Я люблю вас, Ева Анатольевна!

— Женя, этот, где? Сколько она еще в коме будет? Какие-то четкие прогнозы есть? — начала спрашивать Оля. — Никто не знает. — Уголовное дело было заведено? — Без понятия, — ответила Ева. — Так, Виктор Андреевич, — хитро проговорила Ольга, улыбаясь. — Давайте вы тогда наверно к нему на квартиру, там наверняка множество доказательств, сомневаюсь, что сунется туда снова, а я заводить дело и СМИ об этом оповещать. — Отлично, Ольга, тогда… — Я думаю созвонимся, у меня остались ваши контакты. Я еще свои связи подниму. — До завтра тогда, — он лишь кивнула ему. — Вы знакомы? — удивленно спросила Саша? — Да, еще с девяносто пятого, — хитро хихикнула. — Да это не то, о чем вы подумали! Слушайте, я понимаю, что я была проституткой с тринадцати до семнадцати, но он не был моим клиентом, жизнь нас свела, — снова усмехнулась ее телефон зазвонил и она быстро приняла вызов. — Привет, Саш, да я прилетела, все хорошо. Отель сейчас сниму, я не надолго, Геля в коме, мы тут дела решим, потом думаю с ее подружками просто через «Skype» будем общаться. Я не могу же ждать, пока она очнется, может год пройдет, пока почву подготовим. Степа сегодня дома или у Кристины? Все, отлично тогда. Гелю спать уложил, книгу продолжили читать? Когда у нас съемки напомни, хорошо, успею. — Ольга, — тихо начала Лиззи. — Можно на ты, — улыбнулась. — Не хочешь у меня остановиться, дом огромный предки не скоро будут, да и думаю найдем темы для общения. — Круто, давайте, — улыбнулась. Рубина услышала противный рингон своего будильника. Ида? Ей-то что нужно? — Алло, — она услышала громкую истерику сестры. — Ида? Ида, что случилось?! — Рубина, маму повязали, ща менты облаву устроили, она все на себя взяла, вместо отца. Рубина, теперь он только с нами будет. Рубина, приходите быстрее, Рубина, отец уже срывается. Рубина, мы теперь никогда не выберемся, Рубина, — рыдала она. Девушка только непонимающим взглядом сверлила телефон, а потом со злостью запустила его в стену и бросилась прочь из больницы. — Что у вас происходит черт возьми? — пробормотала Ольга. — Может ей… — Потом наверно, поехали, — Лиззи кивнула. — Так, Лиззи и Саша правильно запомнила? — спросила девушка, выходя из машины и заходя в дом. — Да. — Лиззи, красивое имя, хотя Элизабетт звучит еще эпичнее. Кто, такое прикольное имя придумал тебе? — Мама, ты проходи, я не знаю, есть ужин разогреть только. — Давай, я не привередливая. Саш, а почему ты не дома? Твои родители вообще… — Я не живу с ними щас, немного здесь покантуюсь, не хочу говорить о них. — Поняла, так девочки, мои хорошие, а теперь может вы хоть прольете свет на то, что произошло с Гелей в тот день? — спросила она, накалывая на вилку курицу. — Женя это спонсор Гели, она с ним спит и встречается, а он платит, но пару дней назад на школьной тусовке она трахнулась в туалете с журналистом из Москвы Азаматом Бухаровым, какая-то сука сфоткала и слила Жене, Геля в этот же вечер поехала к нему с целью получить денег, но тот увидел фотки, насколько я поняла внутреннее кровотечение, перелом черепа, удаление матки и перелом ребер. — Да, про повреждения я знаю, ознакомилась с ними. Ну, где он может тихариться? — Без понятия, — отвечала Саша. — Что-то ее за ним есть, чтобы было проще вывести в суд и возможно еще другие статьи на него найти. — Он спал с Гелей с четырнадцати лет. — Новая статья появилась еще что-то? Кстати, против кого играем? Азамат в своем репортаже написал только про избиение. — Он про Гелю написал?! — Да испугался видимо, что в деле будет замешан в Москву рванул я об этом через него узнала. Что по Жене? Связи? Крыша? Деньги? — Все вместе. — Понятно, менты подкупные у вас? — Максим парень Рубины нет и группа по маньяку, остальным только на лапу дать. — Типичные девяностые. Создается впечатление, что из регионов они не ушли, да и не поменялось ничего, все тоже самое. Лиззи, все нормально? Просто такая поникшая сидишь. Из-за Гели, да? — Типа, — она поджала губы. Ольга осматривает кухню и неожиданно берет фото в рамке. — Ты в команде по черлидингу? — Да. — Тренерша ваша? Как зовут? Такое впечатление, что как будто видела где-то или знакома была мельком. — Ульяна Семеновна. — Имя тоже знакомое. Странно, такое впечатление, что в Москве пересекались. Ладно, — она поставила фото на место. Лиззи тихо всхлипывала в ванной. Кажется весь этот переполох прошел. Наконец-то все спали и не шумели. Можно было не бояться быть застуканной. Она чувствовала себя жалкой. Это платье было только подтверждением того, что она являлась таковой. Она поняла, что надо спасать ситуация, когда Саша написала про повешенье Нади. Две катастрофы меньше, чем за сутки они не были к тому готовы. Поэтому надо было срочно брать себя в руки и стать тем самым островом, на который они пока могут прибиться в поиске помощи. Геля всегда лидером в их группе решала все проблемы, делилась какими-то идеями по решению проблем с ее инициативы они всегда мстили неугодному человеку, если он кого-то жестко обидел из них. А теперь лидера не было. А им нельзя было разваливаться без нее. Вариант просто нацепить блестящее платье и снова улыбаться и смеяться пришел мгновенно, ей сейчас нельзя было грустить, они все погрузятся в это противное ощущение тоски, то они не соберут потом себя по кусочкам. Надо было показать, что хоть у нее все хорошо и быть тем лучом позитива, который всем так сейчас нужен. Именно она и ее дом, теперь выступали самыми безопасными местами в их дружбе, потому что у нее можно всем собраться и громко выдохнуть, что опасность миновала и что здесь за этими крепкими стенами их жизнь сохраниться. Только ей было безумно больно, и нет от того, что она вся такая не такая, и никто не замечает, как ей самой плохой. Нет, это и хорошо, что не замечают, им нужно сейчас сохраниться, жизнь каждой шла по пизде, Геля при смерти, ей просто страшно завтра просыпаться. Они никогда не ощущали себя такими беззащитными, голыми и незащищенными. Просто было больно держать образ, хотелось самой броситься на кровать и рыдать так громко, чтобы все слышали, чтобы до хрипоты, до срыва связок. Но нельзя. Сейчас она была единственной, кто из них мог хоть как-то на кого-то опереться и дать эту опору другим. Предки Саши теперь точно не рады тому, что произошло, у Гели ваще не понятно, где отец, за эти два дня она его так и не видела, у Рубины что-то странное приключилось, опора только на Вику и отца и на Олю, и на нее. На нее сейчас можно опереться, чтобы не сойти с ума. — Лиззи? Что произошло? Почему ты плачешь? — тихо спросила Саша, заходя в ванную. — Что? А нет, ничего. Просто, мне страшно, — тихо проговорила она. — Что теперь будет с Гелей? Что будет со всеми нами? — Ничего плохого, просто надо немного времени, чтобы все образовалось. Надо, просто чуть больше времени, хорошо? И надо вычислить тех мразей, кто слил Гелю довел Надю, — процедила она.

***

Рубина вбежала во двор дома, когда увидела, как менты заломав мать садили в машину, она же смотрела на дочерей жалостливым и виноватым взглядом. Рубина мельком смотрит на сарай, где обычно варил отец, осторожно находит в дом и видит, что все шкафы и вещи перевернуты, только теперь видит множество разбросанных шприцов, какие-то пакетики с порошком, какой-то большой, где было множество шырева. Тихо выходит на улицу, где стоит отец, осуждающе сложив руки на груди и смотря на Азизу. Увидев Рубину хватает за волосы и подтягивает к себе. — Вольная жизнь кончилась, теперь буду провожать я, и только до школы и от школы и больше никакой Лиззи. Все, про маму можешь забыть, теперь нет ее, больше тебя никто щадить не будет. Радуйся, что вообще в школу будешь ходить, — цедит он. Машина с матерью уезжает. Отец лишь закатывает на глаза и смотрит на дочерей. — Ну, че застыли? Убирайте все! Весь дом на вас! Чтобы завтра ничего этого не нашли! Ясно вам?! Все, я работать, — криво усмехается и уходит к Манну. Все трое только переглядывается и тихо идут к дому, Рубина натягивает перчатки и машинально сметает шприцы со стола в большой черный мусорный пакет. — Это, куда девать? — тихо спрашивает Дея, кивая на дозу. — Лучше выброси, отец сказал все убрать, — отвечает Ида. — Ты, где вообще была эти два дня? — В больницу подруга в коме. А теперь объясните, что произошло? — Менты приехали, потому что кто-то из русских настучал, что мы барыжим, первыми проверили нас, ну и мать все на себя взяла не раздумывая даже. — Что теперь с нами будет? — тихо спросила Дея. — Че, че свадьба будет, — посмеялась Ида. — Возможно даже одновременная, еще и тебя, Рубина, привлекут, теперь мамы рядом нет, никто не заступиться, — усмехнулась. — Че, Дея, на меня так смотришь? Выдадут нас замуж и будем мы трудиться проститутками у них в борделе и не думай, что я шучу, все так и будет, мы за мужчинами всегда и везде и ныть мне тут не надо, как будто дл тебя это открытие. Но сначала над нами проведут обряд, значит будешь ты, Дея, лежать перед всеми гостями, придет какая-нибудь тетка засунет в тебя пальцы и все, если кровь есть, то играем свадьбу. Дея, готова так перед всеми ноги развести и показать свой цветок целомудрия. Только не надо ныть, — раздраженно проговорила она. — Хватит! — резко вскрикнула Рубина, дав сестре жесткую пощечину посмотрела ей в глаза. — Хватит сестру до слез доводить, ты в одной лодке с нами, только надо делать вид, что не боишься, боишься, как и мы. Только знаешь, у тебя есть выбор быть полной сукой и говорить о том, что нам будет плохо и мы умрем женами сутенеров, либо у тебя есть выбор сидеть и думать о том, как нам выбраться из этого дерьма. Твои истерики тут не кому не нужны. Либо молча сиди и думай, что делать, либо хватит быть такой сукой, — процедила последнее слово Рубина. Ида опускает глаза, а потом быстро убегает на верх. Дея только боязливо смотрит на сестру, она никогда не видела ее до селе такой. — Иди в комнату, я сама все уберу, живее, — чуть раздраженно прибавила она. Рубина только раздраженно запустила тарелкой в стену. Дерьмо какое-то! Но отец и Ида были правы, теперь вольная жизнь для нее точно окончена. Да что уж говорить, теперь она даже не знает, как снова увидеться с Максимом. Если отец пойдет дальше, а он может пойти, то это будет полное отрезание от мира. А это значит, отсутствие школы она просто никогда ее не закончит, отсутствие телефонов, она даже с девочками связаться не сможет. Но самое страшное, что ей делать с ребенком? Так ладно, пока хотя бы школа и связь с внешним миром, можно будет как-то из дома по тихой ночью убегать, поведение отца все равно не поменяется, он также будет варить и упарываться ночью. Но вот теперь сдать ее как будто проще. Хоте, если с Идой поговорить нормально. Черт, да что с ней мать вашу творится? Что теперь вообще с ними всеми будет? Ее свадьба по факту также не за горами, только варианты стать проститутками в борделях своих будущих мужей еще сильнее выросли. Мать раньше могла как-то осторожно смягчить и хоть где-то повлиять на отца, но теперь такой возможности не будет. И эта ситуация, она такая типичная. То что их сдали бы, это просто вопрос времени не кому не нравились цыгане, которые расположились на отшибе города, да и к тому творили не самые правильные и законные вещи, она прекрасно понимала этого и ей самой все это не нравилось. Вариант облавы был вопросом времени, потому что это должно было когда-то случиться. И настучать было много поводов, первый повод, они были цыганами, второй повод наркотики, которые якобы шли в городе только от них, хотя сами жители города легко и быстро доставали наркотики сами, они тут не так сильно и картину мира рушат. А то что мать пошла вместо отца. Черт возьми, это так надо у них. В тюрьмах по сбыту наркотиков сидело множество цыганок, реально ли они барыжили наркотиками или варили их? Нет. Просто женщина-цыганка вместо мужа везде и всегда, если вдруг угрожает опасность ему, то значит она просто берет ответственность на себя, это считалась правильным и нормальным. Девушка цыганка, если имеет криминально мужа, то в принципе на начальном этапе обречена. Если муж ворует, то она невольно становится соучастницей, если сбывает наркотики, то она снова соучастница, нет вариантов, что она просто не виновата. Сдать его нельзя, ведь он ее любимый муж и господин ее жизни, семьи, мира. И как это не пойти за любимым мужем в тюрьму. Точнее вместо него. Жена вместо мужа везде. Рубина вздыхает и идет на второй этаж, машинально заходит в ванну. Ида сидела на полу, в лужи крови, вскрыв себе вены. Рубина дает пару резких пощечин и Ида хлопает глазами. — Сейчас переживу тебе все, но не думай, что буду жалеть. Такая сука, как ты этого не заслуживает, — шипит она.

***

Утро было отвратительное, холодное, промозглое, Оля уехала, сказав, что скоро заберет свои вещи, а пока ей нужно решать дела с Ангелиной. Лиззи лишь хмуро завтракает и вместе с Сашей едет в школу, обе молчат и не говорят, сейчас каждая думает о своем. В школьном холле встречает Рубину и ловят ее хмурый взгляд. — Что вчера случилось-то? — спросила Саша. — Маму повязали, теперь отец. Сказал от школы до дома и обратно, теперь даже после школы нельзя, короче пиздец. Вообще какой-то безпровестняк в жизни. Лиззи лишь ловит взгляд Ульяны и тихо идет в спортзал. — Кому стало лучше, — чуть усмехается она. — Даже платье красивое надела. — Заткнись, я вообще ухожу из группы. Все, дальше сама, — Лиззи эксцентрично топает ногой. — А ты не боишься, что если уйдешь, то все фотки увидят? — Какие фото? Ты о чем? — Я знала, что ты начнешь ставить мне условия, установить дешевую камеру и сделать эти фотки просто, — подает ей конверт. — Ты на них тоже есть, ты о себе думать будешь. — Да, только вот странно, тут вроде моего лица не видно, а ты вышла очень хорошенькой. Короче, слушай сюда, уйдешь эти фото будут у всей школы, и у директора. Кто захочет, чтобы в его школе училась лесбиянка? Папочка уже не поможет, — усмехается она, смотря на вылетающие в истерики Лиззи.

***

Саша выходит из школы. Нервно затягивается сигаретой и слышит, как звонит телефон. Мать. Черт. — Че надо? — Саш, я хотела сказать, скоро похороны. Не приходи на них. — В смысле?! Ты угораешь сейчас?! — Саш, понимаешь ну ты как вроде бы отделилась от нас и живешь с мужчиной и нам бы не хотелось, чтобы родственники спрашивали про эту тему, почему ты не живешь с нами, про это твое насилие, прости господи. Ну стыдно, понимаешь, Саша. И за Надю стыдно, что она с жизнью не справилась и за тебя стыдно, что с тобой такое произошло и перед родственниками за событие стыдно. В общем, Саш… — Пошла нахуй! Саша забегает домой к Мише и обшаривает тумбочки. Нашла! Пистолет! Быстро нюхает дозу предназначенную для Гели. Стыдно, стыдно им, черт возьми, а ей не стыдно?! Ей стыдно за таких убогих родителей. Надя не вывезла жизнь, а почему жизнь обычной девочки подростка должна быть такая, чтобы вывозить?! Что за дикий бред?! Они ничего не сделали, чтобы их жизнь была хорошей. Ладно, черт с этим отчимом он всего три года с ними живет, еще толком-то не успел ничего сделать, как плохого так и хорошего. Он ваще левый человек, который ничего не может сделать. Но мать никогда не интересовала их жизнь, они были просто пустыми для нее, она никогда не заботилась о них, она вообще ничего не делала. Она просто жила, и они росли, как трава. А мать только и выбрать могла, что этого додика, который спускает все на автоматы. Два ублюдка просто! Нет, она погорячилась! Он убил ее жизнь! Убил! Если она еще как-то карабкалась, и как старшая сестра понимала, куда дует ветер, что нужно делать, как вертеться. Понимала, что на ней груз ответственности в виде сестры, то Надя выросла, какой могла вырасти у таких долбоебов. Инфантильной, как и они. Тусовки, секс на хате, алкоголь, чему они вообще удивлялись? И теперь им стыдно за ее суицид? А зачем тогда похороны устраивать, если стыдно? Может ведь просто, как мясо прикопать где-нибудь рядом с домом. Все-таки, чтобы не было прямо сильного позора. Надя жизнь не вывезла, да и она тоже не вывозит. Матери не было рядом, когда она сказала, что ее изнасиловали, ее не было рядом после того, как она ушла, ей даже никто не звонил не интересовался, только Надя переживала. Надя была единственной, кто любил ее в этой семье. Просто единственной. И теперь просто так не пригласить на похороны и говорить, что стыдно за поведение детей, она вообще слышит себя?! Тупая сука и овца! Чтобы она сдохла! Чтоб она сдохла! Сдохла! Сдохла! Сдохла! Саша бежит к себе. Открыв дверь врывает в квартиру. Картина маслом сидели за столом. Все трое. — Саш, а что, — говорит мать. Слышится выстрел.