Пленная малиновка

Ци Жун «Букет на столе пора заменить» – мелькает мысль отстраненная, неуместно спокойная. С места Ци Жуна отлично видно, что буря за окном и не думает униматься. Нужно встать запахнуть ставни, да только положение не позволяет. Достаточно опустить взгляд, чтобы увидеть причину. В постели он не один – удивительно, как древняя кровать выдержала вес. Невесёлая усмешка касается губ, привычным холодом пробирает до самого сердца. Все последние разы они заканчивали в койке... Только этого мало. Слишком мало тепла в том, чем они занимаются. Простыни легче выкинуть, чем отстирать. К великим лекарям Ци Жун себя не относит, но и его знаний хватает, чтобы понять: дело плохо. Спина Хуа Чэна больше похожа на кусок сырого мяса – ледяная вода смыла соль, но чудес не сотворила. Каким бы сильным демоном не был Собиратель цветов, кнут поработал на славу – раньше утра раны не затянутся. Если конечно, их не лечить. Жалеть Хуа Чэна нет смысла. Ци Жун убеждает себя, что правильно поступил, выждав время. Сейчас он должен злорадствовать, ведь этого от него ждут? Насмешек и шантажа? Ему в самом деле хочется рассмеяться. То, что он увидел в тронном зале – старые шрамы, такое не спрячешь от любящего взгляда. И куда только смотрит Се Лянь? Святой, что поможет каждому сироте в королевстве. Он и теперь где-то там, где в нем больше нуждаются – нищие, дети, раненые воины – его верующие. Впрочем, ничего нового. Наследный принц всегда таким был: поможет из прихоти и забудет лет на восемьсот, что был такой. А этот дурак и после смерти будет верить, что он особенный. Ци Жун на миг прикрывает глаза, подавляя лишнее, непрошенное. Смотреть на раненую спину ему всё-таки неприятно – не такой представлялась их новая встреча. Рука сама тянется к напряжённым плечам. Ци Жун почему-то медлит, не смеет касаться. Точно так, как не решался раньше – когда между ними не было ничего, кроме презрения. А есть ли сейчас? Пальцы замирают на полпути – их останавливает интуиция. А может, страх. Словно одно движение, и что-то хрупкое между ними сломается. Мокрая челка Хуа Чэна спуталась, прилипла к лицу... Только лицо и не тронул кнут. Все остальное – сплошная рана. Многое можно сказать про князя демонов, но не то, что он не учится на своих ошибках. Достаточно было попасть в эту кровать однажды, чтобы сделать верные выводы. Тонкие брови Ци Жуна взлетают вверх, когда он видит, что происходит. Избитый, истекающий кровью Хуа Чэн с лицом, в котором человеческого осталось мало, берет в руку свой член и принимается за дело. Подавленный смех клокочет в горле, готовый пробиться наружу истерикой. – Ты к братцу так и явишься – весь в крови? Может, сначала помоешься? – помыться негде и в этом маленьком домике. Деревянное корыто, в котором купают детей, даже самого Ци Жуна не вмещает. Что говорить о демоне, который сейчас больше похож на зверя весом в тонну, чем на человека. Отсыревшие одеяла не греют, и до камина не дотянуться. Ци Жун ежится то ли от холода, то ли от иного чувства. Каких-то полгода назад Собиратель цветов брезговал коснуться его рукой без перчатки. А теперь... На всю комнату слышно, чем он занимается – влажные звуки даже буря не заглушает. Если бы Ци Жуну сказали, что однажды сам князь демонов будет дрочить в его постели, он бы рассмеялся тому сказочнику в лицо. – Я здесь не останусь. Это все, – Хуа Чэн показывает в сторону решетки, отделяющей постель от окна. – Меня не удержит. Ты не удержишь. Вернулись к тому, с чего начали. Нет, ни на каких ошибках Собиратель цветов не учится. Едкая горечь разъедает Ци Жуна изнутри, прогрызает себе путь наружу. Он говорит коротко и зло – то, что следовало высказать сразу. — Ты куда-то торопишься? Я тебя пытаю? Может, насилую? – откинув попытки быть заботливым, он хватает Хуа Чэна за плечи, – Собиратель цветов, думать нужно не только о себе. Безумная дрочка наконец обрывается. Непревзойденный князь демонов застывает на месте, словно кусок мрамора — наверное, ему есть, что вспомнить. Ци Жун прикрывает глаза, получив передышку. Казалось бы: теперь его выслушают. Он чувствует пальцами, как напряжены чужие плечи, стискивает их сильнее... Никакой в этом пользы. Ни лаской, ни грубостью их не расслабить – все попытки достучаться вязнут в слепом отторжении. «Он из семьи не уйдет» – осознание снисходит, как откровение, расцветает кислотной отравой в груди. Вслух Ци Жун произносит другое. — Ты никогда не понимаешь с первого раза. Что-то тихо тлеет внутри, что-то горькое и чёрное, как болотный торф. Этот взгляд ему знаком. — Ты мне не муж, — звучит негромкий ответ. Голос у Хуа Чэна глубокий, бархатистый – наверное, таким тоном он шепчет на ухо своему единственному. — Не смей себя вести, будто мы близки. Ци Жун читает слова по губам – и одевается в презрение, как в драгоценные одежды. Кривая улыбка половинит его лицо, как рваная рана. — А кто я тебе? Хуа Чэн будто чувствует что-то. Его радужка темнеет, он смотрит в глаза безотрывно. «Никто. Ты мне никто» – слова, которые вот-вот сорвутся с его губ. Как будто Ци Жун ожидал иного. Почти посмел надеяться. Что-то внутри него с хрустом ломается, словно кость под мягкой оболочкой плоти. Внешне всё в порядке, лишь во рту появляется привкус крови. Улыбка примерзает к губам, стоит слегка изменить выражение – и кровавое крошево посыплется на пол. Заминка длится недолго, наяву пролетают жалкие секунды. От того, что он скажет сейчас – сумеет ли настоять на своем – зависит не только исход встречи. Как же все это... Желчь подступает к горлу, собирается комом – не проглотить. — Тупая ты блядь, собака, – усталость в голосе перекрывает злость. – Дай мне тебя хотя бы вылечить. В ответ Хуа Чэн продолжает то, на чем прервался. Звуки дрочки разрывают слух. Он толкается в кулак прямо так, не стряхивая ладоней с плеч – а сидят они близко, стояк можно зацепить коленом. Как же щиплет глаза, как же холодно – и что-то несуразное в происходящем кривит губы. Ци Жун запрокидывает голову, чтобы это мокрое и соленое затекло обратно. Он не может разжать сведённые пальцы. — Мне ничего от тебя не надо, – улыбка Хуа Чэна почти настоящая. Только взгляд не теплеет. Десяток грубых толчков, сейчас он кончит и уйдет. Как вольная птица. Скорее сдохнет, чем останется. В пизду все это. Ци Жун хватает его за свободную руку. Будь на месте Хуа Чэна хоть Небесный император, и тот бы не вырвался. Выбора нет – пальцы накрывают живот. Хуа Чэн меняется в лице. По взгляду видно – он понимает, с чем столкнулся, и отвернуться от этой правды уже не может. Кожа внизу влажная, слегка натянутая. Срок пока небольшой, но все равно можно почувствовать... Последний козырь. — Что я ей скажу? – вторая ладонь Ци Жуна ложится на щеку Хуа Чэна. Требовательно. Жалко. Пальцами он теребит повязку, и не уверен в ответе. Не знает, хватит ли даже этого. – Ей? – ладонь Хуа Чэна скользит по мокрой коже. Так, как было лишь однажды, – Ей?! – Второй рукой он жёстко хватает за подбородок, разворачивая к себе – и наконец, смотрит. Не куда-то сквозь, а прямо в глаза. Плечи трясутся, и ничего с этим поделать Лазурный демон не может. Пальцы соскальзывают куда-то за ухо Хуа Чэна, отчаянно зарываются в его волосы. Остаётся повернуться, и... Ци Жун не может коснуться губ. Его собственные онемели, он это чувствует. Уродливо, слабо дрожат. В висках бьётся мысль: «Я умру, если оттолкнешь». Нет. Все не так. Он уже умирал однажды. Не умирают, блядь, от такого – они не в сказке. Победа в руках того, у кого хороший план. Глупое тело не понимает, что нужно быть сильным – слезы текут, их никак не унять. — Будет девочка... – голос едва пробивается сквозь сдавленное спазмом горло, Ци Жун ненавидит каждую секунду этой слабости. «Пожалуйста, не бросай нас». Как будто если он будет умолять, Хуа Чэн передумает. Тепло чужой ладони на животе, жалкие крохи – секунда, не станет и их. За всё восемьсот лет знакомства Ци Жун не видел у князя демонов такого выражения лица. Наверное, так же растерянно себя чувствует кобель, которому впервые показали его щенка. Что это такое, как оно получилось? Членом в одно место, вот как. От того, что он будет здесь слезы лить, никто его не пожалеет. Ци Жун выпутывает пальцы из чужих волос, чтобы вытереть глаза. Рука на пояснице ощущается, как пудовый замок – равнодушной тяжестью. Секундный порыв прошел, слабость привычно перецвела в стойкость. Только горечь осталась: ничего ему просто так никогда не давалось. Сидят они не очень удобно, вполоборота. Так даже проще. Ци Жун резко тянет Хуа Чэна на себя... Тот конечно, его отталкивает. Не только руками — всем сердцем. Достаточно, чтобы сошло за сопротивление. В старой кровати живёт простая сущность: кто-то пытается сбежать, значит, нужно остановить. Хуа Чэн растягивается на простынях, лицом в подушку, и задыхается. Забывает напрочь: сопротивляться нельзя. Он бьётся, как лис в капкане – так, как не вырывался, когда кнут рвал его плоть. Будто само нахождение в одной постели с Лазурным демоном для него хуже смерти. Горечь лопается илистой хворью, растекается ядом внутри. Ци Жун смотрит на дикую тварь перед собой, и понимает: уговоры тут не помогут. Никакая магия не удержит князя демонов, если тот захочет уйти. Значит, в прошлый раз не хотел. Фанатичная улыбка растягивает губы Ци Жуна, вот-вот треснет, как ледяное стекло в раскаленной печи. Чьи чувства он собирается тут щадить? То, что перед ним, на благородного человека не тянет. По виду – демон низкого пошиба, безродный ублюдок, что привык брать свое силой. Понравился бы он такой наследному принцу? С усилием, будто не замечая сопротивления, Ци Жун запускает пальцы в темные волосы. Перебирает их, как одержимый, как будто больше всего на свете хотел рискнуть... И потом отращивать себе новые конечности. Как там этот пёс говорил? «Тронешь, и я отрублю тебе руки». Трогает, и ничего. Пряди густые, тяжёлые от дождя, и пахнут кровью. — Лежи спокойно. Я тебя подлечу. Что дальше делать, гадать не приходится. Травы под потолком служат лишь украшением: чтобы Гуцзы было, чем заняться на досуге. Ци Жун успешно изображал, что исправился – даже научился толочь зелень в ступке, чтобы сойти за лекаря. К счастью, очереди из нуждающихся за дверью не предвиделось. Как бы ни были скудны его познания, одно Ци Жун мог сказать точно: никакие примочки не помогут покойнику. Они оба демоны, проще всего поделиться энергией. Темной Ци, которой он полон до краев. Для обмена достаточно коснуться руки – если бы кто-то из них был способен играть в благородство. Хватило бы пожать пальцы, нежно и бережно, уместным жестом — сытой привычкой привыкшего к ласке. В другой жизни, где Хуа Чэн не прожигает ненавидящим взглядом постель. Он красив даже теперь, когда с него слетело все высокомерие. Чокнутый, до сих пор сражается со своей совестью. Кому и что пытается доказать? Лжец несчастный. Телесные раны – невелико горе. Ци Жун старается не думать, что будет потом. Просто вливает силу в кончики пальцев, так что они загораются мягким светом. Много энергии не требуется, все равно не поможет. Сколько бы силы он не потратил, пока Хуа Чэн не примет помощь, раны до конца не затянутся. Станет полегче, и только. Все так, как он и предполагал. Пары лёгких касаний достаточно, чтобы оставить попытки. В призрачном свете кожа выглядит лучше, но не плоть под ней. Для настоящей помощи нужно согласие, а Хуа Чэн упирается, будто из принципа. Святым Ци Жун не был, бесконечным терпением тоже не обладал. — Я вижу, что разумные советы ты принимать не способен. Когда мы закончим, иди куда хочешь. Я тебя не держу. Ци Жун говорит это с отстранённым удивлением, и понимает. Как ему ненавистно ломиться в глухие стены. Хуа Чэн ясно дал понять: они не семья. Лишь ветки и палки, сломанный ураганом соломенный домик – который и жилищем никогда не был. Не то, что домашним очагом. Внутри что-то рушится. Ци Жун смотрит на демона рядом, как на чужого, и не может понять. Чем он все это заслужил. Хуа Чэн что-то улавливает в интонации голоса. Не в самих словах, которые его тронуть не могут. Нет, он не говорит ничего. Просто разворачивается, насколько позволяют оковы, и смотрит. Как на что-то непостижимое, навязанное, до печенок опостылевшее. Иного ответа Ци Жуну не требуется, голос его звучит ясно и звонко. — Знаешь, что? Собирайся прямо сейчас. Катись к своему гэгэ, если он тебя ждёт. «Он правда уйдёт» – уйдет без сомнения, не кинув и взгляда на прощание. А ему придется остаться одному в этой груде одеял, отсыревших и холодных, в брошенном ведьминском логове. Хуа Чэн медлит с ответом, и даже в самом сладком сне нельзя представить, что он колеблется. Ци Жун смотрит на железные кандалы, будто только вспомнив, и ему хочется рассмеяться. Они все ещё в одной постели, кончики пальцев светятся зеленоватым светом – бесполезной попыткой переломить это горе. Собиратель цветов прямо под ним, в одной из своих примитивных форм, которая лишь другому демону и покажется привлекательной. Гора блестящих от влаги мышц, намек на рога надо лбом, хотя подобное украшение впору Се Ляню примерить. Единственный глаз горит диким огнем – с таким-то мрачным лицом и повязка выглядит к месту. Не юный красавчик, не суровый градоначальник. Что-то среднее между тем, чем Хуа Чэн является, и чем хочет казаться. — Сейчас, только кости игральные из рукава выну, – тон князя демонов наполовину серьезный, наполовину издевательский. Куда легче насмехаться, когда нервы сдают не у тебя одного. Железные плети никуда не делись, алое ханьфу черт знает где – в тронном зале Сяньлэ, если слуги не подобрали. Уже и до Хуа Чэна доходит, в каком они глупом положении. Не то враги, не то любовники, голые в общей постели, и ни у одного из них нет настроения на секс. — Ах ты ублюдок. Я передумал, понятно? – последние слова звучат смазанно, на выдохе, потому что Ци Жун начинает смеяться. То ли от боли, то ли от иного чувства – хохотать как больной. Барахло, которое не улетело на пол вместе с одеждой, звенит, когда он вскидывает голову. Наверное, можно подумать, что у него истерика. Кто-то советует выплакать горе, Ци Жун же предпочитает его высмеять. Ни секунды не думая, он наклоняется к Хуа Чэну – будто хочет плюнуть ему в лицо. Притягивает за щеки обеими руками так, что быстро стряхнуть пальцы не выйдет. Его острые когти слегка царапают бледные скулы, и мертвенное сияние картину краше не делает. «Хочу. Люблю. Ненавижу» – какая теперь разница? Ци Жун его просто целует. В груди все переворачивается. Колени ватные, совсем разъехались, словно земля его больше не держит. Дощатый пол качается перед глазами, губы тщетно ищут тепла, хоть какого-то ответа. Он сорвался, и теперь падает в пропасть. Единственный выход – закрыть глаза. Ци Жун трепещет, и не узнает себя. То, что он чувствует, чем захлёбывается. То ли щекотка в груди, то ли горячая дрожь – первые огоньки будущего пожара. Энергия льется вместе с движением, будто где-то невидимый метроном отсчитывает ритм. Нет, больше похоже на последние секунды приговоренного. То ли от удивления, то ли измотанный в край, Хуа Чэн забывает поставить барьер. И темная энергия Ци в одно мгновение наполняет его тело. Он так и не отвечает на поцелуй. Порыв умирает, Ци Жун скользит языком в его рот, откровенно издеваясь – позволяет это почувствовать, склизкое и гибкое. Что-то более личное, чем секс, незнакомый вкус, от которого не отмоешься. При желании языком такой длины можно достать до гортани, что Ци Жун и делает. Проверяет на прочность эти стенки изнутри. Собиратель цветов давится кашлем – человеческий рефлекс, реакция веселит, но додумать мысль не выходит. Хуа Чэн предсказуемо цапает его за язык – вспоминая, что нужно сопротивляться. — Тебе повезло, что мне нравится снизу, — Ци Жун отпускает его лицо, сплевывая кровь. Поцелуй получился слишком коротким, и грудь высоко вздымается у обоих. У Хуа Чэна от гнева, а у него самого от смеха: так приятнее считать. Игнорируя яростный взгляд, Ци Жун с удовольствием продолжает. — Хотя я смотрю на твои выходки, и думаю, что кто-то ролями поменяться не прочь. Ты моему братцу намекнуть стесняешься? Или вы с ним как две девки, которые не знают, как им трахаться? Наследный принц с тем, что обычно бывает у женщин между ног. Лицо Хуа Чэна принимает такое выражение, что нетрудно догадаться: эта мысль ему в голову приходила. Как множество других, не менее интересных. Ци Жун вскидывает брови и впивается ответным взглядом. Перед ним всё-таки не тот маленький мальчик. Черты у взрослой версии безупречно точёные, такие только гениальный скульптор и может вырезать, но вот выражение... Князь демонов повидал за свою жизнь немало – как бы не больше, чем нужно, чтобы сохранить рассудок. Оковы не дают ему свободно двигаться, но хуже всего другое: он и не пытается. Что-то не так с его спокойствием... Нет времени реагировать. Хуа Чэн щелкает пальцами, и комната тонет в крови. Скупая мебель исчезает, будто её и не было – всё смывает алым потоком. Льет с потолка, а кажется, что отовсюду. Одна постель нелепо выделяется в кровавом хаосе, словно они оказались вдвоем на плоту посреди океана. Домик, который и прежде не был уютным, превращается в скотобойню. Запах стоит невыносимый, звериный, и никакая буря за окном не может его перебить. Сразу видно, что полученная Ци пошла на благое дело. Хуа Чэн спокойно садится на постели. Железные плети не препятствуют, и нетрудно догадаться, почему. Что-то немножечко поменялось под пеленой кровавого ливня. С тяжелых рогов капает, мрак полностью затопил и без того темную радужку – зрелище, которое могло бы напугать непривычного наблюдателя. С такими когтями можно взрослого мужика пополам разорвать, как курицу – а уж в рот этой обаятельной прелести лучше и вовсе не заглядывать. Перед Ци Жуном, слегка наклонившись вперёд, сидит жуткая тварь, которую и слепой за человека не примет. Его кожа, однако, сияет как белый нефрит. Просто невероятно, Хуа Чэн и в самой примитивной форме не забыл себя приукрасить. И у кого из них ещё дурной вкус? Ци Жун весь в крови, с ног до головы перемазался, будто только что вышел из материнской утробы. Проклятый ливень прекратился, но вокруг ни одной сухой тряпки нет, чтобы хотя бы вытереть лицо. Грязно и воняет как на городском эшафоте – что не мешает искренне рассмеяться: кровать могла отпустить Хуа Чэна лишь при одном условии. Так что Ци Жун точно знает, что сейчас услышит. — Раздвигай свои ноги, — голос князя демонов звучит ровно, как прежде. — Будем делать аборт. Улыбку сносит, словно мечом. Ци Жун отшатывается быстрее, чем успевает обдумать – по лицу Хуа Чэна не скажешь, шутит он или нет. Разум накрывает животным страхом, все тело вспыхивает зелёным пламенем. Никто не тронет его ребенка. Ци Жун скалится, готовый защищаться, пытается стряхнуть железные плети... И спотыкается о смех Хуа Чэна. Тот не щадя рук, которые обжигает колдовской огонь, хватает его за бедра и подтаскивает к себе. — Страшно тебе? Повторю, если не ясно. Я не один, кого можно ограбить, — слова князя демонов звучит как предупреждение, взгляд многозначительно опускается вниз. И тут его темные брови резко взмывают вверх. — Какого черта?! Воняет палёной собакой. При том изрядно подгнившей: кровь на руках Хуа Чэна радостно шкворчит, испаряясь. Непревзойденный князь демонов орет и горит, и смотрит ему между ног – будто то, что пониже члена, его искренне удивляет. — Ты пизды никогда не видел? Как мне, по-твоему, рожать? — Ци Жун милостиво гасит зелёное пламя. Удивление человека, который отрастил себе рога и когти, как у зверя, кажется ему смешным. — Ну сотвори себе второй член, зачем так кричать? Ведь ты умеешь, правда? По Хуа Чэну видно – ещё как умеет. Он бы трахнул наследного принца в обе дырки, да кажется, вера не позволяет. Ци Жун смотрит сначала на его руки, а затем в лицо, не скрывая усмешки. Опять этот пёс синяки оставит, но хоть кожу когтями не рвет. Положение не слишком удобное: скорее, терпимое. Железные плети натирают запястья, Ци Жун не планировал попадаться в собственную ловушку. Впрочем, ему оставаться здесь навечно прикованным не грозит. Так что он просто расслабляется, любуясь перекошенным в гневе лицом князя демонов. — Есть у тебя хоть капля приличия? — взгляд Хуа Чэна не опускается ниже ключиц. Так старательно, будто он не уверен в своей выдержке. И руки сжимают бедра сильнее, чем требуется – чуть дрожат. Кажется, он не знает, что делать дальше. Ци Жун смотрит на мрачного демона, который нависает над ним и понимает, что тот растерян. Разбит, запутался, и все ещё возбужден. Злится, как зверь, который умеет только кусать – иному не научили. Не его одного. Ци Жун чуть прищуривается, а затем спокойно освобождает запястья. Плети отпускают его, возвращаясь к изголовью, чтобы снова стать частью рисунка. Хуа Чэн не знает, куда деть свои руки. Он даже отодвинуться забывает, лишь потрясенно смотрит в глаза. Небесный свет там увидел, не меньше. — Хватит, — Ци Жун произносит это спокойно, как-то буднично. Таким тоном говорят «разговор окончен», когда он действительно окончен. Кровь подсыхает и трескается на коже, осыпается тёмными хлопьями. Он чувствует себя старше, когда раскрывает объятия. — Иди ко мне. Хуа Чэн все ещё не уверен, он колеблется – и не смеет. Жила на шее отчаянно бьётся, выдавая цену этому выбору. Будто их здесь не двое, а трое. Ци Жун читает всё по лицу, ему не нужно гадать, кто стоит перед чужим мысленным взором. Наследный принц – которого здесь нет – спрашивает требовательно: «Как ты можешь?» Как смеешь сдаваться, ведь видишь прекрасно, кто перед тобой. Никакого Се Ляня здесь нет, лишь воспаленная совесть пожирает того, кто уже не раз оступился. Накладывается на старую боль, страх одиночества. Жажду утопленника ухватиться хоть за самую уродливую корягу, лишь бы выбраться из болота. Хуа Чэн слегка подаётся вперёд. Едва заметно. Так ожидают не утешения – удара, и в наказание сдирают свою плоть до костей, но сейчас... Он позволяет себя обнять. — Зачем ты с собой так? — Ци Жун притягивает его голову, обнимает – будто впервые. По-настоящему в первый раз. Гладит по волосам, они темные и слиплись от крови, рога мешают. В его руках не князь демонов, а измученный человек. Хуа Чэн дрожит всем телом, нет, не так – его колотит. Он цепляется за Ци Жуна, и в тишине слышно, как скрипят его зубы, которые он стискивает в отчаянии, силясь не проронить ни звука. Хуа Чэн ложится так, чтобы лицом уткнуться в живот, Ци Жун чувствует влагу на коже, как часто моргают его ресницы, ненужная повязка сбилась – и не говорит ни слова. Лишь обнимает покрепче. «Он пожалеет» – нет смысла лгать себе. Хрупкое чувство умрет в зачатке, так и не увидев весны. Тяжесть его тела, знакомые руки на поясе, сильные и абсурдно теплые – они настоящие. Ци Жун проводит пальцами по его плечам, гладит нежно по шрамам – по тем, что снаружи. До тех, что внутри, ему не достать. Где-то падают невидимые песчинки, отсчитывая время – последние секунды, когда то немногое, что есть у него, без церемоний отнимут. Ци Жун мог бы изобразить удивление. Возмутиться. Что-то сказать, резкое и обидное. Но когда наступает тот самый момент, он просто не может. Хуа Чэн в его руках напрягается, меняется не поза – ощущение. Истаявшее тепло, погасшая свеча, которой не дали разгореться. Было, и ушло. Разница – пропасть. Нетрудно догадаться, что происходит: Хуа Чэн отвечает по мысленной связи. Конечно, Ци Жун замечает, ведь тот лежит у него на коленях. Прямой контакт, кожа к коже. Даже если бы он стоял на другом конце залитой кровью комнаты, Ци Жун бы все понял. Прочитал по лицу. То, что было между ними – приснилось. Хуа Чэн равнодушно отстраняется, губы поджимает в суровую линию, но не зло: он больше не помнит о существовании Ци Жуна. Даже не смотрит в его сторону, пока занят своим... Что же. Остаётся такая малость. — Я могу послушать? — на положительный ответ Ци Жун не рассчитывает, зная прекрасно, с кем идёт разговор. Он спрашивает, потакая этой жалкой детской слабости – хоть как-то напомнить о себе. Хуа Чэн смотрит на него, будто только заметил, и неожиданно позволяет. Просто кивает, и что-то не так с его взглядом. Возможно, не стоило спрашивать. Ци Жун наклоняется и кладет два дрожащих пальца ему не висок. Голос, который он слышит, знаком им обоим. — Там была твоя кровь. Просто скажи: это Ци Жун с тобой сделал? — по тону наследного принца понятно, что он готов спасать своего благоверного. Одно слово, удобное признание, которого ожидают от Хуа Чэна – и досадное недоразумение забудется. Его Высочество примет обратно блудного мужа, а о неприятных мелочах не стоит и вспоминать. Ведь бог должен уметь прощать. Ци Жун отодвигается, не убирая ладони. Смотрит пристально в чужое теперь лицо, и понимает: он все потерял. Се Лянь повторяет вопрос. — Это сделал Ци Жун? Скажи «да», и возвращайся домой. Просто сделай то, что положено, и кошмар закончится. Не заставляй любимого человека ждать. Хуа Чэн плотно сжимает губы, коротко смотрит в глаза Ци Жуна... И мучительно медлит с ответом.