Этаж 57

Дни без Анны всегда казались Чонгуку не полными, будто из жизни убрали что-то очень важное, оставив пустоту, с которой невозможно было смириться. Он ловил себя на мысли, что в эти моменты тишина становилась слишком громкой, а квартира превращалась во что-то чужое и недружелюбное. Казалось, он должен отдыхать и тратить время исключительно на себя, но вместо облегчения Чонгук, наоборот, сталкивался с ощущением одиночества, словно разучился быть наедине с самим собой. За все время родительства он настолько привык отдавать кому-то свои силы и внимание, что отсутствие потребности в этом вызывало почти болезненный дискомфорт. Его по-настоящему тревожила эта реакция, ведь в ней скрывалась куда более глубокая проблема, а именно невозможность выстроить границы между собственной жизнью и потребностями своего же ребенка. Каждый раз, когда Анны не было рядом больше пары дней, он вновь и вновь возвращался к беспокойным мыслям, и каждый раз, оставаясь наедине с собой, он абсурдно остро ощущал потерянность и пустоту. Замкнутый круг, из которого Чонгук не видел выхода: он тосковал по дочери, когда находился один, но и рядом с ней испытывал страх, что делает недостаточно и не соответствует образу хорошего родителя. Работа стала спасением Чонгука. Рутина, простая и понятная, требующая от него всего внимания и концентрации. А самое важное — Ким Тэхен. Человек, от которого одновременно хотелось бежать, но каждый раз тянуло обратно, как тонущего тянет на дно. Отношения с Тэхеном стали для Чонгука водоворотом из хаоса и впечатлений. Темный взгляд президента преследовал буквально везде: в кабинете, на встречах, в коридорах. Свой собственный кабинет превратился в обитель из противоречий. Смотреть на край стола, на котором Тэхен довел его до оргазма, без стеснения и головокружения стало просто невозможно. Их общение на людях свелось к полунамекам, недосказанным фразам, случайным касаниям рук, и это чертовски заводило. И эта связь приобрела опасный оттенок игры, правила которой Чонгук не понимал до конца. А наедине Тэхен словно срывался, переставая контролировать себя. Его первобытная жадность напрягала и восхищала одновременно. В минуты их близости президент отбрасывал все лишнее и превращался в того, кто действовал исключительно инстинктами и желанием. Он смотрел на Чонгука так, будто был готов разорвать на части. Это была другая сторона Тэхена, темная и дикая, о существовании которой не подозревал. Чонгук растворялся в этих моментах, подчиняясь и принимая власть, сгорая от прикосновений рук, шепота у самого уха и почти жестоких поцелуев, оставляющих следы на коже. Эта игра стала настолько опасной, что Чонгук перестал понимать, где проходит грань между реальностью и безумием. Он боялся, что однажды не сможет остановиться, не сможет сказать себе «хватит», и тогда уже ничто не сможет вернуть его обратно. Но что бы ни происходило, Чонгук не хотел останавливаться. Он хотел идти за Тэхеном до самого конца, даже если конец означал бы падение. Именно в эту минуту, стоя в арт-галерее с бокалом шампанского в руках, скользя взглядом по залу, он вдруг вспомнил все те статьи, что выходили о президенте. Шумные публикации о любовных похождениях Тэхена, о случайных партнерах, фотографиях на выходе из клубов, спутниках в дорогих машинах. В памяти вспыхивали строки: «Его сопровождал неизвестный мужчина», «Свидание или бизнес-встреча?». Чонгук, сам того не желая, стиснул пальцы на ножке бокала. А вел ли себя Тэхен так со всеми? Смотрел ли на других так же жадно? Шептал ли тем же голосом? Касался ли их так же, будто не мог насытиться? От этой мысли внутри все неприятно скрутило. Чонгук до зубной боли хотел, чтобы нет. Чтобы вся эта жадность, вся эта темная, почти безрассудная тяга были только его, только к нему. Чтобы не было других таких ночей, других таких поцелуев, других таких сорванных дыханий в душных комнатах. Он хотел быть единственным. Хотел быть для Тэхена тем, перед кем тот теряет контроль. Только для него. Чонгук тоже был жадным. И эта жгучая потребность — глупая, наивная, по-детски упрямая — обнажилась в нем так сильно, что Чонгук испугался. Ведь он сам позволил себе верить, что между ними может быть что-то особенное, а Тэхен... Тэхен в любой момент мог развернуться и уйти так же легко, как загореться чужим огнем. Так же, как это делают другие люди вокруг него. А значит — Чонгук рисковал гораздо большим, чем хотел признаться самому себе. Он стоял, не двигаясь, ощущая, как бокал в пальцах чуть дрожит, а сердце глухо стучит в висках. Галерея вокруг наполнилась шорохом: гости собирались ближе к трибуне, ожидая появления президента. Где-то позади звучали негромкие разговоры, короткий смех, перезвон бокалов. В объявлении мероприятия заранее оговорили дресс-код: Smart casual с элементами красного. И все гости этому соответствовали: алые галстуки, платки в нагрудных карманах, акцентные украшения. Красные всполохи мелькали по залу, создавая свою собственную арт-инсталляцию. И лишь один человек отличался от всех остальных, нарушая ожидания. Ким Тэхен. Он появился, словно капля чернил на белом шелке: на нем идеально сидел черный костюм-тройка без единого акцента. Ткань плотно обнимала строгую и властную фигуру. Чонгук застыл, едва дыша, без возможности отвести глаза. Пиджак плотно обхватывал широкие плечи, подчеркивая линию талии, жилет аккуратно очерчивал фигуру, ткань брюк струилась по ногам. И когда он поднялся на небольшую трибуну, чтобы взять речь, все присутствующие невольно замерли, пойманные в ту же самую ловушку. Чонгук смотрел на него так, словно никаких сомнений до этого момента и не было. Он не слышал слов, только глубокий, чуть шершавый, обволакивающий голос. В каждом движении Тэхена, в каждом вдохе чувствовалась прирожденная власть. И вместе с восхищением в груди скручивалась тупая зависть. Потому что в эту минуту Ким Тэхен не был тем мужчиной наедине, он был президентом Ким. Сейчас он принадлежал всем. И чем больше Чонгук смотрел, чем больше ловил каждую деталь — как пальцы Тэхена играют с краем микрофона, как едва заметно двигается уголок его губ в полуулыбке — тем сильнее в нем нарастала эта глупая, отчаянная жажда: «Заметь меня. Смотри только на меня». Чонгук стоял, ловя дыхание, которое стало тяжелым и каким-то неровным, когда рядом, почти незаметно, кто-то прошел. — Тебе не кажется, что ты слишком явно мечтаешь? — раздался тихий, скользкий голос. Он даже не оборачивался, чтобы узнать ее — голос был слишком узнаваемым. Мун Гаен. От нее пахло чем-то сладковатым и удушливым. Гаен стояла вполоборота к нему, ее ярко-красное платье с перьями выбивалось из общей картины зала так же демонстративно, как и черный костюм Тэхена. Только если президент нарушил правила с ему присущей дерзостью, то Гаен сделала это с показной вульгарностью. Плечи открыты, вырез слишком смел, а перья алым пламенем обрамляли руки и линию декольте. — Впрочем, — добавила она, улыбаясь, — я должна признать, тебе к лицу этот наивный восторг. Очень украшает. Почти трогательно. Учитывая твой возраст и юность. Чонгук медленно повернулся, поймав ее взгляд. Тонкий, острый, как у хищной птицы, которая все еще раздумывает: клюнуть сейчас или чуть позже. — Спасибо, — холодно отозвался он. — Надеюсь, ты тоже найдешь кого-то, кто научит тебя искренности. Хотя... — он ненадолго замолчал, скользнув взглядом по ее перьям, — в твоем случае это, наверное, уже безнадежно. Гаен издала едва слышный смешок. Она склонила голову, будто оценивая его, как оценивают новую царапину на лакированой поверхности. — Дерзость тебе к лицу, Чонгук. Особенно когда она ничем не подкреплена. Она сделала шаг ближе, так что перья ее платья почти коснулись его рукава. — Ты, наверное, думаешь, что особенный, да? — ее голос был едва громче шепота, а улыбка — слишком вежливой, чтобы быть искренней. — Что тебя действительно заметят, не говоря уже о том, что тебя уже видят. Чонгук чуть склонил голову: — Думаю, я не обязан обсуждать это с той, кто всегда остается на заднем плане. Гаен приподняла брови, а ее губы на миг скривились, прежде чем вновь сложиться в излишне вежливую полуулыбку. — Ну конечно, — кивнула она. — Только помни, Чонгук. Те, кто восхищаются слишком очевидно, всегда оказываются в самом низу, после того как перестают быть интересными. И, оставив эту колкость висеть в воздухе, она плавно отошла, растворяясь в толпе, задевая людей красными перьями. Чонгук остался стоять на месте, глядя ей вслед, и на губах его появилась тонкая, почти невидимая улыбка. Пусть думает, что знает правила этой игры, ведь Чонгук давно уже играл в свою собственную. И ставки там были гораздо выше. Настоящая стерва. Теперь Чонгук был уверен на все сто процентов: она хотела Тэхена. Хотела ли она поставить галочку в списке своих достижений или же действительно стремилась заполучить его как человека, которого, по ее убеждению, заслуживала — теперь не имело значения. Одно было несомненно: Гаен искренне верила, что имеет на Тэхена право. Что среди всех людей вокруг именно она должна стоять рядом с ним. И от этого ее улыбки становились еще более фальшивыми. Бокал в его пальцах был почти пуст. Тонкий ободок шампанского скользил по стенкам стекла. Чонгук мог бы его поставить на поднос официантов, которые скользили по залу между гостями, но не сделал этого. Нужно было что-то физическое, чтобы держаться за него. И в тот самый момент, когда речь президента подошла к концу, зал взорвался вежливыми аплодисментами. И в это самое мгновение Тэхен поднял глаза. Их взгляды встретились. Мир вокруг размылся. Остались только они двое — по разные стороны зала, но словно соединенные тонкой, невидимой нитью, которую никто другой больше не видел. Чонгук сглотнул. По позвоночнику медленно прокатилась дрожь. В этом зале десятки таких, как Гаен. Те, кто считал себя достойными. Те, кто жаждал его внимания, кто мечтал оказаться в его окружении. Но сейчас Тэхен смотрел не на них. В завершающей точке Тэхен смотрел на Чонгука. И в момент, когда президент наконец отвел взгляд, все вокруг снова наполнилось звуками, движением и светом. Но для Чонгука это уже ничего не значило. Одним глотком он допил уже потеплевшее шампанское и почти не глядя поставил бокал на поднос проходившего мимо официанта. Чонгук едва успел сделать шаг в сторону, как кто-то привычно хлопнул его по плечу. — Уж не решил ли ты сбежать? — услышал он и обернулся, встретившись взглядом с Ким Сокджином. На нем был светлый костюм с тонким бордовым галстуком, и в руках он держал два бокала: один уже наполовину пустой, другой полный. — Для такого мероприятия ты выглядишь слишком одиноким. — Пожалуй, — коротко отозвался Чонгук, слабо усмехнувшись. — Не перестаешь меня удивлять, — театрально вздохнул Сокджин, прищуриваясь. — Когда все лезут на первый план, ты будто наоборот пытаешься слиться со стеной. — Привычка, — пожал плечами. — Лучше наблюдать, чем быть в центре. Сокджин понимающе кивнул и протянул полный бокал Чонгуку: — Держи. Иначе так и останешься единственным трезвым человеком на этом празднике жизни. — Не планирую напиваться сильно, — усмехнулся. — Все вы так говорите, ага. Они оба сделали синхронный глоток. — Как тебе вечер? — спросил Сокджин уже спокойнее, полувзглядом оглядывая гостей, словно проверяя, все ли важные фигуры на месте. — Лучше, чем ожидал, — честно признался Чонгук. — Гораздо лучше. — Рад это слышать, — Сокджин кивнул, но на лице его появилась тень усталости. — У меня было очень мало времени, чтобы все подготовить. Я до сих пор не понимаю, как Тэхен уломал владелицу этого арт-объекта разрешить тут провести мероприятие, ведь у нее расписано все на полгода вперед. Он задумчиво поводил бокалом, лениво следя за тем, как тонкая дорожка шампанского стекает по стенке стекла. — Они виделись на днях, — мимоходом бросил он, будто между делом. — Что он там провернул — никто толком не понял. Но через день пришло согласие. Сокджин оборвал себя на полуслове, будто только сейчас осознал, что сказал. Чонгук замер. Повисла короткая пауза, после которой помощник президента поспешил сменить тему: — В общем, неважно! — он сделал широкий, чуть театральный жест бокалом, окидывая коллег взглядом. — Главное, что место идеальное. И атмосфера получилась тоже правильная, согласись? Сокджин улыбнулся беззаботно, что любой другой бы поверил в его небрежность, но Чонгук слишком хорошо умел читать между строк. Он коротко кивнул, сделав вид, что его это не зацепило. Как будто действительно был согласен: да, атмосфера идеальная, да, все проходит безупречно. Только внутри что-то нехорошо дрогнуло. Мысль, похожая на соринку в глазу — крошечная, но невыносимая. Когда? Как именно? Что Тэхен сделал, чтобы она передумала? Эти вопросы стучали в голове, словно закипающая вода под плотно закрытой крышкой. Но Чонгук, как и учила его жизнь, не позволил себе выдать ни одного лишнего движения. Он только слегка поправил манжет рубашки, будто вовсе не слышал странной заминки в голосе помощника президента. Сокджин между тем продолжал говорить — о погоде, о непривычной для зимы теплоте в галерее, о том, сколько времени ушло на согласование гостей. Он говорил быстро, бросая короткие шутки, стараясь сменить атмосферу между ними. Чонгук отвечал кивками, едва заметными улыбками, делая вид, что полностью поглощен разговором, однако внутри все продолжало скручиваться в узел. И именно в этот момент к ним присоединилась она. К ним подошла женщина в черном платье, сшитом точно по фигуре. На щеках и шее проступали маленькие родинки — крошечные, как метки, странно притягивающие внимание. Тонкие пальцы обтягивали алые перчатки. — Сокджин-ши, — мягко произнесла она, настойчиво прерывая их монолог. — Все ли в порядке? Нужно ли что-то исправить? — Ох, все превосходно, Сон Минджу-си. Не стоит беспокоиться! Благодарим за предоставленную возможность. Президент Ким очень доволен, как и все гости. — Рада это слышать, — сказала она и только после перевела внимание на Чонгука. Сокджин не заставил себя ждать и тут же представил их: — Позвольте также представить Чонгука-ши. Он один из помощников президента Кима. Отвечает за юридическую координацию проекта, а также международную коммуникацию. Чонгук тут же вежливо поклонился: — Рад встрече, Сон Минджу-си. Благодарю за возможность быть частью такого прекрасного мероприятия. Сон Минджу ответила легким, едва заметным кивком, как это принято в хороших домах. На ее губах появилась легкая и вежливая полуулыбка. — Вы в хорошей компании, Чонгук-ши, — произнесла она. — Президент Ким — человек, который умеет добиваться своего... очень настойчиво. Она сделала короткую паузу, взгляд ее лениво скользнул по залу, будто выискивая среди гостей кого-то еще, а потом, как бы между делом, добавила: — За свою карьеру я встречала немало тех, кто привык считать, что весь мир принадлежит им. Людей, воспитанных в семьях, где власть и деньги передаются как фамильное приданое. Минджу усмехнулась, словно удивилась своим же словам. — Но, признаться, даже среди них немногие могли сравниться с настойчивостью президента Ким. В ее тоне не было откровенной насмешки, скорее легкое уважение, как хрупкий фарфор в руках опытного коллекционера. Чонгук ничего не ответил, лишь вежливо улыбнулся в ответ, как подобает в светских беседах. Когда? Как Тэхен ее убедил? Слова этой женщины глухим эхом отдавались в груди. Ким Тэхен заставил подвинуть график, добился, чтобы мероприятие по его просьбе прошло вне очереди. Какой ценой? Чонгук чувствовал, как по спине поднимается неприятная волна жара. Пальцы крепче обхватили ножку бокала. Он все сильнее задыхался в этом разговоре, в этом нарастающем внутри него ощущении, будто он стоит на краю чего-то очень опасного. Но не подал виду. Его улыбка оставалась спокойной. — Уверен, без вашей поддержки, Сон Минджу, это мероприятие не состоялось бы, — произнес он ровным голосом. Минджу прищурилась, словно присматриваясь к нему внимательнее. — Вы очень вежливы, Чонгук-ши, — ответила она мягко. — Надеюсь, вы сохраните это качество, работая в команде президента Ким. Сон Минджу окинула их вежливым взглядом, будто отмечая, что все на своих местах, и, не прощаясь вслух, чтобы не привлекать лишнего внимания, скользнула обратно в толпу. Чонгук остался стоять с бокалом в руке, следя за ее удаляющейся спиной дольше, чем это было допустимо. Внутри все скручивалось. Сокджин сделал неторопливый глоток шампанского, словно ничего особенного не произошло. — Не часто увидишь, чтобы Сон Минджу сама подходила к кому-то дважды за вечер, — подметил он вполголоса, будто просто делился ненужным фактом. — Обычно, если все идет хорошо, она держится в тени и наблюдает издалека. — Дважды? — Мы с ней переговорили буквально минут десять назад. Чонгук кивнул, делая вид, что воспринял это как обычное светское замечание. Хотя в груди у него все сильнее распространилась тяжесть. — Полагаю, это хороший знак, — добавил Сокджин чуть насмешливо, делая еще один глоток. — Или... очень плохой. Смотря с какой стороны посмотреть. Он улыбнулся, словно только что пошутил. Чонгук тоже улыбнулся — привычной, натянутой улыбкой. Расспрашивать Сокджина, что тот имел в виду, смысла не было. Не потому, что не хотел знать, а скорее потому, что иногда легче догадываться самому, чем услышать вслух то, к чему не готов. На этом их разговор естественно сошел на нет. Сокджин отвлекся на подошедшего сотрудника, и Чонгук, вежливо кивнув, постарался незаметно отойти в сторону, чтобы завершить разговор. Он медленно двинулся вдоль зала, позволяя себе наконец отрешиться и переместить внимание на экспонаты. Несколько раз он пересекся с коллегами, обменялся короткими поклонами и парой светских фраз. В одной из комнат он наткнулся на знакомую фигуру. — Чонгук, — тепло поприветствовала его Дахен. С их последнего разговора они толком не пересекались, а если виделись, обменивались только приветствиями. Девушка стояла у стеклянной витрины, за которой переливалась светом инсталляция: сложная композиция из переплетенных металлических стержней и лент, будто клубок разорванных путей. — Дахен, — ответил он с легкой улыбкой, наклонив голову. — Удивительное место, не так ли? — она восторженно всматривалась в витрину. — Да, — честно признался, потому что место и правда было отличным. — Я целый месяц хотела сюда попасть, — продолжила она. — Но из-за графика и большой очереди никак не могла выхватить билет. Эта выставка пользуется огромной популярностью сейчас. Так здорово, что президент Ким смог устроить наш корпоратив именно здесь. — Это правда, — Чонгук перевел взгляд на арт-объект. — Я слышала, что сама экспозиция посвящена теме свободы самовыражения, — продолжила Дахен, чуть наклоняясь вперед, словно делясь новостью. — Это очень смелая идея для Сеула. Особенно с учетом некоторых ее... аспектов, — она многозначительно повела плечом, намекая без лишних слов на ЛГБТ-тематику выставки. Чонгук кивнул чуть сильнее, чем того планировал. — Да, я тоже так понял, — отозвался. — Символика здесь достаточно очевидная. Одна часть выставки представляла собой стены из зеркал, каждая грань которых была слегка искривлена. Отражения менялись в зависимости от того, с какой стороны ты подходил. Где-то ты был длиннее. Где-то — размыт. Где-то становился почти невидимым. «Быть собой в обществе, где на тебя смотрят чужими глазами» — гласила табличка у входа. — Кстати, — чуть оживилась Дахен, — видел световую инсталляцию в следующем зале? Там отдельная комната: стены полностью белые, а прожекторы меняют цвет каждые несколько секунд. — Нет, еще не успел, — вежливо ответил Чонгук. — Обязательно загляни. — Спасибо, прямо сейчас и посмотрю. Было приятно поговорить. — И мне, Чонгук, — с искренней улыбкой ответила она. Чонгук коротко кивнул и, попрощавшись, направился в сторону следующего зала. Хотелось просто занять себя, чтобы ни с кем не общаться, и шаги сами привели к белоснежной комнате, о которой говорила Дахен. Помещение действительно было залито ровным белым светом. Стены, потолок и пол казались безграничным полотном, на которых скользили цветовые: голубой, сиреневый, алый, янтарный. В комнате было совсем мало людей, но двое выделялись сразу. Черные фигуры Тэхена с Сон Минджу контрастировали со всем в арт-пространстве. Чонгук застал момент, в котором Минджу что-то сказала и тут же сама рассмеялась, коснувшись руки президента. И прежде чем Тэхен успел отстраниться, если вообще собирался это сделать, она скользнула пальцами вдоль его предплечья и взяла под руку. Чонгук замер на пороге, чувствуя, как что-то тяжелое, медленно начинает расползаться внутри. Свет мягко скользил по их силуэтам, меняя оттенки с алого на синий. Блики играли на их лицах, не позволяя Чонгуку разобрать эмоцию на лице Тэхена. Но это уже не имело значения. Минджу снова что-то сказала, коснувшись пальцами лацкана пиджака Тэхена, будто что-то поправляя. Тэхен не отстранился. Сделав пару шагов вперед, Чонгук приблизился настолько, чтобы стать третьим участником в их диалоге. — Похоже, госпожа Сон прекрасно владеет искусством перетягивать внимание на себя с выставленных экспонатов, — Чонгук вежливо улыбнулся, чуть склонив голову. Минджу легко рассмеялась, как смеются люди, для которых даже неловкость — это часть комплимента, но при этом спешно отпустила лацкан пиджака Тэхена. — Вы правы, Чонгук-ши, — с мягкой насмешкой произнесла она, — искусство всегда вызывает эмоции, а в моей сфере необходимо уметь завладеть вниманием нужных людей. Обаяние — это ценный ресурс в любой сфере. Чонгук вежливо наклонил голову, будто соглашаясь, но уголки его губ оставались слишком неподвижными. — Согласен, — отозвался он ровно. — Что ж, не буду мешать. Хорошего вечера, Сон Минджу, президент. И, кивнув еще раз, быстрым шагом направился прочь. Чего Чонгук вообще ожидал? Что Тэхен вступит в разговор? Остановит? Пойдет следом? Чонгук злился. На Тэхена. На Минджу. На себя. На себя все-таки больше. Он стал свидетелем простого разговора. Обычной светской беседы, которая в глазах любого другого показалась бы ничем не примечательной. Но… Чонгук сглотнул ком ревности. Он шел наугад, почти не разбирая дороги. Зал за залом свет галереи становился все тусклее, пока наконец Чонгук не оказался в большом пустом зале, в котором царил абсолютный полумрак. Лишь отдельные прожекторы мягко подсвечивали инсталляции, отбрасывая длинные, расползающиеся тени по полу. В левой части зала стояла странная композиция, которая сразу притянула взгляд. Зеркальный куб, грани которого отражали пространство, ломая линии и цвета, будто разбивая реальность на осколки. Вокруг него сложная конструкция из искривленных отражающих поверхностей, словно переплетенных между собой в клубок судеб. Когда Чонгук подошел ближе, отражения начали множиться. Его собственная фигура расползалась, смешивалась с тенями, с искаженными фрагментами других, превращаясь в чужое лицо. Было невозможно сказать, где заканчиваешься ты и начинается кто-то еще. Чонгук остановился напротив куба. Свет медленно сменил оттенок с приглушенного синего на насыщенный багровый. — Опять бежишь? Чонгук вздрогнул и резко обернулся. Тэхен стоял напротив, всего в одном шаге. Свет из-за зеркал играл на его лице, переливаясь то в алый, то в синий, выхватывая из полумрака острые скулы, неподвижную линию губ. В глазах — тьма. — Не хотел мешать, — ответил Чонгук тихо. — Не помню, чтобы позволял тебе решать за меня, — он приблизился, уничтожая расстояние между ними. Тэхен злился. Сердце глухо ударилось о ребра и опустилось куда-то в низ живота. Вдох дрогнул, Чонгук похолодел. — Что это было? Вопрос Тэхена заставил Чонгука отвести взгляд, на миг задержав его на зеркальной поверхности куба, где его собственное отражение теряло очертания. — Ничего, — коротко ответил он, делая полшага в сторону. Но Тэхен не позволил. Он перехватил его за запястье так, что отказаться было невозможно. Теплая ладонь обожгла сквозь тонкую ткань рукава. — Я спросил, что это было? Чонгук поднял на него взгляд. Что ж, если Тэхен требовал ответа, то… — Мне было неприятно видеть вас с Сон Минджу на таком близком расстоянии. Свет переливался разными оттенками, скользя по лицу Тэхена. — В этом заключается моя работа, — произнес он наконец. — Сохранять хорошие отношения со многими людьми. Особенно с теми, от кого что-то зависит. — Знаю, — отозвался Чонгук. — Но это не значит, что мне должно это нравиться. Уголки губ Тэхена дрогнули. Его ладонь скользнула по запястью медленно, даже почти ласково, и отпустил руку, оставляя после себя горячий след на коже. Тень от его ресниц падала на скулы, а свет зеркал дробился на миллионы осколков, рассыпаясь по их фигурам. Чонгук не шелохнулся. Тэхен наклонился ниже. Его дыхание коснулось кожи и обожгло ухо. — Все мое внимание, — прошептал он. — Сейчас на тебе, Чонгук. — Это ничего не меняет. Тэхен лениво усмехнулся, словно другого ответа и не ждал. Провел пальцами вдоль линии плеча к шее, касаясь родинки. — Меняет, — отозвался с уверенностью. — И очень многое. — Докажи, — Чонгук вздернул нос, прищурившись. — Осторожнее, — протянул он медленно, обводя взглядом лицо. — Ты сам не знаешь, на что нарываешься. — Боишься не справиться со мной? В глазах Тэхена вспыхнуло что-то опасное. — Справлюсь, — пообещал он. — Но не уверен, справишься ли ты. И, не давая Чонгуку опомниться, подтолкнул его назад к зеркальному кубу, вынуждая опереться поясницей о поверхность. Холод от зеркальной инсталляции мгновенно прожег тонкую ткань костюма и пробежал по позвоночнику. Цвета переливались. Густой алый сменялся глубоким ультрамарином, а затем вновь вспыхивал золотым в бликах их отражений. В зеркалах вокруг их фигуры разламывались на сотни фрагментов. Плечи, лица и пальцы отражались как в треснувшем калейдоскопе. И ни одно из этих отражений не было цельным. Тэхен стоял вплотную. Ладони скользнули вдоль зеркального куба, закрывая Чонгука в капкане из своих рук. Дыханием обжигал щеку, скулу. Прикусил кадык. Стон сорвался с губ непроизвольно. — Смотри, — шепнул Тэхен, проводя носом по коже щеки. И Чонгук увидел. Их отражения. Их переплетенные тени. Увидел собственную уязвимость, отброшенную на зеркальные стены, где границы между ними давно стерлись. Пальцы Тэхена медленно коснулись его подбородка, заставляя поднять взгляд чуть выше. В их отражениях движение повторялось снова и снова, словно зацикленное. Подушечки его пальца нежно поглаживали кожу под губой, касаясь родинки. Он наклонился еще ближе. Тэхен дышал в него. Горячий воздух щекотал кожу, каждый выдох ложился на губы Чонгука тонким электрическим током. — Ты знаешь, — прошептал он прямо в губы, — о чем эта инсталляция? Чонгук промолчал, чувствуя, как от напряжения пальцы сильнее вжимаются в гладкую поверхность куба за его спиной. Тэхен позволил себе короткую, едва заметную усмешку. Провел пальцами по его подбородку, чуть наклоняя его лицо так, чтобы Чонгук не мог отвернуться. — О признании своих желаний, — шепнул он. — Даже самых грязных. Даже тех, которые ты привык прятать за приличием. В зеркалах их фигуры отражались рваными осколками. Тэхен водил подушечкой большого пальца по нижней губе, надавливая и оттягивая, проверяя, как быстро Чонгук растает под этим давлением. И Чонгук таял. Дыхание перешло в поверхностное. — Посмотри, — прошептал Тэхен, прикусывая кожу у подбородка. — Посмотри, как хорошо мы смотримся вместе. В искореженных, ломающихся зеркалах их отражения сплетались: пальцы Тэхена, медленно скользящие по его шее, губы, касающиеся лица, его собственная запрокинутая голова и полуопущенные веки. Он видел, как Тэхен приоткрывает рот, задерживая вдох у его шеи, чувствовал, как горячее дыхание обжигает кожу. Видел, как пальцы Тэхена сползают ниже — к ямке между ключицами — и сжимают там, оставляя очередную метку. Язык оставил влажную дорожку от ключиц к шее. И это чертовски заводило. Жгло изнутри. Чонгук чувствовал, как тело предательски наливается теплом, как кровь приливает к паху, делая все внутри мучительно острым, болезненно живым. Тэхен знал. Видел реакцию и продолжал. Провел языком по краю уха, обвел ленивый круг, и Чонгук всхлипнул так тихо, что даже собственный слух не сразу уловил этот звук. — Посмотри, — шепнул Тэхен снова, чуть сильнее надавливая пальцами ему на шею. — Посмотри, Чонгук. Ты видишь? Ты хочешь этого так же сильно, как и я. И в отражении — в каждом искривленном фрагменте — Чонгук видел себя, страстно желающего продолжение. Когда Тэхен снова яростно впился в его губы, Чонгук не отстранился. Он сам рванулся вперед, впиваясь в губы Тэхена с жадностью, которую до этого сдерживал. Чонгук обхватил его резко, не желая отпускать. Его ладони сомкнулись на спине Тэхена, скользнули выше, вжались в затылок, оттягивая волосы, а после притягивая ближе к себе, туда, где бешено билось сердце. Их тела столкнулись почти болезненно. — Вот так, — шепнул Тэхен, толкаясь бедрами в Чонгука, требуя большего. Его ладони обхватили лицо Чонгука, пальцы крепко вплелись в волосы, потянули голову назад. Их взгляды встретились. Только первобытное желание, жадность и темный голод. Тэхен кусал, зализывал, рычал, абсолютно снося голову. Низ живота прострелило от желания, и Чонгук издал хриплый стон от очередного толчка бедрами. Хотелось большего. Сердце пропустило удар, ощутив, как в Чонгука уперлось чужое возбуждение. — Нас увидят, — прохрипел он, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд и всмотреться в пространство. — Этот зал закрыт для посещений, — Тэхен хмыкнул, проезжаясь членом через ткань брюк по члену Чонгука. — И все же, — Чонгук охнул, получив укус за нижнюю губу. Тэхен усмехнулся, отстранившись, словно давая жалкую передышку. Его пальцы оставались в волосах Чонгука, удерживая его лицо поднятым, заставляя смотреть прямо на него. — Этот зал в другой части здания. Здесь нет камер. Нет гостей. Нет персонала. Только ты, я и твои глупые попытки делать вид, что ты этого не хотел. Его ладонь скользнула вниз, легла на живот Чонгука, двигаясь все ниже, к ремню. Пальцы ловко зацепили пряжку, медленно, с намеренным садизмом, потянули ткань на себя. Чонгук едва удержался от нового стона. — А я думал, — продолжил Тэхен, касаясь губами шеи, оставляя влажный след, — что ты специально ушел сюда. Он дразняще провел носом вдоль линии подбородка. — Ты же хотел, чтобы я доказал, — Тэхен ухмыльнулся, дернув ремень на брюках так, что металл громко звякнул в тишине зала. Пальцы вновь пошли в ход, расстегивая пуговицу на брюках Чонгука, открывая себе путь ниже. Кожа под руками Тэхена горела. Сердце готово выпрыгнуть из груди. — Ты сам привел меня сюда, Чонгук. — Я этого не планировал. Тэхен медленно стянул молнию, провел тыльной стороной пальцев по внутренней стороне бедра Чонгука, заставляя его задохнуться. — Мне остановиться? Брюки соскользнули ниже. Холодная ткань нижнего белья беззащитно облегала возбужденный член, и Чонгук сжал зубы, чтобы не застонать громче, когда Тэхен провел пальцами вдоль налитого напряжением силуэта сквозь ткань. — Ты монстр… — осипшее выдохнул Чонгук, откидывая голову назад. Тэхен дьявол. — Спасибо. — И это снова не комплимент, — Чонгук всхлипнул, после того как Тэхен надавил на головку сквозь ткань. — Одно слово, — горячо выдохнул в ухо. — Скажи — и я остановлюсь. Чонгук задыхался. Тело напряглось, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Губы предательски молчали. Он только тяжелее дышал, сильнее прижимая Тэхена к себе. — Вот и я так подумал, — его пальцы в один миг сдернули белье вниз, обнажая Чонгука. Он задрожал от резкого прилива воздуха, от того, как обострились все ощущения. — Ты знаешь, что мне нравится? — прошептал Тэхен, мучительно медленно скользя ладонью вдоль горячего члена. Чонгук всхлипнул, закрывая глаза, но тело само тянулось за каждым движением. — Мне нравится, — Тэхен облизал губы, скользя носом вдоль скулы Чонгука, — как отчаянно ты меня хочешь. Провел большим пальцем по влажной головке, размазывая каплю смазки. — Мой хороший, — шептал Тэхен, оставляя поцелуи вдоль шеи. — Ты моя слабость. Чонгук застонал, не в силах больше сдерживаться. Тело прошибла дрожь. Он не смог сказать «стоп». И, признаться честно, не хотел. Где-то на самом краю разума пульсировала паника: их могут увидеть. В любой момент. Кто-то случайно мог войти: сотрудник, коллега, даже репортеры, если бы вдруг им открыли доступ. От этой мысли под кожей полыхнуло новым жаром. Он должен был бояться. Он боялся. Но именно этот страх подстегивал кровь, заставляя ее гудеть в ушах набатом. Страх услышать посторонний шорох, любой отдаленный звук шагов или голосов делал его особенно чувствительным и зависимым от каждого прикосновения Тэхена. В этом безумии Чонгук понял: ему нравится. Ему нравится, что их могут поймать. Нравится, что Тэхен дрочит ему до исступления прямо в чертовой галерее, будто весь мир больше не существует. Ему было страшно — до дрожи в руках, до ломоты в коленях. Но при этом этот же страх разгонял адреналин по всему телу, толкая его глубже в бездну. — Скажи, — Тэхен поймал его подбородок пальцами, заставляя смотреть в глаза. Его губы были влажными, голос — хриплым от желания. — Хочешь, чтобы нас поймали? Чонгук всхлипнул, сжав губы. Тэхен усмехнулся. — Да ты дрожишь от этой мысли, — его пальцы скользнули ниже, захватывая всю длину и сжимая чуть крепче. — Маленький извращенец. Хочешь, чтобы все увидели, кого я трахаю. Он двигал рукой медленно, бесстыдно, вынуждая Чонгука тереться о его ладонь, вырывая из горла сорванные стоны. — Представь, — продолжал он, обводя языком край уха Чонгука, — кто-то откроет дверь... увидит тебя... Как ты срываешься в моей руке... Как ты стонешь для меня... Голова Чонгука запрокинулась. Он закусил губу до крови, чтобы не заорать от разрывающего ощущения. Тэхен знал, что делает. — Скажи, Чонгук, — горячий шепот обжег его кожу. — Хочешь, чтобы тебя увидели? Чонгук захрипел, вцепившись в лацкан пиджака Тэхена, силясь хоть как-то удержаться на поверхности. Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Но вместо этого вырвался только жалобный, умоляющий стон. И этого было достаточно. Ритм стал быстрее, грубее. Влажная от предэякулята ладонь скользила, задевая пирсинг, каждое движение вспышкой пронзало Чонгука насквозь. Он больше не контролировал себя. Бедра сами рвались навстречу. Грудь обжигала нехватка воздуха. Вены пульсировали. — Быстрее, — прохрипел, теряя последние капли самоконтроля. Перед глазами плыло. Все — стены, свет, их отражения в бесчисленных искореженных зеркалах — сливалось в одно горящее пятно. Тэхен не заставил ждать. Его движения стали резкими и властными. Рука скользила по напряженной плоти, грубо задевая пирсинг у головки. Каждый раз, когда подушечка пальца задевала металл, Чонгук едва не захлебывался собственными стонами. Отражения вокруг множились. Красное лицо Чонгука с растрепанными прядями, прилипающими ко лбу, растрепанный ворот рубашки. Его напряженный, готовый взорваться член, блистающий в полумраке, весь влажный, с дрожащим пирсингом у головки. Он видел все это. Видел себя: разорванного между стыдом и экстазом. И это доводило еще быстрее. — Посмотри, — прорычал Тэхен, ускоряя движения, не давая ни секунды отдыха. — Посмотри, какой ты красивый, когда кончаешь для меня. Чонгук едва мог держать глаза открытыми, но сила приказа заставила поднять взгляд. И увидел. Себя — дрожащего в руках. Тэхена — в черном костюме, с разметавшимися волосами, с лицом, искаженным желанием. И это стало последней каплей. С громким, сдавленным стоном, почти всхлипом Чонгук сорвался. Оргазм накрыл ударной волной. Все тело выгнулось в дугу, живот судорожно содрогнулся, горячая сперма обильно залила руку Тэхена, стекая по пальцам, забрызгивая ткань его черного пиджака. Зеркала отразили этот момент со всех сторон: его искривленную от наслаждения фигуру, слезы на ресницах, губы, распахнутые в беззвучном крике. Чонгук ощущал, как подкашиваются ноги, а тело, ослабевшее после оргазма, начинает медленно оседать вниз. Тэхен вовремя перехватил его за талию, удерживая на весу. Одной рукой он быстро сорвал с себя пиджак, а затем, не отпуская Чонгука, грубо вытер сперму с его члена, чтобы не испачкать его одежду. Чонгук тяжело дышал, будто только что выбрался из подводного течения, и едва держался на ногах. Он не запомнил, когда именно Тэхен развернул его. Не запомнил, как оказался грудью прижат к прохладной, гладкой поверхности зеркального куба. Просто в какой-то момент почувствовал, как руки скользнули по его бокам, направляя, укладывая и подчиняя. Только тихий голос: «Позволь» и пальцы, касавшиеся его изнутри. И Чонгук позволил. Он жаждал этого. Щека коснулась холодного металла. Сквозь полуприкрытые ресницы он видел собственное отражение: раскрасневшееся, взлохмаченное, с влажными губами и полузакрытыми глазами. Звук разорванного блистера. Чонгук почувствовал, как прохладная, скользкая влага коснулась его кожи. Пальцы Тэхена действовали быстро, готовя, размазывая смазку там, где горячая кожа была особенно чувствительна. Легкое надавливание, но все еще терпеливое. Чонгук едва сдержал всхлип, тело само инстинктивно тянулось назад, навстречу пальцам, навстречу обжигающему вторжению. И сразу после — второй хруст блистера. Тэхен разорвал упаковку с презервативом. Он не оставил Чонгуку право на сомнение. В следующий миг он почувствовал, как Тэхен входит в него — медленно, но без лишней пощады. Тело вздрогнуло, натянулось, но боль смешалась с желанием так стремительно, что Чонгук даже не был уверен, где заканчивается одно и начинается другое. Чонгук тяжело зажмурился, позволив себе раствориться в этом ощущении наполненности. После оргазма все чувствовалось гораздо острее и ярче. Тело дрожало, пытаясь привыкнуть к размеру, к жару, к весу мужчины, вдавливающего его в холодную поверхность. Но стоило ему чуть расслабиться, позволить себе отдаться этому огню, как что-то нарушило этот хрупкий баланс. Он услышал отдаленный стук каблуков. Чонгук замер, сердце пропустило удар. Паника накатила мгновенно, обострив слух, сделав каждую каплю пота, каждый дрожащий вдох в три раза ощутимее. Он хотел что-то сказать, вырваться, но не успел. Тэхен склонился к его уху, с силой вжимая его бедрами в зеркало, чтобы тот не дернулся. — Тише, — выдохнул он горячим шепотом, обжигая кожу. — Никто сюда не зайдет. Мы здесь одни. Чонгук поверил. Поверил, потому что тело больше не могло сопротивляться. Потому что даже страх оказался не таким сильным, как желание, заполняющее его изнутри. Первый толчок был осторожным — пробным, дающим Чонгуку возможность привыкнуть. Затем второй — чуть глубже, чуть тверже. И каждый новый удар отражался эхом в зеркальных гранях куба, множа их на сотни фрагментов: его полураскрытый рот, прижатые к стеклу ладони, сползающие вниз, бессильно ищущие опору; силуэт Тэхена за спиной, властный и контролирующий каждое их движение. Чонгук ощущал, как его собственный стон, захлебнувшийся в ладони, отскакивает от стен и возвращается обратно, заставляя тело еще сильнее пылать от наслаждения и остатков стыда. Тэхен вжимался в него, намеренно растягивая каждое движение, вынуждая Чонгука чувствовать, как натягивается кожа, как загорается нерв за нервом, как трескается остаток гордости под давлением этого безумного удовольствия. Тэхен застонал тихо, уткнувшись лицом в шею Чонгука. — Ты прекрасен, — почти мурлыкнул он, медленно провел рукой по ребрам Чонгука, по животу, опускаясь к бедру. Пальцы ласкали кожу в противовес жестким, уверенным движениям бедер. — Ты в порядке? — выдохнул, касаясь губами уха. Чонгук судорожно кивнул, не в силах говорить. Тэхен медленно и нежно целовал его шею. Пальцы скользнули вверх, обхватили дрожащие запястья, прижали их к стеклу. — Красивый, — прошептал он, двигаясь быстрее. Толчки становились глубже. Резче. — Ты только посмотри на себя, — шепнул он, облизав мочку уха. — Дрожишь. И все равно впускаешь меня так жадно… Чонгук задыхался от ощущений. От яркого контраста холодной поверхности и горячего тела. Кожа казалась почти прозрачной в мягком приглушенном свете: линия спины, едва заметная дрожь в напряженных мышцах, влажные тени под ключицами. Его тело блестело там, где скользили ладони Тэхена, где пот смешивался с теплом прикосновений. Щека прижата к стеклу, губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат на фоне бледного отражения. Тэхен кончил, когда Чонгук был готов уже просить его остановиться. Его бедра ударяли так сильно, что, вероятнее всего, оставили синяки. Тихие звуки их дыхания смешались с пустотой зала. Чонгук долго не мог заставить себя открыть глаза. Мир вокруг плыл. Свет дробился в зеркалах мягкими бликами, словно пространство вокруг было наполнено золотой пылью, оседающей на их телах. Он тяжело дышал, ощущая, как дрожь не отпускает мышцы. Как сердце бешено колотится в груди, мешая привести мысли в порядок. Тэхен первым пришел в движение. Его руки медленно подняли Чонгука, придерживая за талию, чтобы тот не рухнул на пол. — Тише, — шепнул он, пальцами осторожно поглаживая спину, — я держу тебя. Чонгук с трудом сфокусировал взгляд. Перед глазами все еще двоилось: он видел искаженные отражения растрепанного и покрасневшего себя с влажными и распухшими губами. Тэхен поднял ранее брошенный на пол пиджак, вывернул его внутренней стороной наружу и почти трепетно вытер сперму с себя и Чонгука, смахивая пот с его со спины и бедер. — Чонгук? — позвал тихо. — Ты как? — Больше никогда меня не касайся, — прошипел в ответ. Он дрожащими руками натянул брюки, застегивая молнию дрожащими пальцами. Потом откинул мокрые волосы со лба, отводя их назад, чтобы хоть как-то прийти в себя. — Даже не надейся, — усмехнулся Тэхен почти беззвучно. Чонгук поджал губы, сдерживая рвущуюся улыбку, потому что Тэхен сократил между ними расстояние и крепко прижал к себе. Чонгук уткнулся ему в шею, вдыхая пряные нотки его парфюма. Подобное действие подкупало своей заботой. В его руках Чонгук чувствовал себя защищенным. — Не отпущу, пока не перестанешь дрожать, — тихо проговорил Тэхен, не отстраняясь. — Это был глупый поступок, — Чонгук проговорил хрипло. — Безрассудный. — Зато самый красивый из всех, что я когда-либо видел, — ответил Тэхен спокойно. — А что, если нас кто-то видел? — Значит, я решу этот вопрос. Чонгук отстранился, заглядывая в улыбающиеся глаза Тэхена. — Ты хоть о чем-то переживаешь? — Конечно. — Что же это? Тэхен усмехнулся, словно вопрос развлек его. Но вместо этого отпустил Чонгука и сложил пиджак, скрывая пятна: — Хотел бы остаться здесь с тобой, но статус обязывает. Нам нужно вернуться. Тэхен еще раз провел ладонью по его спине, убеждаясь, что он действительно стоит на ногах. Что дышит ровно. Что не рассыплется прямо здесь. Чонгук молча кивнул, непроизвольно подставляясь под ладонь. Внутри все еще дрожало волнение, от которого теплеет под ребрами и хочется спрятать лицо в чужую ладонь. Он выпрямился, вернул маску спокойствия на лицо и сделал первый шаг вперед. Ткань рубашки липла к спине, а шаги отдавались в коленях слабой отдачей. Из груди вырывалось все еще не полностью выровненное дыхание. Почти у самой двери, когда до выхода оставалось всего несколько шагов, он оступился. Взгляд упал вниз на ковровое покрытие. И там, среди мягких оттенков ткани, будто капли крови, лежали два небольших алых пера. Одно ближе к его ноге, другое у стены, чуть тронутое движением воздуха. Чонгук замер. Сердце в груди глухо ухнуло. Он узнал, чьи это перья. Гаен. Во рту пересохло. Не показалось. Их действительно застукали. Чонгук аккуратно поднял одно перо, словно нашел улику на месте преступления, но не сказал ни слова. Он не окликнул Тэхена и молча покинул помещение следом. Страх засел внутри плотным узлом, царапая грудную клетку изнутри. Он грыз щеку, пытаясь привести мысли в порядок. Что теперь будет? Покажет ли она зубы? Промолчит или расскажет всем? А если она сняла их на видео? Может ли она прибегнуть к шантажу? Чонгук за время работы изучил Гаен достаточно хорошо. Она не была из тех, кто прогнозирует или делает свой ход сразу. Она будет ждать. Наблюдать. Набивать себе цену. И именно это пугало сильнее всего. Потому что незнание разъедало изнутри куда сильнее любых угроз. Он чувствовал, как холодный пот скользит по позвоночнику. Чонгук лишь надеялся, что Гаен, если и сняла их на фото или видео, не опустится до уровня той, кто станет распространять подобное. Ведь тогда ее могли настигнуть юридические проблемы. Однако… Если она отправит письмо анонимно в любую желтую прессу, то… Страх внутри, перед тем, что нельзя предотвратить или предсказать, сжался внутри плотным комом. — Тэхен, — Чонгук не выдержал и остановился. Гаен видела их. У нее на руках могли быть козырные карты. Этого нельзя было допустить. — Нас видела Гаен, — Чонгук разжал ладонь, демонстрируя красное перо. Тэхен остановился. На его лице ни один мускул не дрогнул. Лишь прищурился, словно оценивал ситуацию, а затем улыбнулся и подошел вплотную, накрыв своей ладонью ладонь Чонгука, вынуждая того сомкнуть пальцы в кулак. А затем наклонился и оставил невесомый поцелуй на костяшках пальцев. — Не беспокойся, — тихо произнес Тэхен, глядя прямо в глаза. — Все будет хорошо. Ты под моей защитой. И он снова медленно наклонился, положив ладонь Чонгуку на шею, и притянул к себе. Их губы сомкнулись в этот раз в мягком поцелуе. Чонгук не уверен, может ли он доверять словам Тэхена, но… будто у него был выбор. Тэхен успокаивал, гладил кожу, улыбался в поцелуй. — Все хорошо, — произнес снова, отстранившись от губ, проведя по своим языком, слизывая слюну. Погладил его щеку и, подцепив подбородок пальцами, приподнял, вынуждая смотреть в глаза. И даже если Чонгук хотел возразить, у него не получилось. Он хотел верить. Так сильно желал этого, что все слова застряли в горле. Быть может, в этот раз он и правда не ошибся? Чонгук позволил себе поверить. Позволил, но с глухим напоминанием, что даже самые теплые ладони могут однажды отпустить.