Пленная малиновка

Хуа Чэн Вес в руках невелик. Но тащить наверх мешок кажется тяжелее, чем пытаться поднять в гору телегу, полную камней. Можно подумать, что под тканью скрывается парочка диких зверей, а не один тощий демон. — Паршивый пёс, как ты смеешь так обращаться с князем?! Мне следовало утопить тебя, как щенка, ещё восемьсот лет назад! Ци Жун, ругаясь собирает телом все углы, тонкая мешковина не защищает ребра от ударов. Яркие ощущения, можно не сомневаться. Так и хочется ему напомнить, на что это похоже – когда в содранные о мостовую раны забивается грязь, и ничего не сделать: остаётся только свернуться в комок, прикрывая хотя бы голову. Того беспомощного малыша давно больше нет, но есть между ними кое-что, что невозможно стереть из памяти. Фантомная боль в давно зажившей ноге заставляет поморщиться, голова раскалывается от резкого голоса. Если бы только эта падаль в мешке закрыла свой рот хотя бы на минуту! Ярость и беспокойство вынуждают действовать грубо. Однако подъем можно назвать почти милосердным: лёгкое тело считает каменные ступени лишь на три пролета вверх – не то же самое, что тащиться по земле за повозкой через весь город. Позади на мраморе остаётся слабый окровавленный след. Но у Ци Жуна, у этой живучей нечисти, есть неплохой шанс сохранить кости целыми – если перестанет пинаться. Неизвестно, сколько времени остается в запасе — красная нить говорит о том, что Его Высочество жив, но молчание по духовной связи заставляет все внутренности холодеть от тревоги. Не позволяя панике обернуться волной ярости, Хуа Чэн старается сосредоточиться на плане. Притащить наверх кусок гнилого мяса, по недоразумению приходящийся братом принцу. Вытряхнуть на пол. Задать несколько конкретных вопросов. Ничего сложного. Упомянутая нечисть, которой тонкая ткань не помеха, отчаянно брыкается – старается выбить из равновесия. Пронзительный голос отражается от белых стен башни, взлетая вверх к крыше: — Я ничего не знаю, проклятый пёс, отпусти! — сопротивление обходится дорого, оставляя грязные багровые следы на камне, но плевать Ци Жун на это хотел. Отбивается так, будто его собираются сварить живьём в котле. Значит, есть за что. — Если не вспомнишь, я тебе с лестницы спущу. Закрой рот и побереги его для ответов, — голос звучит спокойно, хотя искушение разжать ладони и позволить Ци Жуну пролететь вниз на три этажа невероятно огромно. Вместо этого Хуа Чэн протаскивает мешок на последний десяток ступеней и пинком открывает дверь. Хлипкая ткань вся пропиталась кровью, будто в ней не живое существо волокли, а отрубленную свиную голову. Хотя со свиньей дело иметь приятнее, чем с Ци Жуном. Подол красного теплого плаща тянется по полу. Это место — их с Се Лянем спальня, и идея притащить сюда Лазурного демона уже не кажется такой хорошей. В открытое окно задувает снежинки, но демоны не чувствуют холода. Зимний ветер колышет алый балдахин над кроватью, покрывало откинуто и лежит складками, будто наследный принц вышел, чтобы умыться, и скоро с улыбкой вернётся в комнату. Вот только Се Лянь пропал, когда отправился выполнять просьбу верующего, и последним, кто его видел, был Ци Жун. По-крайней мере, так доложили жители Призрачного города. Ладони ноют, как от тяжёлой работы. От двери по белым плитам пола тянется кровавый след, который незаметным уже не назвать. Мешок не магический, а самый обыкновенный, тряпичный, весь изорван от грубого подъёма. Хуа Чэн пинает напоследок то, что там находится, и разжимает пальцы. Легче камни для храма носить, чем брать в руки эту дрянь. То, что выбирается наружу, не вызывает ничего, кроме смеха. Растрёпанное чучело в зелёном ханьфу, подбитом когда-то дорогим мехом, сейчас разорванном, в пятнах грязи и крови. Тощая рука с длинными ногтями откидывает назад спутанные волосы. Оттенок их в точности такой, как у наследного принца. Наблюдение кажется неуместным – как неуместно само нахождения Лазурного демона в комнате, которую Хуа Чэн делит со своим мужем. Мысль о том, что он тратит время на этого уродливого шута – вместо того, чтобы спешить на помощь к принцу, будит что-то темное внутри. Ци Жун пытается встать, но Хуа Чэн ловит его за кончики волос, грубо подтаскивая к себе. Из-за разницы в росте и весе попытки сопротивления бесполезны. Во что там превратились чужие колени, смотреть страшно, да и не хочется. Состояние Ци Жуна его не волнует – лишь бы тот отвечал на вопросы. Хуа Чэн без всяких колебаний наматывает грязные волосы на кулак, коленом упираясь в тощую грудь. — Где Его Высочество наследный принц? — стальные пальцы сжимают у корней челку, оттягивая назад так, что кто-то другой бы уже взвыл от боли. Но Ци Жун лишь расплывается в самой сладкой из возможных улыбок, неожиданно не сопротивляясь. Наоборот, он обеими руками резко притягивает к себе, сбивая с толку. Хуа Чэн чуть не падает на него сверху, в последний момент едва сумев удержать равновесие. Он пытается сбросить чужие руки, но те цепляются за рукава зимнего плаща мертвой хваткой. Если эти когтистые пальцы мертвеца коснутся кожи, его стошнит. — Наклонись ко мне ближе, и я скажу, — в голосе Ци Жуна слышится едва сдерживаемое предвкушение, как от самой поганой шутки, которая и не задумывалась смешной. Интуиция, да и банальное отвращение кричат не слушать слова. Ничего не делать, не трогать, отшвырнуть это тело подальше, как ядовитую змею. Но если есть хоть шанс узнать, где находится гэгэ, Хуа Чэн обязан проверить. Он наклоняется ниже, так что тонкие губы, накрашенные лиловой помадой, почти касаются уха. — Твоего принца ебут по очереди стражники в борделе. Если хочешь занять место, поспеши. Инстинкт быстрее разума. Рука жёстко впечатывает разукрашенное лицо в пол. Кисть слегка напрягается от притока адреналина, и Хуа Чэн с удовольствием, с которым раздавил бы насекомое, возит Ци Жуна губами по полу. Он надеется, что тот соберёт лживым ртом достаточно грязи, чтобы она забила его узкое горло и не вышла обратно омерзительными словами. — Отвечай, где наследный принц, или я раздавлю твою гнилую голову, как тыкву, — голос звучит на тон холоднее, пальцы путаются в длинных каштановых волосах. Сознание потихоньку затягивает багровым туманом, мир как будто сосредотачивается в ладони, в одном простом движении — оттянуть за волосы, перевернуть, прижать к полу коленом. Тощая птичья грудь ходит ходуном. Развратное лицо, будто в нем собрались все богатые ублюдки до единого, все то, что Хуа Чэн с детства ненавидит, покрыто ссадинами, чудовищного цвета помада размазалась по лицу. Несмотря ни на что, растрескавшиеся губы все ещё способны растянуться в жуткую ухмылку: — Ты мне, я — тебе, слышал, что такое «деловая сделка», градоначальник? Или ты только силой привык брать? — в этих словах слышится похабный намек, оскал становится шире. — Ну давай, заставь меня ответить! Хуа Чэн, не думая, протягивает вторую руку, и хватает за тонкое горло. Сейчас он практически сидит на груди Ци Жуна, намотав его волосы на кулак. Пальцы не разжать, они подрагивают от напряжения и ни с чем не сравнимого, чёрного удовольствия. Он может убить, и ему за это ничего не будет. Хуа Чэн хочет это сделать. Тело под ним сотрясает крупная дрожь, Ци Жун хватает его за наручи в попытке оттолкнуть — но запястья защищает металл, жалкие царапины не заставят ослабить хватку. Эти досадные мелочи даже не чувствуются. Разум накрывает животным желанием прикончить жертву, которая бьётся под ним, напрасно стараясь вырваться. Громкий щелчок. Что-то не так. Хуа Чэн не стал бы Непревзойденным, если бы его инстинкты не были отточены, как лезвие Эмина. Он резко разжимает руку на чужом горле и отшатывается назад. На лицо Ци Жуна падает зеленоватый свет, будто они находятся не в просторной светлой спальне, а в подземной пещере. Хуа Чэн поднимает глаза, и сразу же видит, что появилось над его головой. Болотный огонек! Блядь!! — Я смотрю, что мой брат плохо воспитал свою собаку. Придется заняться дрессировкой лично, — слова с трудом пробиваются сквозь искалеченное горло, но в них слышится нескрываемое торжество. Изорванная одежда плохо прикрывает тело, которое вовек бы не видеть, на бледной цыплячьей шее наливаются черным ожерельем следы от пальцев. В кукольных, блестящих неестественным блеском глазах не отражается ничего, кроме радости психопата, чей маневр отлично сработал. Неудобство тонет в удовлетворении, которое Лазурный демон даже не старается скрыть. Как не пытается запахнуть полы ханьфу – оно распахнулось от борьбы и теперь спадает с костлявых плеч. Призывная поза, манящая улыбка. Жуткая пародия на соблазнительную цветочную деву. Как будто есть хоть один человек или демон на земле и на небе, которого способно привлечь это жалкое тело. Дрянь, которую Ци Жун навесил над его головой, не может убить Непревзойдённого князя демонов. Но спалить тело — вполне, и на восстановление понадобится время. То самое время, которого нет. Непривычная растерянность на миг выбивает из равновесия, но обнажить это перед Лазурном демоном — последнее дело. Скрывая эмоции, Хуа Чэн поднимается на ноги, затем стягивает и откидывает в сторону тяжелую верхнюю одежду. Рукава измазаны кровью и грязью. Он в жизни не наденет больше вещь, которой касался Ци Жун. Один жгучий взгляд, и на полу остаётся лишь лёгкий пепел, который разносит по комнате холодный ветер. С каким бы удовольствием он спалил сейчас и двоюродного братца принца, но нельзя. — Сними с меня эту дрянь, — Хуа Чэн пинком опрокидывает тощего демона обратно на пол, не давая подняться. Даже усилия не требуется, спутанные каштановые волосы веером раскидываются по полу. Ярко-зеленое ханьфу держится только на узком поясе с черепами, демонстрируя истощенное тело, все в синяках и ссадинах. Кожа на животе и груди такая тонкая, что ребра грозят прорвать ее, как бумагу. Хуа Чэн не из тех, кто наслаждается подобным зрелищем. Хочется отвернуться, чтобы не видеть, какие следы на ней оставили каменные ступени и жёсткие пальцы. Вместо этого он краем сапога давит на самый большой кровоподтёк. Раздается стон, который звучит не так, как должен звучать стон боли. Незачем продолжать эту мысль. — А если не сниму, что ты сделаешь? — Ци Жун полулежит на локтях, будто на мягком диване. Его волосы похожи на воронье гнездо, плечи обнажены, заинтересованный взгляд направлен снизу вверх. Лазурный демон наслаждается своим триумфом. Сказать в ответ нечего. Идей, что делать дальше, нет – и растущая тревога не помогает думать. Хуа Чэн понимает: он теряет время. С принцем может случиться что-то страшное, а помощь вовремя не подоспеет. Как поступить? Нижняя челюсть напрягается, он больше не может сдерживаться. Хуа Чэн делает то же, что и всегда – бьёт Ци Жуна носком сапога. Его голова с хрустом запрокидывается, звук удара затылка о мраморный пол вовсе не ласкает слух. Кровь из прокушенного языка заливает острый подбородок, стекает тонким ручейком вниз, пачкая голый торс. Ногу Хуа Чэн убрать не успевает, тощие руки ловят его за голень. Попытка их отцепить ни к чему не приводит, он оказывается в глупом положении, пойманный как заяц в силок. Над головой все так же висит зловещий зелёный огонек, который Ци Жун и не думает убирать. С каждой каплей багровые пятна на зелёном рукаве становятся все темнее. Дорогое ханьфу безнадёжно испорчено, но бледная кисть с острыми когтями лишь сильнее сжимает кожаный сапог, не спеша унять кровотечение. — Какой же ты заботливый, мать твою, муженек! Мой брат знает о твоих наклонностях? — безумная улыбка растягивает губы в острый оскал. — У меня к тебе деловое предложение, дважды повторять не буду. Ты меня трахаешь, нежно и ласково, как желанную невесту, а я говорю, где твой принц. Если нет, горите синим пламенем оба! — Ци Жун заливается жутким смехом. В первую секунду кажется, что слух подводит. Предложение так омерзительно, что не укладывается в голове. Хуа Чэн любит своего принца восемьсот лет. Каждый день, каждый час существования — все подчиняется его воле. Ради Его Высочества он стал Непревзойденным, ради него ходит по этой земле. Так как он может представить, что посмотрит на кого-то другого? Даже самого замечательного в мире человека. А предлагает себя не человек, и вовсе не замечательный. Подобное посмел потребовать вслух Ци Жун – грязная падаль, которую даже бить противно, не то, что касаться. За это убить его мало. Прекрасно читая по лицу, Ци Жун вскидывает тонкую руку, слегка подогревая болотный огонек, так что пряди волос у лица Хуа Чэна грозят вот-вот загореться. — Без фокусов! Ты хочешь помочь моему брату, или нет? Он сейчас без магических сил, вот и подумай, почему. Может, в него прямо сейчас загоняет член десятый по счету стражник? А может, его трахают с двух сторон, насаживая как на вертел, пока ты тут ломаешься, как монах. Есть у тебя хуй, или ты евнух?! Черная ярость затопляет без берегов. Хуа Чэн хочет броситься, чтобы заставить эти губы замолчать навсегда — но напарывается, как на пику, на спокойный взгляд зелёных глаз. Ци Жун наклоняется, и острым, нечеловечески длинным языком проходится вдоль голенища сапога. Сверху он похож на истощенную ядовитую змею. Движение пугающе откровенное, сознание перемыкает от нереальности происходящего. Так что Хуа Чэн не помнит, как убирает ногу. Наверное, он ее просто отдергивает – как шарахается в сторону в последний момент зверь, почуявший капкан. Вот только ничего не помогает: иллюзорное ощущение ловушки сжимает острыми зубьями крепче. Ци Жун неторопливо развязывает пояс, освобождается от одежды. — Силой ты ничего от меня не добьешься. Ты это прекрасно знаешь. Или соглашайся на моё щедрое предложение – или я сожгу твою оболочку, соберу пепел, и подарю своему братцу как поздравление с юбилейным сотым клиентом. Десять минут твоего позора, или честь Се Ляня. Выбирай. — Как ты смеешь просить! — эмоции в голосе уже не скрыть. Хочется выкинуть милого собеседника из окна, а себе стереть память, чтобы никогда не вспоминать об этом разговоре. Он и Ци Жун... Невозможно представить. Зачем это делать с тем, кто ненавистен? Хуа Чэн не понимает и никогда не сможет понять. Лазурный демон ничего не отвечает. Он уверенно, будто не был избит, как последний бродяга, поднимается с пола, оставив испорченную одежду лежать, как сброшенную шкуру змеи. Собственная нагота его ничуть не смущает. Вдруг становится ясно, кто с самого начала контролировал ситуацию. Если бы грубые методы работали, Ци Жун перестал бы чинить неприятности ещё несколько столетий назад. Хочется схватиться за голову из-за нелепости положения — как он мог пропустить, недооценить?! С того места, где находится Хуа Чэн, картина видна предельно четко: обнаженный Ци Жун приближается к кровати. К их с Се Лянем брачному ложу. Нет, это невозможно терпеть. В два прыжка Хуа Чэн настигает демона, хватая за хрупкое запястье. — Не трогай здесь ничего! Я не могу! Я тебя не хочу! Никто не хочет! Как ты себе представляешь процесс?! Руки трясутся. Отвращение и ярость перехлестывают через край, и невозможно поверить — глаза отказываются это видеть — что прямо сейчас в их с Се Лянем спальне находится голый двоюродный брат гэгэ. Которого он держит за руку у постели – будто они собираются заняться чем-то таким, что не снилось даже в кошмаре. Если его возлюбленный, его принц увидит их, объяснить сцену будет попросту невозможно. Что сказать? «Твой брат меня заставил?» Заставил его, Непревзойдённого князя демонов? Звучит смешно, в эту чушь не поверит даже самый слабый дух на базаре Призрачного города. Хуже не придумать, когда хлипкое оправдание и есть правда. Пожелай Хуа Чэн испепелить Ци Жуна в прах, он не может рисковать, теряя время. Будто нарочно, чтобы разозлить ещё больше, Ци Жун берет флакон с прикроватной тумбы. Розовое масло, то самое, что они с принцем иногда использовали для массажа, а иногда… Для других утех. Видеть эту вещицу в руках Лазурного демона невыносимо. Хочется выбить склянку из рук и задушить его нахуй – да так, чтобы точно не воскрес. В момент, когда кажется, что хуже быть уже не может, Ци Жун откидывает красный балдахин, и преспокойно устраивается в их с Се Лянем супружеской постели. Перемыкает. Достаточно. Хуа Чэну плевать, что над ним висит зелёный болотный огонек. Ему нет дела до подсказок здравого смысла. Он хватает в охапку тощее тело и швыряет на пол. Покрывало, в которое Ци Жун успевает вцепиться пальцами и утаскивает за собой, заметно смягчает удар. Флакон с маслом откатывается в сторону, но остаётся цел. Взгляд зелёных змеиных глаз только сейчас становится по-настоящему опасным. — Не нужна моя помощь? Когда ты восстановишь тело, на растраханную задницу твоего принца можно будет ставить клеймо, как на шлюху. Пока ты соизволишь явиться, его поимеют все желающие на земле и на небе! Включи свою глупую собачью голову и сделай, что попросили! Не тебя будут трахать, не строй из себя невинность. Мне холодно на полу, отойди в сторону! — меткий пинок в голень завершает высказывание. Последние слова точно ложь, но возразить Хуа Чэн не успевает. Он застывшим взглядом наблюдает, как Ци Жун, завернувшись в красное покрывало, как скромная невеста в первую брачную ночь, уверенно устраивается на кровати. Зрелище настолько чудовищное, что Хуа Чэн на миг теряет дар речи, замерев на месте. — Что уставился? Считай, дважды перепало. Ты на этой постели лишил невинности Его Высочество? Так и стоял столбом, или все же догадался, куда вставлять хуй? Тебя всему учить надо? Ну, смотри! — Ци Жун выпутывается из покрывала, аккуратно разглаживая складки, всё-таки в дорогих вещах разбирается, несмотря на поганый вкус. Бледная кожа ярко выделяется на фоне красных подушек и простыней. Эта картина кажется подозрительно знакомой. Холодящая догадка оборачивается тошнотой: Лазурный демон и наследный принц одного роста и телосложения. Хуа Чэн хочет выколоть себе второй глаз за это наблюдение. Смотреть вниз он не может, не смотреть — тоже. Ци Жун, немного повозившись с ногтями, достает пробку из подобранного флакона зубами. В нос бьёт тяжёлый аромат дикой розы, к горлу подкатывает сладковатая гнилостная волна. Хуа Чэн старается ухватиться краешком сознания, которое ещё уцелело в потоке безумия, за что-то знакомое. Аромат алых лепестков, их с Се Лянем любви… Но все, что он видит – Лазурного демона в развороченной постели. Растянуть себя пальцами Ци Жун даже не пытается, с такими когтями куда ему. Но пересилить отвращение и сделать это за него Хуа Чэн тоже не может. Как он до этого докатился?! Страх за принца, густой черный гнев, отчаянное желание зверя отгрызть себе лапу, но выбраться из капкана, замыкаются в круг. Похожее состояние можно испытать в пылу битвы. «Бей, беги... Или умри». Вонь стоит, как в дешёвом борделе. Розовые лепестки, побитые тленом. Запах похоти и разврата. Жизненно необходим хоть один глоток свежего воздуха, хоть немного времени — и надёжный план. Но ничего этого у Хуа Чэна нет. Предметы приобретают предельную четкость. Он будто со стороны видит, как стягивает тяжёлые наручи и верхнее красное одеяние, оставаясь в белых штанах и нательной рубахе. Тот же порядок, что и всегда: аккуратно снять и сложить вещи на низком кресле. Как обычно, как буквально вчера — как всегда с его мужем. Вот только сейчас в супружеской спальне, в их с Се Лянем постели вовсе не наследный принц. Длинные бледные ноги бесстыдно раскинуты, костлявые бедра широко раскрыты. Если присмотреться, заметно, что тело, так похожее на тело Его Высочества, сильно истощено, и на нем места нет живого от синяков. Смотреть Хуа Чэн не хочет. Особенно на то, как тощая кисть с острыми когтями пытается смазать маслом вход, но ничего не выходит. Что же собирался демонстрировать Ци Жун, непонятно. Выглядит так, будто он сам ничем подобным раньше не занимался. «Представь, что это кто-то другой» — отличный совет, но не для Хуа Чэна. Представить он может только своего принца. На этом же месте, в этой постели он брал его накануне — нежно, но настойчиво. А сейчас смотрит в лицо размалеванной шлюхи, чудовищной пародии на его мужа, имеющей с ним общую кровь и черты. Может, гэгэ прямо сейчас нуждается в помощи. Хуа Чэн, не в силах справиться с этой мыслью, закрывает глаза. Он должен. Ради его любимого, его бога — все, что угодно. — Отдай флакон. В процессе не смей ко мне прикасаться. Если ты не скажешь, где наследный принц, когда мы закончим, я тебя убью. Найду твой прах и развею по ветру, — голос звучит потусторонне холодно. Это даже не угроза, это приговор. Запах розового масла, которое Хуа Чэн плеснул на ладонь, будет преследовать его в кошмарах до скончания веков. Смотреть на реакцию Ци Жуна он не может. Просто не в силах поднять глаза и прочитать торжество в обезумевшем от восторга лице. Стиснув зубы, он старается сосредоточиться на деле. Взгляд помимо воли цепляется за след на покрытой синяками груди. Хуа Чэн помнит это приятное чувство, когда сапог прижимает живое существо к полу. Как это — ощущать, что он сильнее, что тот, кто под ним, никак не отобьётся. Блестящие от масла пальцы, его собственные — все ещё невозможно представить! — Хуа Чэн будто видит их впервые. Длинные, давно привычные к подобным занятиям. Сейчас они… Как с его мужем. Как вчера. Он загоняет внутрь сразу два. Наплевать, больно Лазурному демону, или нет. Чем раньше они с этими покончат, тем быстрее Хуа Чэн отправится спасать принца. — Ты всегда такой грубый? Порвал моего братца в первую брачную ночь, и как? Понравилось? Любишь, когда выступает кровь? — несмотря на то, что шипят узкие губы, бедра резко подаются навстречу, насаживаясь на пальцы. Ничего подобного Хуа Чэн не ожидает. С принцем он всегда предельно нежен, боясь причинить вред: Ци Жун безошибочно чувствует слабое место. Пальцы внутри — дороги назад уже нет. Лучше покончить с этим, покончить сейчас, сразу. Поза неудобная, но касаться голого тела Ци Жуна омерзительно. Неприятно даже видеть его обнаженным. Одной рукой Хуа Чэн опирается о развороченную постель. А второй… Ощущает предельно ясно то, что не должен был ощутить. Не должен был никогда. Пальцы внутри тела. Горячего, против ожидания. Глаза закатываются, горечь и жар затапливают грудь. Под ним живое существо, почти человек — с человеческим телом и может даже, с остатками чувств. Поступать так неправильно. Дело даже не в том, что Ци Жун ему отвратителен — он практически насилует это тело, и да, продолжает. Продолжает загонять внутрь пальцы так, как никогда бы не поступил с Его Высочеством. В глубине сердца, как в трясине, собирается что-то темное, что-то такое, что пугает самого Хуа Чэна. Что-то, что разгоняет кровь, оседая тяжестью ниже. Он должен прекратить. Остановиться, пока не перестал себя узнавать. Ци Жун двигается навстречу, стараясь принять пальцы — святые небеса, это ведь всего лишь два пальца! — как можно глубже. Его тело бьётся, как в припадке, покрывало съехало на пол, на простыне остались приторно пахнущие масляные следы. Это ненормально. Ни в каких книгах о подобной реакции не писали, и с чем она связана: с безумием, или с чем-то иным, чувственным — неясно. Хуа Чэн в ужасе поднимает глаза на это искажённое экстазом, упоением, жаждой внимания лицо. Полный восторг, желание взять все, что дадут, и потребовать ещё — ни тормозов, ни чувства меры у Лазурного демона отродясь не водилось. Хуа Чэн пытается отстраниться. Он хочет покинуть эту постель, спальню, и сжечь башню, чтобы ничего не осталось в памяти от выворачивающей наизнанку сцены. Когтистая ладонь ловит его руку, возвращая на место. Вторая хватает за предплечье, притягивая к себе. Шепот горячечный, иссупленный: — Ты спрашивал, зачем мне это нужно. Посмотри на себя. Что ты делаешь? Мой брат тебе это позволял? Он видел тебя таким? — Ци Жун раздвигает блестящие от масла ноги ещё шире. Одна его рука ловко скользит к штанам. Нет. Достаточно! Хуа Чэн резко отшатывается, с хлюпанием выдергивая пальцы, но в ту же секунду его оплетают руками и ногами. Точно так, как ядовитый плющ цепляется за сухое дерево. Грудь к груди, бедра к бедрам — будто кипятком ошпарили. Тонкая ткань нижних одеяний не может защитить от прикосновения. Он чувствует Ци Жуна всем телом. Не просто чувствует: Хуа Чэн прижимает его к постели. Глаза широко распахиваются. Он жалеет о том, что вышел в облике Сань Лана, ему не хочется смотреть. Лицо с размазанной по нему кровью и лиловой помадой оказывается на расстоянии поцелуя. Губы сухо мажут по скуле. — Я знаю тебя восемьсот лет. Знаю вещи, о которых мой невинный братец ни сном, ни духом. У тебя стоит, — тонкая рука осторожно скользит между их плотно прижатыми друг к другу телами. — У тебя стояло уже тогда, когда ты придавил меня сапогом к полу. Я видел, как ты смотрел, когда я лизал. Мать твою, да ты больной! Ты слышишь? Больной! — Ци Жун смеётся, как ребенок, получивший самый лучший на свете подарок. Его лицо, озарённое восторгом, пугает сильнее гримас самых страшных демонов с горы Тунлу. Неудивительно, что он выжил среди болотных огоньков. Теперь понятно, как. Энергия чистого, тотального безумия делает его почти прекрасным в моменте. — Не прикасайся ко мне, — голос холодеет. Да так, что даже Ци Жун понимает, что перешёл черту. Его изменчивое, как небо в облачный день лицо на миг темнеет, но губы вновь растягиваются в улыбке. А Хуа Чэна трясет. Он с отвращением отдирает от себя цепкие пальцы. Волнение, ужас, темный приток энергии приводят к однозначной реакции — которая не имеет никакого отношения ни к любви, ни к влечению. Болотный огонек согревает затылок, отбрасывая холодные тени на красные грязные простыни. Темные волосы падают на лицо. Он только что трахал рукой Ци Жуна. Трахал с удовольствием. Примерно с тем же, с которым душил его, прижимая к мраморному полу. Зная точно – если сильнее сожмет пальцы на этой цыплячьей шее, раздавит ее в труху. Хуа Чэн, не глядя, вытирает липкие пальцы о постель. — Ты омерзителен. Я бы скорее отрезал себе член, чем стал тебя ебать. Ты хочешь, чтобы тебя жёстко отымели? Хорошо. Я тебе это устрою. Ещё раз коснешься меня руками – я их отрублю, ты меня понял? — голос ясен и холоден, как снежный вихрь из приоткрытого окна. Хуа Чэн встаёт, оправляя волосы и одежду. Щелкает пальцами. Серебристые бабочки сплетаются в тонкие цепи, прижимая Ци Жуна к постели, не давая шанса двинуть ни руками, ни ногами. Они практически распинают его, как кандалы, растягивая конечности в стороны. Он полностью раскрыт. Избитое тело, масляная лужа, которая собирается под хорошо растянутой задницей. Следы крови на бедрах. Из ран, или от того, что Хуа Чэн его порвал — разбирать нет желания. Плавный жест кистью — и в ладони появляется стеклянный предмет с локоть длиной. Хуа Чэн поворачивается так, чтобы свет из открытого окна хорошо освещал то, что он держит в руке. Это дилдо с густой красной жидкостью внутри, что перетекает, как масло в лампе – но форма не похожа на человеческий орган, не говоря уже о толщине. Хуа Чэн садится на край постели и подносит предмет к лицу Ци Жуна. — Это драконий член, с драконьей же кровью внутри. С подогревом, к твоему удобству, но не советую тебе делать глупости. Если он лопнет внутри, осколки вынимать я не буду. Драконья кровь прожигает все, кроме стекла – так что подумай, что станет с твоей задницей, если будешь слишком сильно дёргаться. Толстый, похожий на щупальце морского гада член ловит гранями зловещие зелёные блики от болотного огня. Милая игрушка размером с хуй коня. Ци Жун, глядя на то, что оказалось у него прямо перед носом, захлёбывается смехом. — Ты этой штукой моего брата имел? Хорошо отъебал? Его твой собственный член, видимо, уже не вставляет, — тонкая цепь из серебристых сияющих звеньев впивается в покрытую синяками шею, не давая продолжить. Ци Жун давится хохотом, выгибаясь на постели, словно одержимый. Слюна стекает из уголка его губ, как у бешеной тощей лисицы. Звенья душат до багровых следов, но даже это не может остановить истерический смех. Хуа Чэн спокойно садится рядом на постель. Поводит рукой, ослабляя удавку на истерзанной шее. Вид у Лазурного демона такой, будто он пытался повеситься. Тяжёлая рука почти ласково касается его запрокинутого лба, покрытого бисеринками холодного пота. Ци Жун, не ожидавший подобного, тут же замолкает, распахивая недоверчивые зелёные глаза. Хуа Чэн несколько секунд изучает это растерянное выражение. А затем одним рывком хватает за волосы, грубо оттягивая назад. — Не смей говорить о гэгэ, — драконий член резко погружается в горячее нутро. Неглубоко, размер слишком велик, да и маслом его не смазали. Но и этого достаточно. Змеиные зрачки Ци Жуна расширяются от боли, но острое, изменчивое лицо выражает больше всего упоение. Тонкие брови взлетают вверх, бедра дрожат. Он смотрит во все глаза на Хуа Чэна, не скрывая восторга. Не стоило этого делать. Не нужно было поддаваться на провокацию. — Таким был ваш первый раз? Ты ему тоже засадил без подготовки? Тебе это нравится? Посмотри, блядь, вниз! Что ты наделал?! Издевательский голос Ци Жуна ввинчивается в виски. Смотреть Хуа Чэн не хочет. Но да. Выступила кровь. В ушах нарастает звон, рвота подкатывает к горлу. Он не может продолжать. Что делать? Сказать «извини»? Извини, Лазурный демон, я не хотел тебя насиловать? Ци Жун… Наследный принц. Он просто хочет оказаться рядом с Его Высочеством. Увидеть, что тот цел, здоров, услышать голос. Не здесь. Только не быть здесь. — Блядь, видеть не могу твою унылую рожу! Ты никогда не ебался? Возьми себя в руки! Смажь эту штуку и вставь мне нормально, раз твой стручок опал от стыда! Что он делает? Зачем? Масло льется на узкий кончик, растекаясь по стеклу. Вещица теплая. Теплая от крови. Той, что внутри, и той, что… Мысль обрывается. Эту игрушку Хуа Чэн испытал на себе. Ещё до встречи с принцем, не смея даже думать о том, что Его Высочество увидит его, стоящего на коленях перед алтарем с раздвинутыми ногами. Хуа Чэн помнит это ощущение. Как это – когда драконья кровь подогревает то, что он вставляет в себя. Стеклянный член, блестящий в свете лучины. Загоняет резко, до основания. Внутренности разрывает от напряжения, но гораздо сильнее — от горячего стыда. Он насаживается на член перед лицом своего бога. Зимний ветер колышет алый балдахин. У открытого окна постепенно собирается слой белого снега. Чистота, невинность. Аромат роз. Все почти так же, как и вчера. Вот только… Хорошо смазанный тонкий кончик без всяких усилий погружается в тело. В середине дилдо есть утолщение, небольшой узел. Хуа Чэн не смотрит, но он чувствует рукой, как жёстко стопорятся чужие мышцы на этом участке. Наверное, вот так лишают невинности. Мысль окрашивается по краям алым цветом безумия. Он резко засаживает игрушку до конца. Ци Жун глубоко и высоко стонет, вскидываясь всем телом. Его костлявые бедра приходится поймать второй рукой и прижать к простыням. Они дрожат мелкой острой дрожью, то ли от боли, то ли от наслаждения. Хуа Чэн, не сдержавшись, кидает короткий взгляд, и… Святые небеса! У Ци Жуна стоит. Стоит железно, как будто он всю жизнь мечтал оказаться распятым, как бабочка на игле. Растянутым на их с Се Лянем кровати… Хуа Чэн имеет Лазурного демона прямо в супружеской постели. Осознание бьёт под дых, как молот. Вот что он делает, трахает его. Трахает глубоко, не останавливаясь, не беспокоясь о том, что причиняет боль. Этой чертовой вещью, которую своему мужу даже показать стыдится. Отмахнуться не получится. Отвращение, злость, и что-то ещё. Телесное ощущение, почти инстинкт — Ци Жун его не остановит. Хуа Чэн может выебать его до искр в глазах, так что зелёный болотный огонек покажется небесным сиянием, и «нет» не услышит. Его позор, его боль, его плоть — Ци Жун примет все. Что-то сильнее стыда, что-то темное и страшное заставляет Хуа Чэна двигать рукой жёстко, без пощады, выбивая крики. Лицо Ци Жуна покраснело, рот приоткрылся, демонстрируя острые зубы. Узкая грудь ходит ходуном, и бабочки-цепочки с трудом удерживают напряжённое тело. Драконий член глубоко внутри, но двигается туго, и каждый толчок даётся с трудом. — Приласкай меня хоть немного! Ты, грубое животное! — голос Ци Жуна звучит прерывисто из-за сбившегося дыхания. Заметно, что он близок к оргазму, но руки его связаны, коснуться себя он не может. — Ах, черт! Ты сам напросился! Что-то происходит. Спина Хуа Чэна покрывается ледяными мурашками. — Сань Лан! Что ты делаешь? Мне больно! Волосы на затылке встают дыбом. Это голос Се Ляня. Его родного, любимого человека! Хуа Чэн переводит взгляд на постель. Истощенное, избитое тело. Спутанные каштановые волосы. Борозда от удушья на шее, на наливающиеся черным следы от пальцев страшно смотреть. На постели лежит, прикованный цепями, Его Высочество наследный принц. И драконий член все еще находится внутри. Сердце обрывается и падает вниз. Хуа Чэн резко отшатывается, вынимая игрушку. Откидывает в сторону. Куда она летит, не важно – ее не было. Ничего этого не было. Слышится звон разбитого стекла. Он даже не смотрит в ту сторону, закрывая лицо руками. Холодный разум подсказывает трезвое: «Это Ци Жун». Хуа Чэн понимает. Но оставить все как есть — выше его сил. Голос Се Ляня, его лицо, тело, его взгляд — все в точности, как подсказывает память. То, что Хуа Чэн видит, то, что зияет перед его глазами угольно-черными иероглифами: «Посмотри, что ты сделал? Как ты мог так поступить со мной, Сань Лан?» Принц, избитый и изнасилованный. Его рукой. Жгучее чувство вины разъедает внутренности. Хуа Чэн щелчком снимает серебристые цепи, отпуская бабочек. Они красивым белоснежным потоком устремляются в окно. Чистым, каким он себя почувствовать уже никогда не сможет. «Это не по-настоящему. Это Ци Жун. Его фокусы». Да. Но тогда получается, что он только что трахнул Ци Жуна. Что из этого меньше тяготит совесть? «Принц, мой, любимый, мой бог, ради тебя я...» — Сань Лан! — янтарные, чистые глаза распахиваются. Взгляд теплый, любящий. Такой, какой первым делом Хуа Чэн ловит, просыпаясь по утрам в их постели. В этой постели... Мысль оборачивается чернотой. В ту же секунду тонкие руки обвивают его, притягивая к себе. Он обнимает в ответ. — Сань Лан... — лёгкое тело, непривычно хрупкое, трётся о его бедра. — Да подрочи ты уже себе, «Сань Лан», — интонация ломается, как стекло. В объятиях Хуа Чэна оказывается вовсе не его возлюбленный. Резкое движение — отшвырнуть от себя, как гадюку. Ничего не выходит. Наученный первым опытом, Лазурный демон становится умнее. Рука ловит и крепко сжимает его член у основания. Стоящий, как с ужасом понимает Хуа Чэн. Тощие ноги оплетают торс, прижимая к себе крепко, словно любовника. «Мы любовники» — эта мысль взрывается в голове. Жёсткая костлявая рука надрачивает ему, неумело, но уверенно. Глаза, вновь ярко-зеленые, что-то ищут в его лице. Хуа Чэн не знает, что там можно найти, кроме боли. Разбитые губы шепчут, склонившись ниже, голос похож на змеиное шипение, ядовитое искушение: — Хочешь, я возьму в рот? Мой братец тебе сосал? Принимал твой член, стоя на коленях, или ты любишь ебать его в горло лёжа? — длинный, неестественно-острый язык мажет по челюсти. Как бы он ощущался ниже? Мысль мелькает до того, как Хуа Чэн успевает ее остановить. Нет. Ни единого слова больше! Он резко прижимает Ци Жуна всем телом к постели. Пинком раскидывает его бедра, все в следах, которые он сам на них оставил. И вновь загоняет два пальца внутрь. Откинув брезгливость, здравый смысл, все. Прижимается к нему грудью и грубо имеет. Реакция вновь ярче, чем на игрушку. Тело под ним трясет. Одна рука сильнее сжимает член, а другая отчаянно цепляется за спину, разрывая когтями рубашку на плече. — Хорошо ебешься, когда хочешь. Когда ты заполнял его, он кричал? Звал тебя, пока ты накачивал его изнутри? «Ах, Сань Лан, погоди, не надо!» — голос и интонация в точности, как у Наследного принца. — Из него текло, а ты продолжал его трахать? По спине Хуа Чэна проходит мощная дрожь. А пальцы внутри, в горячем, тесном – без остановки. Черная пелена стоит перед глазами. Он вскидывает вторую руку и начинает душить Ци Жуна. Душить всерьез, пока насаживает его на свои пальцы, точнее – тот насаживается сам, все грубее и быстрее, забыв притворяться, что ему необходимо дышать. Тощее тело под Хуа Чэном бьётся, как птица с переломанными крыльями. Край где-то близок, сияет алой полосой адского пламени перед глазами, которые уже толком ничего не различают. «Убей его. Выеби и убей» — говорит инстинкт. Нет, все не так. Проблеск иного чувства заставляет его разжать хватку. Гэгэ бы так не поступил. Его бог, его возлюбленный, его единственный свет... Хуа Чэн двигает второй рукой в последний раз, и одновременно мощно толкается бедрами в чужой кулак. — Се Лянь! Мой царственный брат! Се Лянь, пожалуйста, я... — голос звенит, раскалывая марево. Этот крик становится финалом, клеймом, приговором для них обоих. Слабое тело содрогается, как пораженно понимает Хуа Чэн, от рыданий. Ци Жун плачет — громко и некрасиво, никого не изображая, откинув маски и насмешки. Плачет в его руках, как горько обиженный ребенок. Как обычный человек. Как живое существо, которому только что причинили боль. И что делать с этим, Хуа Чэн не знает. Он растерянно смотрит на белые потёки, которые оставил на чужом животе. Нужно как-то это вытереть, одеть его, что-то сделать... И тут Ци Жун начинает смеяться. Рыдания переходят в неудержимый хохот. Он будто услышал невероятную шутку, заметил что-то такое, чего ещё не понял Хуа Чэн. — Псом вылюбленный Се Лянь, — Ци Жун произносит пароль без принуждения, что оседает холодным подозрением внутри. Болотный огонек растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкий запах сырости и торфа. Лазурный демон садится на постели, вытирая краем простыни следы с груди и бедер. — Посмотри, что ты наделал! Это был мой первый раз! Обязательно было рвать? — недовольно шипит Ци Жун, подбирая с пола покрывало. Видимо, кто-то другой только что с удовольствием насаживался на пальцы, не он. Хуа Чэн резко встаёт с постели, оправляя одежду. Ветер гоняет снежинки по комнате, они искрятся в воздухе, как драгоценности. Сброшенное на пол ханьфу Ци Жуна видом и цветом напоминает шкуру ядовитой рептилии. Острые осколки разбитой игрушки рассыпались по полу. Драконья кровь прожгла черные следы в мраморе, плиты однозначно придется заменить. Кровать разворочена, словно в ней кого-то убили. Все, этот фарс пора сворачивать. — Условие выполнено. Теперь говори: где наследный принц? — Хуа Чэн собирает все остатки спокойствия, возвращаясь к тому, с чего начал. Он обдумает то, что произошло, позже. Нет, он не будет об этом думать никогда. Сейчас главное – спасти гэгэ. Ци Жун разглядывает длинные ногти. На одной руке они сломаны. Тянет время несколько секунд, к чему-то прислушиваясь. Затем с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, спокойно отвечает: — За твоей спиной. Дверь распахивается. Хуа Чэн резко оборачивается. — Сань Лан, на лестнице кровь! Что-то случилось?..