Пленная малиновка

Хуа Чэн Сыростью тянет, как в подземелье. Хуа Чэн, разгоряченный схваткой, глотает отдающей плесенью воздух, откинув голову назад. Волосы тяжёлые и мокрые от пота, липнут к лопаткам. Длины и густоты как раз хватает, чтобы скрыть едва зажившие следы от кнута. Икры сводит короткой судорогой, напоминая: не стоило пренебрегать разминкой. Он выпрямляет спину, опираясь на ближайший крупный обломок мраморной скамьи. Подозрительный мох на камне ничего хорошего о местной обстановке не говорит. Выложенная битой плиткой арена походит на обглоданный остов дворца, ушедший за века под землю. Высоко над головой солнце посылает лучи сквозь рваную дыру в крыше. В разгар лета редко бывают сильные дожди, но чутье подсказывает – скоро грянет гром. Грязный пол превратится в вязкое болото из мраморных осколков и вековой пыли. Хуа Чэн кивает слугам, позволяя погрузить на носилки демона, внешне похожего на смесь человека и зубра. Непрочесанная шерсть кишит мелкой нечистью, при одном взгляде на нее влажная кожа зудит от отвращения. В тренировочных сражениях оружие в ход не идет, и будь сейчас на развалинах трибун зрители, он бы сорвал аплодисменты. «Смотрите! Градоначальник сломал ему шею голыми руками!» Горькая усмешка приподнимает уголок его губ: было бы чем гордиться. Лучше отыскать горячий источник и смыть мерзкое ощущение с помощью мыльного корня. Стереть если не память, то грязь, проевшую до костей. Стесать песком и солью мутное пятно на безупречной репутации, ногтями содрать с кожи налипший ил со дна болота. Оттереть отпечатки рук. Чужие – и те, что оставил сам. Замаранная совесть ласково напоминает Хуа Чэну: никакие масла, отвары и купальня не сделают его по-настоящему чистым. Объяснять что бывает, когда градоначальник в дурном настроении, не приходится. Хорошо вышколенная прислуга растворяется в тени, не рискуя попасть под горячую руку. Хуа Чэн берет одно из стоящих у невысокого ограждения ведер и опрокидывает на себя. Ледяная вода заливает повязку, заставляя сделать резкий вздох. Волосы тяжелеют, тянут затылок к земле. Телу становится хоть немного, но легче. Мелкие струйки смывают пыль и пот с обнаженной груди, промочив пояс нательных штанов. Грязный поток растекается между трещин в мраморных плитах, поросших чахлой зеленью – и останавливается в цуне от начищенных сапог. Хуа Чэн узнает пришедшего, не поднимая головы. Капли срываются с трепещущих ресниц и падают в пыль под ногами. Туда, где самое место ему – предателю, поправшему брачный обет. Солнечный луч выхватывает край вышитого золотом одеяния. Воздух душный, неподвижный – как в склепе, как на самом дне трясины, в которой погряз Хуа Чэн. Он становится на колени привычно, ни секунды не думая. В разрушенном дворце, в этом проклятом богами месте никто им не помешает. Охваченная сиянием рука опускается на его макушку – прикосновение лёгкое, невесомое, несёт в себе прохладу. Хочется вскинуть голову и исступлённо целовать эту мягкую ладонь. Смелости хватает лишь поднять глаза. Во второй руке воина, радующего богов, лежит тяжёлый кнут для скота. Дрожащие пальцы не слушаются, мокрые пряди путаются. Нужно заплести их в косу – обнажить спину... Прохладная ладонь ложится на затылок, старые шрамы горят от касания, и так хочется обернуться. Уткнуться в золотые одежды как в детстве, как восемьсот лет назад. Попросить: «Спаси меня. Реши за меня. Дай мне смысл – дай его снова». Вместо этого Хуа Чэн перекидывает волосы через плечо. Кто он такой, чтобы заставлять наследного принца ждать. Каменная крошка раздирает ладони, впивается в колени через тонкую ткань штанов. Боль простая и привычная, она напоминает о долгих часах стояния перед алтарем. Хуа Чэн считает, что он молится недостаточно усердно. В другой раз стоит засыпать пол битым стеклом. Холодные пальцы ведут вдоль позвоночника. От ласкового прикосновения трясет сильнее, чем от предчувствия боли – Хуа Чэн замирает на месте, стискивая зубы. Он не заслужил. Его поступок не стоит и намека на прощение. Тучи застилают летнее небо, погружая арену во мрак. Длинный кнут скользит по разбитым плитам, как змея. Оборачиваться рано, они делают это не в первый раз. Хуа Чэн вспоминает уроки каллиграфии, улыбку гэгэ, когда рука неумело выводит одно и то же стихотворение. Строчки о любви. Раз за разом. И к чему привели его клятвы? Память оседает горечью на небе, першит в горле застрявшим комом. Праздник фонарей, прогулки на лодке под стрекот цикад. Шелест листьев над головой, когда он, склонившись, тянется за... «Сань Лан! Что ты делаешь? Мне больно!» – светлые глаза полны ужаса. На шее цветут черным следы от пальцев – те, что оставил на ней Хуа Чэн. Он не может смотреть. Он хочет забыть, стереть, выжечь то, что сделал – как выжигают вражеские поля. Не помнить липкие, пахнущие розами и железом пятна между раскинутых тощих ног. Что он блядь, натворил. Тело в руках хрупкое, позвонки легко пересчитать как четки на пальцах. Позор разъедает грудь Хуа Чэна – все он прекрасно понимает. Понимал. Мог что-то придумать, отказаться, кинуть кости, сбежать. Вместо этого присунул Ци Жуну. Сделал это грубо, порвал его. Порвал бы ещё раз. Ногти царапают плиты, лихорадочно сгребают мраморное крошево. Грязь забивается в раны на ладонях – этой боли недостаточно. Какой он был горячий внутри. Распятый, как бабочка, трепещущий на... Красные разводы остались не только на бедрах. Не должно быть так. Ни с женщинами, ни с мужчинами. Ни в первый раз, ни в следующие. Запятнанная совесть вгрызается клыками, терзает плоть – он вел себя, как животное. Как насильник. И ничего у него от стыда не опало. Хуа Чэн закрывает лицо руками, жмурит глаза до рези. Мокрая повязка липнет к коже. Высокий голос не щадит, ввинчивается в виски: «Без крови у тебя не стоит? Скажи прямо – не стоит? Признайся, твою мать – ты хотел мне засадить?!» В одном Ци Жун прав. Кровь смывается только кровью. Тихий шелест шагов – принц замирает прямо за его спиной. Нет нужды смотреть: Хуа Чэн помнит, как выглядит кнут из воловьей кожи, в тонкий кончик которой он сам вплел красную бусину. Серёжку гэгэ, которую с усмешкой вернул ему Ци Жун. Кинул, как ненужную игрушку, утешительный приз – после того, как они закончили. Знакомая ярость растекается ядом по венам, ногти заостряются как у зверя. Хуа Чэн становится на четвереньки, расставив пошире колени и локти. Труднее всего пережить минуту перед первым ударом. Тело чувствует, что будет больно, и дрожит, ещё не тронутое. Мышцы напряжены, лучше бы их расслабить. Разумом он понимает, что делает себе хуже. Челка падает на глаза, кончики волос собирают пыль на полу. До сих пор наследный принц не произнес ни слова. Но знакомым до последней капли крови сценарием – Хуа Чэн знает, что сейчас будет. Кончик сапога гладит его между ног. Реакция, как у вышколенного пса – он прогибается в пояснице, открывая доступ. И тут же получает первый удар. Кожа на спине лопается, как перезрелый персик. Боль резкая, жалящая – но переносимая. Тонкий порез набухает темными каплями. Кнут, что его оставил, способен распороть плоть до костей, и Хуа Чэна переполняет благоговение – милосердный бог щадит его. Острый запах железа щекочет ноздри, стирая лишние мысли. Никогда не угадать, сколько продлится передышка. Громкий щелчок – второй удар ложится поперек первого. Мелочь для князя демонов, он выбивает лишь глубокий вздох. Две тонкие полосы ничего не прибавляют к старым шрамам. Хуа Чэн бы вынес больше, он хочет большего – но тогда следы будет труднее спрятать. Он понимает: нужно тщательно выбирать место. Третий раз кнут бьёт по ягодицам, разрывая штаны. Вместо того, чтобы сжаться, Хуа Чэн расправляет плечи. Боль на время смывает чувство вины: его бог все видит, он справедлив – именно так следует обращаться с предателем. Кровь стекает по спине, отбивается в висках набатом и собирается внизу живота. Мышцы пресса подрагивают, сдержать реакцию все сложнее. Четвертый удар избавляет Хуа Чэна от остатков штанов, превращая тонкую ткань в лоскуты. Между бедер липко, он увеличивается в размерах – во всех смыслах. И раздвигает пошире ноги. Стоит на четвереньках в тронном зале Сэньлэ, жалкий демон у ног юного бога. Не смеет смотреть в глаза, и тем более, касаться. Через десять ударов им приходится остановиться. Рабочая часть кнута теряет свою жесткость, размокнув в крови. Спина разъебана в мясо. Будь на месте Хуа Чэна живой человек, он бы уже потерял сознание от боли. Но даже ему, князю демонов, трудно подняться с колен. Все, на что хватает сил – обернуться. Бледное лицо словно выточено из мрамора, гнев не искажает совершенные черты, ни одна капля крови не пятнает золотое одеяние. Принц молчит, он не выглядит уставшим от роли палача. Десять ударов кнута, обычное наказание за прелюбодеяние в Призрачном городе. Когда Хуа Чэн заслуживает, чтобы с него живьем содрали кожу. За то, что не смог удержать член в штанах – и сделал своему мужу племянника. Чувство вины возвращается, остро свербит внутри; того, что он вытерпел, недостаточно. Боль ломает границы, тело постепенно трансформируется. Хуа Чэн не может признаться себе, что маскирует под наказание, в чем нуждается. Он не попросит об этом вслух. Принц понимает его без слов. Кровь затекает между истерзанных ягодиц, нужно поспешить, пока не застыла. Зачем они здесь, в этом заброшенном богом месте, где нет свидетелей? Хуа Чэн знает прекрасно. Хоть бы молния ударила в него, богохульника – стоит на четвереньках, выставив свою дырку, и надеется, что... Кнутовище входит без труда. Внизу хлюпает от липкой красной смазки, это и болью назвать трудно. Второй рукой наследный принц наматывает его волосы на кулак. Посмотреть со стороны – прекрасный бог поражает копьём дракона. Точнее, трахает в зад обратной стороной кнута. Для подобных забав есть подходящие игрушки, но в чем тогда наказание? Принц отпускает его волосы, ныряет в поясной мешок и достаёт оттуда целую горсть кристального порошка. Его ладонь нежно втирает соль в свежие раны. Крик рвется из горла. От боли Хуа Чэн скулит, как раненый зверь. Спину разъедает, будто кислотой облили, пробирает до костей. И кнутовище, не щадя, продолжает его трахать. Мелькает трусливая мысль: он перешёл черту. То, что они делают – слишком. Но каменное лицо принца не обещает помилования, а Хуа Чэн не смеет просить о прощении. Когда всей жизни мало, чтобы искупить вину перед его богом и мужем. Слезы туманят взгляд, под ногти забилась грязь. Наследный принц заставляет его смотреть, неудобно вывернув голову. Пока его собственную не поворачивают до щелчка. За спиной Его Высочества стоит Ци Жун. Он хмуро смотрит на Хуа Чэна – и держит в руках оторванную голову его мужа. Простейший голем, лишившись источника силы, падает на пол. Золотые одежды тонут в грязи и крови, соль рассыпается по плитам, и Хуа Чэн предпочитает смотреть на нее, а не в глаза того, кто застал его врасплох. Кнут из задницы он всё-таки вытаскивает. – Собиратель цветов, ты из ума выжил? – Ци Жун спрашивает спокойно, лицо его непривычно серьезно. Когда Лазурный демон не смеётся, сильнее походит на гэгэ. Ему тоже нужно осознать то, что он только что увидел. Носок замшевого сапога со всей силы пинает обезглавленное тело на полу, но поломанная кукла никаких ответов дать не может. И тогда Ци Жун откидывает притворную сдержанность, как маску. – Что ты здесь устроил? Мой брат знает? Ну конечно же, нет, правда? Вставай! Вставай, блядь! – Ци Жун заряжает пощечину такой силы, что на щеке остаются царапины от когтей. На человека Хуа Чэн сейчас мало похож. Он себя им и не чувствует, принимая одно из тех обличий, которыми на заре своего становления пугал демонов послабее. Голый и залитый кровью, он выглядит, как чудовище из детской сказки. Хочется прикрыться, но чего там не видел Ци Жун? Хуа Чэн усилием воли подавляет стыд, а подняться он от боли не может. Так что выбирает спросить: – Что ты здесь делаешь? Ци Жун оглядывается по сторонам и находит глазами одно из ведер с чистой водой у ограждения. Заметно, что носить тяжести он не привык: с длинными ногтями тащить неудобно. Тем более, в его положении... Хуа Чэн запрещает себе продолжать эту мысль. Однако Лазурный демон справляется – он приносит ведро и опрокидывает содержимое на его раненую спину. Ледяная вода смывает большую часть крови и соли. Хуа Чэн хочет протестовать, но сил сопротивляться у него все равно нет. Ци Жун садится на корточки, в руках у него мокрый платок с вышитыми в углу инициалами Се Ляня. У тела на полу из рукава вытащил – бессовестно умыкнул и намочил в ведре. Хуа Чэн чувствует, как холодная ладонь осторожно откидывает челку с его лица. Усмешка больше похожа на нервный тик: мог он представить, что окажется в таком положении? Опозоренный, в руках врага. Воспоминание о том, как он сам себя вел с Лазурным демоном, обжигает стыдом. – За тобой пришел, — звучит, наконец, спокойный ответ. Ци Жун осторожно вытирает пыль и пот с его лица. – Мне доложили. Хуа Чэн клянётся себе, что вырежет слугам язык, когда покинет это богом забытое место. «За тобой пришел» – звучит, будто у них есть что-то общее. Словно жена встречает загулявшего мужа из кабака. Легко и непринужденно – будто они семья. – Не прикасайся ко мне, – Хуа Чэн пытается оттолкнуть настойчивые руки. Не нуждается он в помощи – не от того, кто перед ним. Ответный цепкий взгляд его не радует. — Мы это уже проходили. Закрой рот и обопрись на меня, – Ци Жун ниже и легче вдвое. Хуа Чэн бы поднял его тощее тело одной рукой. Но внешность обманчива – Лазурному демону хватает сил помочь, и он продолжает, как ни в чем не бывало. — Опять мне ханьфу испортишь. Я рассчитываю на новое красное, ты запомни. Только круглый дурак не поймет намек. Хуа Чэн смеётся так, что чуть не падает обратно на пол. Уцелевшая часть сознания подсказывает: у него истерика. Хуже шуток Ци Жуна только его спокойные просьбы. Они делают несколько шагов в темную часть арены, где виднеются остатки мраморного трона. Первые крупные капли дождя падают на землю: небо, наконец, разразилось грозой. Хуа Чэн оборачивается через плечо – по плитам за ними тянется красный след. Скоро ливень смоет все лишнее. Ци Жун помогает ему устроиться на каменном сидении. Голый зад мрамор не греет, и от этой мысли Хуа Чэн заходится вторым приступом. А ещё у него до сих пор стоит. И это прекрасно видно Ци Жуну, который замер на пару ступеней ниже. Дождь быстро пропитывает одеяние Лазурного демона, летнее ханфу в следах крови облепляет тело. Хуа Чэн кидает быстрый взгляд на его живот. Он не хочет думать, зачем это делает. Не собирается вспоминать, как так вышло, и что растет под зелёной тканью. Ци Жун встречается с ним глазами, понимающая усмешка расцветает на его лиловых губах. Всего два месяца, ещё ничего не видно. Рука с длинными когтями что-то ищет в складках мокрой одежды. Немного повозившись, Ци Жун достает стеклянный флакон. Розовое масло. – Нет! Не подходи ко мне! – сознание Хуа Чэна накрывает животным ужасом. Он не помнит, как выхватывает игральные кости из воздуха. Времени подумать, что будет, когда гэгэ увидит его, нет. Он не делает шаг, он летит с трона. В последнюю секунду его ловит Ци Жун. Они оба перемещаются вовсе не в Дом Наслаждений. Хуа Чэн падает в знакомую кровать, сверху на него приземляется Лазурный демон. И начинает смеяться. Смеяться смехом таким чистым и искренним, какого от него никогда не слышал Хуа Чэн. Не мог представить, что Ци Жун так умеет. На стропилах раскачиваются пучки трав, гроза дошла и до этой местности. Неприкрытые окна деревенского домика хлопают ставнями. — Ну что, любимый – вот мы и дома, — Ци Жун деловито стаскивает с себя мокрую одежду.