aurora polaris/полярное сияние

Дни спокойной, ставшей привычной рутины, привыкания к жизни с человеком, которого он не помнит, но чувствует, что знает его вечность, делают его достаточно расслабленным, чтобы наконец спросить: — Итак, об этой… связи между нами… Гонт откладывает перо, прекращая писать, и поворачивается в своем кресле за столом, чтобы посмотреть на Гарри, который лежит на диване, свернувшись калачиком, поджав под себя ноги, и обращает на него все свое внимание. — То, как мы разговариваем друг с другом на этом, эм, языке душ, который никто не понимает, — продолжает Гарри, и он бы чувствовал себя глупо и неловко из-за выбранного им оборота речи, если бы не то, как он заставил связь их мыслей гудеть от правильности и головокружительного наслаждения. Он слегка посмеивается и наконец-таки заканчивает свой вопрос: — Что же это? Гонт не сводит с него взгляда с улыбкой, которая в кои-то веки охватывает не только его выражение лица, но и сердце. Боже, как он красив. — Парселтанг, — отвечает он. Взгляд Гарри машинально переводится на цепочку медальона, виднеющуюся из-под расстегнутой на несколько пуговиц рубашки. — Парселтанг, — повторяет Гарри, которому нравится, как звучит это слово. Гонту, похоже, особенно нравится, как оно звучит, когда именно Гарри его произносит. — Змеиный язык, — уточняет он. Что, вообще-то, может звучать также, но с другой интонацией, если сильно сконцентрировать внимание. — Да, — подтверждает Гонт, полный гордости и довольства. Гарри почти спрашивает, значит ли это, что он сможет разговаривать с кем-то еще, если Гонт притащит в змей. Но Гарри понимает, что Гонт еще не готов к подобным вопросам, и откладывает его на потом. Гонту не нравится, что Гарри практически понимает Гобиаса, когда тот появляется у него в комнате, чтобы занести закуски и проведать его, пока Гонта нет рядом, хотя это происходит по его приказу, и он ничего не делает, чтобы воспрепятствовать этим визитам. Для него слишком очевидно, что Гарри рад из-за того, что у него есть другая компания, несмотря на ограниченность в общении, так же как для Гарри слишком очевидно, что Гонт хочет быть единственным предметом его внимания, даже если он и осознает, что это неразумно. Это очень льстит. — Что ты пишешь? — спрашивает он вместо этого. — Письма чиновникам о некоторых вопросах, политике и прочей скучной ерунде, — резко отвечает Гонт, потому что, конечно же, он знает о молчаливой направленности мыслей Гарри так же хорошо, как Гарри знает сам. — Ты не думаешь, что это скучно, ты просто хочешь, чтобы я так думал, — бросает ему Гарри. Рот Гонта сжимается в тонкую полоску, и Гарри не знает, улыбаться ему или хмуриться — довольно обычное явление, когда Гарри решает нажать на кнопку, а не пускать дело на самотек. Глаза Гонта сужаются — теперь уже в раздумьях. — Тогда иди сюда. Если тебе так любопытно, почему бы нам не прочесть его вместе? — Гарри практически вытаращился на него, застыв на месте. Как-то он… не ожидал этого. Как будто он предполагал, что ему не позволят взглянуть на то, над чем работает Гонт, что само по себе странно, когда мужчина ничего не скрывает и с радостью отвечает на любой другой вопрос Гарри — ну, на любой другой вопрос, который Гарри задает вслух. Его любопытство по поводу того, чего еще он не помнит, могло бы заполнить целую библиотеку энциклопедий, но есть какая-то неискоренимая привычка или инстинкт, что-то вроде пронзительного женского голоса, напоминающего ему, что не стоит докучать, задавая слишком много вопросов. А еще Гонт сам признает, что не хочет мешать Гарри восстанавливать воспоминания, постоянно рассказывая ему все, поскольку это может «исказить его восприятие событий и привести к необратимым изменениям», что бы это ни значило. Он откладывает послеобеденную закуску, которую принес ему Гобиас, — засахаренные финики со специями, которые тоже, наверное, не были его любимыми до потери памяти, но теперь таковыми точно стали, — и встает, опираясь на спинку кресла Гонта, стараясь не замечать, что Гонт неотрывно смотрит на него, а не на пергамент на его столе. Забавно, что, когда Гонт стоит рядом с ним, Гарри чувствует себя таким крохотным и миниатюрным, хотя и в хорошем смысле. Когда же один из них сидит, как сейчас, он не чувствует себя выше и значимее, это просто неловко и мешающе. Рука скользит по его талии, пальцы слегка сжимаются так, что только костяшки Гонта соприкасаются с тканью рубашки, прикосновение легкое, но ощутимое. Гарри не знает, должен ли этот жест успокоить или отвлечь, поскольку он справляется и с тем, и с другим. Он пробегается взглядом по письму, с облегчением отмечая, что за последние несколько недель его понимание текста уже достаточно улучшилось, и теперь он не настолько медлителен, как раньше. Он разочаровывается, обнаружив, что письмо на самом деле довольно скучное. Как он может понять без предшествующего контекста, что такого важного в обновленной политике Палаты в отношении новых разрешений на проживание или что означает «приемная семья»? Еще одна фраза в одном из серединных абзацев привлекает его внимание — что-то о чарах памяти. Он теребит большим пальцем нижнюю часть своего кольца. — Это ведь не то, из-за чего я лишился воспоминаний? — спрашивает он, указывая на строчку письма. — Ты не думаешь, что я бы уже сказал тебе, если бы это было так? Гарри фыркает. — Иногда я не могу понять, действительно ли ты хочешь, чтобы я вернул свои воспоминания, или тебе слишком нравится, что я в твоей власти, — легкомысленно отвечает он. Вместо того чтобы расценить это как шутку, Гонт по-настоящему задумывается. — Не лги, — предупреждает Гарри, по-прежнему улыбаясь. — Нет, тебе не стирали память Обливиэйтом. Я придерживаюсь своей первоначальной теории, что это лишь этап твоего выздоровления, и со временем твои воспоминания и навыки, которыми ты владел ранее, восстановятся полностью. — он мягче добавляет: — Они твои, а значит, являются частью того, что делает тебя тем, кто ты есть. Ты имеешь право знать о своем собственном жизненном опыте. Глаза Гарри сужаются, когда он чувствует, что тот что-то недоговаривает. Гонт склоняет голову в молчаливом подтверждении. — Но даже без них ты знаешь меня слишком хорошо. — Он снова отводит взгляд в сторону, пытаясь подобрать нужные слова. — До этого момента ты вел… трудную и местами мучительную жизнь, Гарри. Даже несмотря на нашу связь, ты был… отгорожен от меня. Защищен, так сказать. Он поднимает руку и заправляет прядь волос за ухо Гарри, просто потому что может. Гарри чувствует разливающееся в груди удовлетворение. — Теперь я не жалею, что между нами нет этих преград, дорогой. Твое прошлое может быть частью того, что сделало бы тебя целостным, но ты остаешься собой, таким, как ты есть сейчас, только… более чистой, более раскрытой версией себя. — он одаривает его одной из тех редких улыбок, в которых видны его зубы. — Я могу смотреть на тебя и знать тебя так, как ты никогда бы не позволил мне раньше. Гарри немного отстраняется, но берет руку Гонта в свою, чтобы показать, что это не неприятие. — Я… благодарен тебе. За то, что ты честен со мной, — говорит он, глядя на их переплетенные руки и не поднимая взгляд. Он облокачивается на край стола, почти садится на него. — Так что же это такое? — спрашивает он, жестом указывая на письмо. Гонт еще раз бегло просматривает письмо, словно желая напомнить себе его содержание. — В основном в нем говорится о незначительных корректировках, которые необходимо внести в наши программы социального обеспечения и помощи, — туманно отвечает он, все еще явно пребывая в задумчивости. Он чувствует, как Гарри хмурится, не поднимая глаз. Снова встретившись с ним взглядом, Гонт берет по отдельности каждую из рук Гарри в свои и поясняет. — Когда я занял свой пост в правительстве, многое в системе нужно было полностью переделать. Поначалу, естественно, это было непросто, но одним из моих самых выдающихся достижений, когда туман рассеялся, стала новая упорядоченная программа по опеке и усыновлению волшебных детей, которые в противном случае попали бы в плен старой системы, оставленные чахнуть и в худшем случае быть загубленными там, в лучшем — прорастать как сорняки между безразличными плитами тротуара, когда все это время они должны были воспитываться в условиях, которые позволили бы им процветать. — он нежно стискивает руки мальчика. — Такие же дети, как и мы, Гарри. И что он может ответить на это, не помня своего прошлого, которое могло бы придать этому высказыванию смысл, но сохраняя в себе отголосок того затаенного одиночества, нить никогда не забытой, безнадежной тоски, дарованной ему холодными руками, мрачным чуланом и пренебрежительным отмахиванием, как бездумно раздавленный под ногами цветок? Он не обязан помнить, чтобы знать. Это более чем несправедливо, что именно это он помнит о себе, именно это оставило неизгладимый отпечаток даже на практически чистом листе, который теперь является его разумом, и не смогло полностью уничтожить их, такие же долговечные, как и диковинный шрам в виде молнии, который, по словам Гонта, он получил в детстве, и своеобразное напоминание о том, что он не должен лгать на руке, насчет которого Гонт мрачно пробормотал, сильно сдерживаясь, что он не знает его происхождения, поскольку Гарри никогда не упоминал об этом. Что он может сделать, кроме как беспомощно стиснуть эти любящие руки и наклониться вперед, чтобы запечатлеть на лбу целомудренный поцелуй, от которого они оба зажмурятся, а в горле у обоих возникнет комок? На этот раз они настолько одинаково ошеломлены и потрясены, что после не произносят ни слова. * — Ты заставил меня нуждаться в тебе. Во сне он слышит это и чувствует страх и обвинение, но никак не сожаление. Как он может сожалеть, когда они оба здесь, вместе? — Я скучаю по тебе, вероломная тварь. Но Гарри здесь, и Том тоже, и он говорит вслух то, что, как он знает, услышит их душа. Ему просто нужно побыть здесь подольше, где нет ничего, но есть они. Когда-то он перелистывал страницы дневника испачканными чернилами пальцами и спрашивал Тома, который был не совсем Томом, каково там. Одиноко ли? Страшно? Чем он занимался, когда Гарри с ним не беседовал? Том, который был не совсем Томом, долго не отвечал, достаточно долго, чтобы Гарри наивно испугался, что он каким-то образом рассеял магию, задавая вопросы - он не должен был задавать вопросы, всегда говорила ему тетя, но он перестал ей верить после того, как ему пришло письмо из Хогвартса, но теперь, о нет, что, если — но потом Том, который был не совсем Томом, наконец ответил. Он сказал: — Не волнуйся, мой дорогой, когда тебя не станет, ничего не будет. Как будто это должно было утешить. Должно быть, он знал, насколько ужасно Гарри себя чувствовал, ведь страница впитывала его слезы с такой же жадностью, как и чернила, потому что следующие ответы появлялись быстрее. — Ничего не будет, потому что я не знаю, когда мы не переписываемся, — сказал он, — так что, пожалуйста, не беспокойся. Затем, с затаенным любопытством, неуверенно, проявились новые слова. — Возможно, все было бы иначе, если бы на этих страницах хранились воспоминания не одного мальчика? Может быть… было бы неплохо, если когда-нибудь мне составят компанию. Гарри быстро закрыл книгу, испуганный и взволнованный. Может быть… Том намекнул, что он сам — всего лишь воспоминание, отпечаток разума человека, который все еще существует где-то в мире. Представьте себе, если бы в дневнике было два мальчика, а в реальности — мальчик и мужчина, прожившие всю свою жизнь отдельно друг от друга! Как это прекрасно и в то же время по-странному печально. Гарри, погрузившись в сон, плывет в пустоте, но не осознает этого. Но это не страшно, ведь он тоже не один. Он все осознает, потому что он не один. И теперь он знает, почему Том, который был не один, не боялся: бояться абсолютно нечего, в конце концов. Есть только ничто, и Гарри осознает свое место в этом ничто только потому, что он в нем не один. Восхитительная, совершенная ирония, которая растекается, словно тающий шоколад, на язык, который больше не двигается. Теперь он знает, что когда-то сожалел об упущенной возможности, которая, возможно, никогда и не была реальной, а была лишь сладкой ложью, чтобы заманить. Ухаживания, которые так и не переросли во что-то большее, — недолговечная связь двух одиноких мальчиков, которая была в то же время и искренней, и нет. Как приятно узнать, что ложь может быть более реальной, чем думал другой мальчик, который на самом деле им и не являлся. Красивый темноволосый мальчик, мечущийся младенец, невидимое, но совершенно привычное присутствие, удерживающее его в темноте и затаившееся, — все это схожие, отрезанные части существа, идеально вписывающиеся в самого себя. Или, может быть, правильнее будет сказать, что он сам сделал себя идеально подходящим для них. Сны, сны, сны о прошлом, просветы в памяти, уже исчезающие в пространствах между мыслями, но на этот раз оставляющие после себя осязаемую нить, за которую можно потянуть. Гарри просыпается, как и Гонт. Они оба резко садятся в постели и поворачиваются лицом друг к другу, охваченные нескрываемым удивлением, хотя пока только один из них знает, почему. Гарри кладет ладонь на щеку Гонта, не в силах сдержаться, как обычно не может справиться с собой тот и всегда тянется к нему, сердце замирает в горле, но он широко улыбается, глядя, размышляя, зная и понимая: — Том. Кожа на кончиках пальцев, соприкасающихся со щекой, горит.

***

Примечание переводчика: Продолжение постараюсь выложить максимально быстро (3-5 дней), и пожалуйста, оставляйте комментарии и ставьте лайки, это очень важно для меня!🙏🏿