук пульт. — Жаль, — прошептал хозяин дома, — В прошлый раз ведь пил. Почему сейчас отказываешься? Губанов листал список фильмов. Многочисленные постеры мелькали на экране. — Когда я пьян, то не контролирую себя, — Он посмотрел на Володю. В серых глазах отражался интерес и желание, но какое именно Губанов не понимал, — Особенно свои поступки. На этом диалог закончился. Они пару минут помолчали, а потом всё вернулось на круги своя. Семенюк рассказывал, что его любимый фильм — «Шоу Трумана», жанр — комедии, он ни разу не смотрел фильмы по вселенной ДС, пока Алексей молча слушал рассуждения о лучшем человеке-пауке. Каждое кино на стриминге они обсуждали по несколько минут. Точнее, обсуждал их Володя, а Леша редко говорил своё мнение. Но последний был не против: он с удовольствием смотрел, как пианист с заинтересованным взглядом и активно жестикулирую, пьяный и смешной, по-домашнему уютный, рассказывал про каждый кинопроект. Спустя час скорее монолога, чем диалога, они остановились на «Астрале». Вова принес пледы, раскидал их по всему дивану и, отставив недопитую банку пива, решил приготовить ужин. Губанов наблюдал, как знакомый нарезает овощи, варит макароны и жарит мясо. Он всё думал о том, какой Володя визуально худой, несмотря на вещи в два или три раза больше по размеру. Интересно, он такой же худощавый без одежды, каким кажется на первый взгляд? На часах — семь часов вечера. Перед глазами — тарелка пасты. Леша не заметил, как прошло полтора часа. За это время Губанов узнал много нового. Во-первых, после разговора в баре Володя времени зря не терял. Он пришел домой и сам не заметил, как написал короткое произведение. После он позвонил знакомому музыкальному критику, а тот похвалил его работу и посоветовал её запатентовать. Кроме того, он обещал дополнить проект духовыми инструментами, принести ноты людям из оркестра в Берлине, где Семенюк раньше работал, и исполнить на камеру. Вова тогда был на седьмом небе от счастья. Однако перед тем, как зарегистрировать авторские права, он хочет, чтобы Леша послушал его этюд. От такой новости Губанов заулыбался, как дурак. Ему доверяют подобное! Пусть он и не скажет ничего, кроме «мне понравилось» и «это лучшее, что я слышал», осознание, что твоё мнение так важно, осчастливило Алексея. Во-вторых, Вова извиняется за тот неожиданный поцелуй в баре. Он был пьян, Леша показался ему хорошим человеком. Из-за искренней похвалы, которую Губанов ему тогда наговорил, он не придумал под градусом благодарности лучше, чем поцелуй. В общем, тот поцелуй — стечение обстоятельств и он извиняется, что не предупредил. Губанов на это лишь хмыкнул. После этого разговора про ту ночь больше не вспоминали. «Астрал», как оказалось, та ещё нервная щекотка. Губанову не особо нравились ужастики, потому что они его не пугали. Он никогда не дергался от страшных моментов, а, наоборот, считал их забавными. Он относился к тому типу людей, которые при просмотре ужастика критикуют каждое режиссерское и операторское решение, попутно смеясь с «пугалок». Однако этот фильм заставил поднапрячься — Леша не шутил, почти весь фильм молчал и тревожно смотрел в экран. Хотя сильнее его пугал Семенюк, который резко дергался от страшных моментов и вместе с ним дергался Губанов. Пока Вова смотрел фильм, мужчина смотрел на него. Музыкальный гений, младше его на три года. Одного взгляда достаточно, чтобы понять его мысли и чувства. Он — открытая книга, которую хочется прочитать за один присест, а позже самостоятельно написать продолжение. Они с Лешей слишком разные и, как бы люди не утверждали о «притягивающихся» противоположностях, он в подобное никогда не верил. Это мило звучит в книгах и фильмах, но в реальности подобные взаимоотношения обречены на провал. Столь искренние и добрые люди, как Вова, пугали Губанова. Казалось, что он не достоин дружить, общаться, да даже пересекаться с ними из-за его «странностей». Обычно на фоне «милых» людей Алексей чувствовал себя «неправильным», смешанным с грязью человеком. Но отчего-то с Семенюком такого не было. Когда фильм закончился, а посуда была помыта, часы показывали полдесятого. Из-за смены часового пояса Леша чувствовал себя усталым, но тут Володя сказал: — Пойдем в кабинет, — он выкинул в мусор пустую банку из-под пива, — Обещал же, что сыграю. Усталость как рукой сняло. Леша подскочил с дивана и пошел следом за худой фигурой. Вова достал маленький ключ из кармана штанов, прокрутил его в дверном замке и в коридоре раздался щелчок. Дверь открылась. Первое, что бросилось в глаза — роскошное фортепиано Yamaha. Величественный черный корпус отражал в себе две фигуры и будто бы сам смотрел на них. Золотые ножки и педали, открытая крышка и виднеющиеся из-под неё дека. Грозное и пока молчаливое фортепиано стояло, ожидая пока к белым клавишам прикоснутся знакомые пальцы. Оно хотело петь, писать и стучать молоточками, но застыло в молчании. Сама комната была широкой. В центре стояло фортепиано, за ним — огромное панорамное окно, откуда открывался вид на двор. Все стены были заставлены шкафами, на полках которых лежали пластинки, стопки бумаг и книги по музыке. Иногда там стояли фотографии, с которых на Лешу смотрела счастливая и дружная семья. Володю он узнал сразу: тот показывал язык, сидя на плечах отца. Мило. Семенюк прошелся по раскиданным на полу листкам, сел на такую же черную, как фортепиано, банкетку и жестом подозвал к себе, при этом не отрывая взгляд от клавиш. Леша взял один листок в руки: он весь был исписан бесконечным потоком, понятный только музыканту. Пусть Алексей и был самоучкой, он мог читать ноты. Однако Володя — новый Толстой, только в музыке. Губанов подошёл к фортепиано. Погладил гладкий черный корпус и посмотрел на себя в отражении. По ту сторону — семнадцатилетний парень, от которого отвернулись все: родители, друзья и первая любовь. Первая любовь… Леша впервые влюбился в десятом классе, когда в класс перевели новенького. Он пришёл в середине второго семестра, когда на носу были итоговые контрольные. Алексея, как самого умного ученика в классе, заставили подтянуть новоприбывшего — Сергея Пешкова. Он был маленького роста, тощий, конопатый и кучерявый, будто из детской песенки про Антошку — только не рыжий. Несмотря на внешность, Сережа был троечником и отбитым хулиганом, любящим подраться. Именно Пешков научил Лешу курить во время большой перемены, сбегать с уроков и прогуливать в туалете. В одно мгновение Губанов из отличника превратился в хорошиста, причём учителя не ставили ему двойки лишь за бывшие заслуги. Он ругался с родителями, сбегал из дома и приходил к Сереже, которого он ласково называл Серж. Бывало, что он ночевал у него по несколько дней, пока родители сходили с ума и искали его у друзей родственников. Но Леше было всё равно. Он был с его Сержем. Два года вместе. Бок о бок. В школе часто ходили слухи, что они вместе. И если Пешков за такое бил в лицо, то Губанов отмалчивался и хранил теплую надежду. Но чуда не случилось. На одной вечеринке, куда Лешу уговорил сходить Сережа, он напился в хлам. Увидев Пешкова, он подошел к нему и попросил отойти. Они зашли в комнату, где было душно и отчего-то тесно. Губанов не сразу понял, что делает. Он почувствовал металлический привкус на губах и жар, из-за которого кружилась голова. Чужие запястья оказались наверху, а Серж, задыхаясь, кусал Лешины губы. Кровь стекала вниз, капала на пол, но Губанову было всё равно. Его не отталкивали, а поцелуй, влажный и болезненный, всё продолжался и становился глубже. На секунду Леше показалось, что он сошёл с ума. В его голове не было ни одной мысли и всё, на чём он был сосредоточен — это Сережины губы. Жгучие и беглые поцелуи сменялись короткими перерывами, когда они оба, задыхаясь, глотали воздух. Серж шептал имя друга и тому казалось, что ещё чуть-чуть и у него снесет крышу. Пьяные они целовались на протяжении нескольких минут, отчаянно пытаясь оторваться друг от друга. Но не получалось. Леша запустил руку под чужую футболку, как Пешков застонал в поцелуе. Не ожидая подобного, Губанов отпрянул и встретился с глазами, наполненными слезами. По телу пробежался электрический заряд. Он затянул друга в новый поцелуй, но уже нежный, медленный, чувственный. В момент на Лешиной шее оказались Сережины руки. Вместо разорванных прикосновений этот поцелуй был плавным и легким, таким же, какие показывают в фильмах про любовь. Парни вновь оторвались друг от друга, не смея сказать и слова. Тишина окутала их, пока Лешины пальцы спускались всё ниже и ниже. Но тут в дверь постучали. Леша нахмурился, но отпускать Сержа не хотел. Однако Пешков убрал руки, отстранился и, оглянувшись на друга, открыл дверь и вышел. Тогда Губанов, трогая обкусанные и кровоточащие губы, думал, что всё наладилось. Но на следующий день Серж не пришёл в школу. И на следующий тоже. И даже через неделю. Губанов пришёл к Сережиному дому поздно вечером, когда у него наконец получилось сбежать от родителей. Он поднялся на пятый этаж. Постучал в обитую кожей дверь, но, не получив ответа, позвонил в звонок соседям. Дверь квартиры напротив открыла милая бабушка, которая рассказала, что люди из шестьдесят пятой уже как неделю переехали. Леша не помнил, как возвращался домой. Он звонил и звонил Сережиным родителям, самому Пешкову, но никто не брал трубку. А когда Губанов совсем отчаялся, на его телефон пришло короткое сообщение: «Не звони моему сыну, педик». В тот вечер Леша напился. Как оказалось, Серж во всём сознался родителям — людям, помешанным на религии. Губанов не понимал зачем: друг не раз жаловался, что его родственники — сумасшедшие, не видящие ничего, кроме библии. Зачем он рассказал им? Неужели Он стоит выше их собственных чувств? Домой Леша пришёл убитый. Он рассказал всё матери, та рассказала отцу, а он влепил сыну пощечину. Тогда его и отправили жить к бабушке, а в голове укоренилась мысль о его «ненормальности». Алексей давно оставил Сержа позади. Он не понимал причину его поступка, но спустя несколько лет боль стихла и Губанов перестал вспоминать Сергея с болью. Теперь он — ошметок прошлого, который давно надо было выкинуть в мусорный бак. Правильно говорят, что время лечит. — Леша, всё нормально? — Володя взял его за руку. В прикосновении чувствовалось волнение, а в глазах — тревога. Леша улыбнулся и кивнул: — Ну что, будешь играть? Творец сразу воспрянул духом. Он сел на край банкетки и положил руки на клавиши. Было видно, как по его телу пробежали мурашки. — Только обещай, что дослушаешь до конца. И тут комната наполнилась музыкой. Ноты были везде: в фотографиях, в книгах, в отражении стекла и в самом Володе, растворившемся в мелодии. Он закрыл глаза и руки сами начали играть сочиненный этюд. Он тонул в собственном произведении, пропускал ноты сквозь себя, сквозь сердце и мозг. Тоскливая мелодия завывала, будто раненое животное, и Леша ощутил невыносимую боль. Он вдруг почувствовал, что все его переживания, все эмоции, которые он прятал столько лет, вырвались наружу и самостоятельно сложились в ноты, а Володя — поместил на бумагу. Вдруг этюд ускорился. Вместе с темпом сменилось настроение: на место тоски пришла надежда. Вовины руки летали от одной октавы до другой, нажимали на клавиши с такой силой, что кончики пальцев краснели. Семенюк будто чувствовал за Лешу; будто это он — тот, кого презирали и кого бросили; будто он всегда был рядом, собирал его, как пазл, в единую мелодию. Губанову вдруг стало гадко. Гадко не от музыки, а от самого себя. Вовина игра будто касалась души, а та, не привыкшая к подобному, неприятного жгла. Хотелось, чтобы он забрал его сердце, слова, чувства. Всё. Леша отдаст ему всё. Наконец надежда переросла в любовь. Тоскливые нотки исчезли полностью. Володя закончил игру пронзительной си. Губанов смотрел, как пианист выдыхает и открывает глаза, и не мог поверить в услышанное. — Это ты за вечер сочинил? — Да. — Ты шутишь? Губанов схватил Вову за руку и сжал её так сильно, что последний вскрикнул. — Больно же! — Ты… Алексей не знал что говорить. Нет, он не мог передать свои эмоции словами или жестами. Разве можно передать подобное? — Ты восхитителен, — только и смог прошептать Губанов, не отрывая взгляд от чужих серых глаз. Может Володя — ангел? — Ты чего? — Это восхитительно. Ты гений. Семенюк только и мог, что открыть рот. Он ничего не сказал и лишь улыбнулся. Спустя минуту молчания он всё же произнес: — Знаешь, этот этюд — единственное, чего я смог достичь, — он похлопал по банкетке, приглашая гостя сесть. Тот не отказался, — На самом деле, я ненавижу своё творчество. Если бы я умел что-то ещё, кроме игры на фортепиано, я бы непременно бросил музыку. В последние несколько месяцев я сидел перед пустым листком, ломая голову из-за бесконечных черновиков. Я думал, что недостоин прикасаться к фортепиано. Но я дышу музыкой. Я бездарен, но даже несмотря на это я старался вложить в музыку свои чувства. Эта композиция — одна из таких, — парень посмотрел на Лешу и тому показалось, будто пианист смотрит прямо в душу, — Всё благодаря тебе. Этот этюд создан тобой и написан для тебя. Серые глаза были похожи на небо перед грозой. Алексей знал, что вот-вот пойдет дождь, и он промокнет, но не мог оторвать взгляд даже на секунду. Он заболеет острой пневмонией, свалится от горячки и пролежит месяц в больнице, но ни за что не уйдет. Незнакомец вдруг стал Леше ближе, чем кто-либо ещё. Губанов коснулся Володиной щеки. Тот поежился от прикосновения, а потом прильнул к руке, словно домашний кот. Леша был первым, кто начал поцелуй. Поддавшись, Володя закинул руки на дрожащие плечи и, оторвавшись на секунду от чужих губ, спросил: — И что же это? — Благодарность, — хмыкнул Губанов, затягивая в новый поцелуй.