Этаж 57

새해 복 많이 받으세요

Саэхэ бок мани падусэйо — Счастливого Нового года

На следующий день после мероприятия Чонгук узнал, что Гаен ушла в отпуск, а ее рабочее место занял молодой парень из PR-отдела. Был ли он этому рад? Скорее да, чем нет. Дышать, несомненно, стало легче. Никто не бросал ядовитые фразы и не комментировал каждый шаг. Однако, вопреки словам Тэхена, Чонгук все равно с особой внимательностью проверял новостные статьи и социальные сети. Он не знал, чего можно было ожидать, даже если Тэхен сказал, что все в порядке. Соллаль выпал на начало февраля. Утро понедельника выдалось нехарактерно медлительным для мегаполиса. Большинство семей накануне праздника уже покинули город: кто в Пусан, кто в Тэгу, кто просто туда, где пахло мандариновыми коробками и голосом бабушки из-за перегородки. Поезда ушли переполненными, автобусы опаздывали, а автомобили такси не принимали заказы. На дверях домов висели букчори — соломенные амулеты, охраняющие от злых духов. У кого-то под окнами, у кого-то у подъездов стояли коробки с подарками, заполненными говядиной, женьшенем и фруктами. Чонгук стоял у окна на кухне с кружкой теплого чая. Очередной Соллаль вдали от родной семьи и вдали от семейных традиций. Пар из чашки поднимался тонкой нитью, запах мяты рассеивался по квартире, распространяя лимонные ноты. Кофемашину Чонгук так и не купил, и не потому, что он забывал. Просто... не выдавалось времени. С самого утра он был на ногах. Успел принять душ, заварить рис и приступить к уборке. Протер стол, расставил на кухонной стойке расписанные тарелки, проверял, не осталось ли пыли в углах. Убедился, что к празднику все готово. — Аппа! Аппа! Из детской раздался голос Анны. Чонгук, улыбнувшись уголками губ, оставил чашку в раковине и пошел туда, где его ждали. Анна стояла посреди спальни, сияя от гордости. На ней был розовый ханбок с вышивкой в виде облаков и золотыми вставками по рукавам. Юбка, чуть длиннее, чем нужно, падала волнами и касалась пяток. И, судя по тому, как заколки в ее волосах торчали в неожиданных местах, она сама пыталась сделать себе прическу. Впрочем, у Чонгука порой выходило еще хуже. Он не сдержал улыбки и наклонился поправить заколку на челке. — Я класивая? Класивая?! — Анна крутанулась на месте, чуть оступилась, но тут же выпрямилась и задрала подбородок. — А еще смотли, как я умею! — она сделала поклон почти в точности, как учил отец. Чонгук бережно поправил завалившийся набок ворот ханбока и провел пальцем по вышивке, не в силах отвести взгляд от румяных щек, сияющих глаз и такого родного и любимого смеха. — Ты не просто красивая, Анна, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — ты настоящее чудо. Анна опять захихикала, обвила его за шею и с важным видом прижалась щекой, абсолютно довольная произведенным впечатлением. Такая юная, а уже пытается быть самой красивой. Эти дни, которые Чонгук провел без нее, вышли крайне тяжелыми. Во время того, как Анна болела, он старался не звонить Оливии каждый час. Правда. Действительно старался. Но пальцы то и дело тянулись к телефону. Вдруг что-то изменилось? Вдруг он что-то пропустил? Вдруг стало хуже? Чонгук убеждал себя, что все под контролем. Что это просто вирус, как сказала Оливия. Что температура спадет. Что Анна поправится до Соллаля. Но тревога — та липкая, немая, на уровне позвоночника — сидела в нем прочно. Ночами он лежал в тишине, глядя в потолок, как будто на нем можно было найти ответы. Была ли его вина в том, что недосмотрел? Дом без Анны был другим, слишком тихим для него. Ни пробежек по коридору, ни звона стаканов, ни вопросов: «Аппа, а ты, когда был маленьким, тоже не умел есть палочками?» Он ел, потому что надо. Спал не больше четырех часов. Работал через силу. И только утром, услышав из спальни: «Я класивая? Класивая?!» — дыхание выровнялось. Он расслабил плечи, не заметив, как до этого сжимал их все время. Анна дома. — Я налисовала тигла! И зайца! — выпалила она, уже вприпрыжку направляясь к столу, где среди фломастеров, ластиков и мятой упаковки от конфет ждали свою минуту славы два листа бумаги. Тигр на бумаге и правда выглядел устрашающе: толстые черные полосы, пасть, будто нарочно увеличенная в три раза, и... красный бант на макушке. На втором листе — заяц, немного кривоватый, зато с огромными глазами. — А вот тут мы! — указала она пальцем. — Это я тебе суп наливаю, потому что у тебя день лождения! И тигл тут! Он в углу сидит, охланяет! Чонгук непроизвольно рассмеялся. Хотел было что-то сказать, но не смог: слова застряли где-то в районе солнечного сплетения. Анна сияла. И, как всегда, именно в этот момент решила перейти к делу: — А тепель нам нужно все уклacить! Скотч есть? Надо повесить тигла на стену, чтобы он видел весь стол на кухне. И еще надо зайца на холодильник! Пусть тоже смотлит! А потом мы положим конфеты! Он любит конфеты! Ну, навелное… Нет, точно любит! Он хотел сказать, что тигры вроде бы мясоеды, что на холодильнике и так полно магнитов, что стена — это не выставочный зал. Но... не сказал. Потому что это был ее тигр. Ее заяц. Ее праздник, в котором она здоровая, с розовыми щеками и искрами в глазах. И если она решила, что тигру нужны конфеты, то, черт подери — значит, нужны. — Скотч в ящике у телевизора, — отозвался он немного хрипло, потому что эмоции — они же, как перец в ттоккуке: острые. Дочь уже мчалась — шумно, перехватив по пути какую-то свою заколку и задев пяткой табурет. Он слышал ее бурчание, как она с кем-то воевала там, у комода — то ли с вещами, то ли сама с собой. Вернулась она заметно потрепанной: в зубах — скотч, в руках — резинка, на щеке — фломастер. — Пойдем! — она потянула его за собой на кухню. Тигра повесили первым. Анна критично оценила высоту и с важным видом приказала: «Еще выше!» — и Чонгук, приподнявшись на носки, приклеил бумажного охранника так, чтобы тот смотрел прямо на праздничный стол. — Он тепель главный, — торжественно объявила она. — Все будут слушаться. — Даже я? — спросил он с самым серьезным лицом, на которое только был способен, хотя уголки губ уже начали предательски ползти вверх. Анна с прищуром посмотрела на него снизу-вверх, как будто решала, достоин ли ее отец по статусу попасть под юрисдикцию бумажного тигра с красным бантом. — Особенно ты, — заявила она после короткой паузы. — Потому что ты взлослый. А взлослые всегда все путают, — и, довольная приговором, развернулась на пятках и пошла к холодильнику с таким видом, будто только что подписала указ о порядке в личном маленьком королевстве. Зайца разместили на холодильнике в левом верхнем углу, смотрящего в сторону тигра. Анна прокомментировала, что он «летит, потому что торопится на праздник». Подготовка к чарэ для Чонгука всегда являлась ритуалом. Не столько религиозным, сколько по большей части внутренним. После того как родители разорвали с ним любую связь, для него стало крайне важным показать дочери, что семья — это главное. Чонгук помнил, как это было в детстве: мама в тонкой хлопковой блузе, постоянно поправляющая шторы, потому что «свет должен падать правильно». Бабушка, ворчащая, что «никто не умеет жарить пханчаны как раньше». Отец, расставляющий тарелки с почти военной точностью. Все по правилам, с точностью до миллиметра. Интересно, если бы бабушки и дедушки были живы, как бы они отнеслись к решению своих детей по отношению к Чонгуку с Анной? Сейчас все было иначе, гораздо проще, но, как ни странно, ближе. Потому что если от тебя отказываются те, кто дал тебе жизнь, то остается только одно: самому стать себе семьей. Чонгук не следовал канонам идеально — где-то тарелки стояли не в том порядке, где-то суп был не такой прозрачный, как надо, а фрукты он покупал не на рынке, а в ближайшем магазине просто потому, что делал так, как получалось. Он помнил указы матери, что «чеснок должен быть нарезан именно так, а не иначе» и что «уксус добавляют в самом конце, когда никто не видит». Но Чонгук больше не хотел готовить под взглядом, от которого ждал лишь осуждения. Он просто хотел, чтобы Анна улыбалась. Чтобы еда была горячей, а стол — их. Чтобы не ради галочки и не ради фотографий для родни, и потому что у них так принято. У Чонгука своя семья и свой семейный быт. Он старался. Может, не идеально, но честно. И, наверное, этого было достаточно. Для него — точно. Для Анны — тем более. Потому что каждый год, просыпаясь в этот день, дочь все так же бежала к нему с сияющими глазами, вскакивала в розовом ханбоке на кухонный табурет и, взмахивая руками, командовала: «Аппа, теперь я уклашаю!» Они с Анной начали с риса. Чонгук промывал и закидывал в мультиварку, Анна настаивала, что «надо шепнуть пожелание, тогда он получится волшебным». Вместе резали фрукты. Точнее, резал Чонгук, а Анна пробовала каждый кусочек.
 — Аппа, а яблоко вкуснее с этой столоны! Пахло праздником: жареным маслом, мандариновой кожурой и чуть терпким кунжутом. Было жарко, шумно и даже моментами хаотично. Анна бегала туда-сюда, как маленький тайфун, пока все не закончилось характерным звуком битого стекла. Она задела стакан в тот момент, когда в дверь позвонили. — Не трогай осколки, — строго произнес Чонгук, быстро среагировав, и бросил полотенце на осколки. — Я уберу сам. Анна вздрогнула и, поджав губы, опустила глаза в пол и отбежала в другой угол кухни. Она сжалась, ожидая, что Чонгук будет ругать. — Эй, — сказал мягче, уже почти шепотом, — ничего страшного. Это всего лишь стакан. Главное, чтобы ты не порезалась. Анна, кажется, все еще боялась взглянуть ему в глаза, но кивнула. — Я не хотела... Он сам... — Я знаю, — перебил он. — Я же видел. Не переживай, я не буду тебя ругать. Звонок раздался повторно. — Да иду я, иду, — буркнул он себе под нос и направился к входной двери. В прихожей быстро бросил на себя взгляд в зеркало и прикусил губу. Встречать гостя в домашней одежде выглядело сомнительно, но переодеваться времени не было. Картина: растрепанные волосы, которые он с утра так и не уложил, потому что зачем — праздник же дома. Застиранная белая футболка и... да, конечно, клетчатые штаны на резинке. Прекрасно. Просто идеально для встречи с... Он открыл дверь. И замер. На пороге стоял Тэхен. Чонгук сглотнул. В длинном пальто, слегка припорошенном снегом, с пакетом в одной руке и термосумкой в другой... И с выражением лица, от которого по спине у Чонгука пробежали мурашки. — Ты чего... — начал было он, но не успел. — Не хочешь впустить? — невозмутимо произнес Тэхен. Чонгук моргнул. Потом снова. Он едва не споткнулся, отходя в сторону. Рука машинально потянулась к косяку в надежде опереться, потому что в голове бурей проносился миллион вопросов. — Если ты не против, — Тэхен поставил термос-сумку на тумбу рядом, — я бы хотел сегодня остаться. За столом займу место твоих родителей. Чонгук прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь сообразить, как реагировать и что ответить. Было ли это нормально? Ведь «Солляль» — семейный праздник, а у Тэхена счастливая семья. Вряд ли им было по душе то, что их сын покинул их и ушел к другому… мужчине. — Ты бы хоть предупредил, — хрипло выдохнул он, закрывая за Тэхеном дверь. — Ты бы отказался, — Тэхен невозмутимо повел плечом и разулся. — Специально, да? — Абсолютно. Тэхен снял пальто, оставшись в строгом черном костюме с ослабленным галстуком и расстегнутыми манжетами. Он выглядел чертовски неуместно в скромной квартире Чонгука. — Ты не ответил. — Конечно, оставайся, — выдохнул. Голос все еще оставался немного хриплым, будто горло не справилось с комом внутри. Но кивнул. Потому что, ну… конечно да. Конечно. Да. Чонгук не думал, что Тэхен придет. Вообще. Особенно сегодня. Особенно вот так — без предупреждения, с едой в подарок и взглядом, от которого внутри снова зажгли свет. И пусть удивление едва не сковало его движения, радость стала куда сильнее. Чонгук действительно был рад видеть его. И, судя по всему, Тэхен это чувствовал. Он подошел ближе, почти вплотную — оставалось всего несколько сантиметров. Может, даже меньше. Только воздух между ними, и тот казался электрическим. Тэхен смотрел внимательно, будто считывал малейшее дрожание во взгляде, напряжение в плечах, едва заметное движение губ. Чонгук не отстранился, тоже смотрел. И хотел. Хотел поцеловать. Как же сильно он соскучился. Тэхен чуть наклонил голову, губы почти коснулись… — Аппа! — голос Анны раздался неожиданно. Чонгук вздрогнул, словно его окатили холодной водой, сердце рухнуло вниз, и он резко отшатнулся. — Аппа! — раздалось снова, и на этот раз уже с быстрыми шагами. — Дядя Тэхен?! — ее голос взвился вверх, будто она не поверила глазам. А потом — радостный визг. Анна бросилась к нему, обнимая за талию, но почти сразу замерла, словно что-то вспомнив. Быстро отпрянула и застыла. — Счастливого Нового года! — произнесла она, поняв, что ранее совершила ошибку, и сделала глубокий поклон, как всегда учил Чонгук. И глядя на то, как его дочь в эту минуту старалась быть серьезной и взрослой, пытаясь соответствовать всем правилам, Чонгук понял, что затаил дыхание. Он знал, сколько стараний вложено в этот крошечный поклон, и от этого волна нежности почти с щемящей любовью накрыла с головой. Тэхен на мгновение удивился, но тут же сориентировался, склонившись в ответ: — Спасибо, Анна. Счастливого Нового года. Пусть удача пребудет с тобой в новом году. Ты очень красивая сегодня. Анна расплылась в улыбке, но через секунду снова насторожилась: — А где Ен-и? — Ен остался с моими родителями, — Тэхен опустился на корточки, мягко улыбаясь. — На улице выпало немного снега, и он с ума сходит от радости. Бегает по двору и ловит хлопья. Но он передавал тебе привет. Даже записал видео. — Плавда? — выдохнула Анна. Ее глаза буквально стали размером с блюдца. — Покажи, пожалуйста! Тэхен достал телефон и включил короткое видео. Чонгук заглянул в экран под самый конец записи: Ен сделал несколько поворотов, а после сел, поднял лапу и громко гавкнул. — Он меня узнал! Он мне помахал! — Анна радостно подпрыгнула. — Конечно, и сильно соскучился, — Тэхен улыбнулся. — Сказал, что обязательно приедет в гости. С подарками. Но только если ты будешь себя хорошо вести. Анна театрально закатила глаза. — Я всегда холошо себя веду! Чонгук не удержался и фыркнул, но в следующую секунду снова стал серьезным. Потому что собственное сердце бешено билось в груди, как будто он смотрел на картину, которую всегда мечтал нарисовать, но не знал, с чего начать, и вот кто-то дорисовал за него. Он прочистил горло и, наконец, вмешался: — Пойдемте на кухню. Пельмени за вас лепить никто не станет. Анна тут же схватила Тэхена за руку, увлекая за собой, но перед этим сделала почти формальное приглашение: — Сонсэнним, пожалуйста, сначала вы. Тэхен кивнул и, проходя мимо Чонгука, чуть наклонился и негромко прошептал: — В этой футболке и штанах ты выглядишь… слишком уютно. Не обещаю, что смогу сдержать себя, — и ушел вслед за Анной. Чонгук замер. Внизу живота резко и неожиданно стянуло. Он даже не сразу понял, дышит ли вообще. Сглотнул. На кухне, среди разбросанных мандариновых корок, муки и детских рисунков, еще лежали осколки от стакана. — Анна, не подходи к плите, — напомнил Чонгук, бросив через плечо. — Тут еще стекло, не хватало, чтобы ты порезалась. — Холошо, — отозвалась она послушно уже с другой стороны кухни. — Мы с дядей Тэхеном не мешаем! — На Соллаль принято дарить что-то, что приносит удачу, — произнес вдруг Тэхен. — Особенно тем, кто моложе. — Ты мне что-то плинес? — Анна охнула и хлопнула в ладоши. — Чонгук, ты не против? — спросил для формальности, потому что уже достал из внутреннего кармана темно-коричневую деревянную коробочку. — Будто у меня есть выбор, — буркнул Чонгук, сгребая в тряпку самый крупный осколок. Тэхен не прокомментировал и лишь слабо улыбнулся. Молча наклонился к Анне и передал ей коробочку обеими руками. Анна моментально сделалась серьезной. Немного дрожащими ладонями, но она приняла коробочку, невинно моргая своими большими черными глазами. — Можешь открыть, — проговорил Тэхен, одобрительно кивая, и Анна сдалась. Она уселась прямо на пол на коленки, задрав подол ханбока, и нахмурилась. Маленькие пальцы не сразу справились с замочком: он был плотный, тугой, требовал сноровки. Анна посопела, потянула один край, потом другой — ничего не открывалось. А затем моргнула, посмотрела на Тэхена с сомнением: — Он заколдованный? Тэхен сдержал улыбку и подался чуть ближе: — Нет. Но когда хочешь чего-то добиться, всегда нужно приложить усилия. Даже если это просто открытие шкатулки. Чонгук уловил, как она украдкой посмотрела на него, и чуть кивнул, поощряя и не вмешиваясь, словно дал свое внутреннее «разрешаю». Он поймал себя на том, что почти не дышит, пока она, выдохнув с надутыми щеками, попробовала еще раз. Пальцы скользили, движения были неуверенными, но наконец — с мягким щелчком — замок поддался. — А-а… — только и выдохнула она, когда крышка приоткрылась. Чонгук подошел ближе почти неосознанно. Его взгляд сам скользнул внутрь коробки. На фоне темного бархата лежала брошь — белый тигр с янтарными глазами, эмалью и красной кисточкой. — Он настоящий? — прошептала Анна. Чонгук посмотрел на Тэхена. Тот чуть опустил голову: — Почти. Это Пэкхо. Белый тигр. Он появляется только перед теми, кто по-настоящему храбр. В древности детям дарили тигров как обереги — от болезней, страхов и одиночества. Одиночества. Слово резануло Чонгука по живому. Он почувствовал, как внутри сжалось и заныло. В горле встал ком: не потому, что он не понимал смысл, а потому, что понимал слишком хорошо. Машинально вытер ладонь о штаны, словно пытался стряхнуть с себя наваждение. — Он будет со мной тут, — сказала Анна и прижала брошь к себе. — Никогда не сниму! Тэхен присел рядом с ней на корточки и аккуратно прикрепил брошь к вороту ханбока. — Ну что ты, — он улыбнулся, выпрямляясь. — Всегда не надо. Главное, запомни одну вещь, Анна. Иногда самое трудное — это не быть сильной, а позволить кому-то остаться рядом, когда тебе плохо. Анна моргнула, как будто не сразу поняла. — Чтобы пожалели? — спросила она с детской наивностью. Тэхен лишь усмехнулся: — Нет. Чтобы не прятаться. Даже если ты привыкла справляться сама. — Почему ты не с семьей? — Чонгук вмешался, кинув тряпку в ведро. — Меня прогоняют? — Нет, конечно, — Чонгук даже не спрятал глаза от пристального взгляда Тэхена. — Просто немного неожиданно. — Сократил количество дней, в которых тебя не видел, — пожал плечами. — Так чем я могу помочь, если хозяин этого дома все-таки согласен, чтобы я остался? Чонгук сканировал его взглядом, а после покачал головой. Что происходит в голове Тэхена, не знают, вероятно, даже духи-покровители. День оказался бесконечным. Чонгук не знал, что из событий этого дня запомнит навсегда — пельмени с апельсиновой цедрой, при приготовлении которых Анна упрямо пыталась держаться рецепта «по памяти», или Тэхена, сидящего на корточках с ее зайцем, обсуждающего «какой лапой тигр ест мандарины». Он не ожидал, что все будет настолько... естественно. Анна носилась по дому, как настоящий тайфун. То прибегала в комнату и возвращалась с «магическими листиками для декора», то вытаскивала коробку с флажками и крепила один к холодильнику, второй — к Тэхену на локоть: «чтобы он был почетным гостем». Чонгук сначала пытался контролировать происходящее. А потом... сдался. — У тебя мука на носу, — прошептал Тэхен, склоняясь чуть ближе. — Где? — Чонгук рефлекторно коснулся лица. — Вот здесь, — и невесомо коснулся губ своими, пока Анна убежала в детскую. — Уйди, — сквозь зубы выдохнул, резко отстранившись, но губы все равно дрогнули. Первый день Соллаля выдался насыщенным. Пока тесто не кончилось, пока Анна не пересчитала все бумажные «приглашения для духов предков» — все шесть штук, включая соседа снизу, — пока они не сварили половину лепки, день не замедлялся. Вечер лег на плечи неожиданно. Тэхен сидел, откинувшись на спинку стула, с теплой чашкой чая с корицей. Анна на кухонном диване свернулась клубочком в одеяло и клевала носом, при этом все еще пытаясь объяснить правила игры в Юннори, но фразы обрывались на полуслове. Глаза закрывались прямо в процессе. Чонгук, все это время стоявший в дверном проеме, оперевшись плечом о косяк, не выдержал и вздохнул: — Все, — произнес он твердо, не намереваясь дожидаться, пока дочь уснет. — Анна, пора спать. — Но, я... я только хотела... — Анна приподнялась, но взгляд был мутный, словно глаза не успевали за языком. — Завтра рано вставать, дорогая. Мы должны будем выполнить почтение предкам. — Но я не хочу спать, — возразила и тут же широко зевнула. — Конечно, милая, — Чонгук аккуратно подхватил дочь на руки. — Прости, — обратился к Тэхену, поднимаясь. — Я ненадолго. Уложу и сразу вернусь. Подождешь? — Не спеши, — прищурился. — Я никуда не денусь. — Кто бы сомневался, — Чонгук фыркнул и, развернувшись, понес Анну в комнату. Голова Анны уютно устроилась у него на плече, дыхание было ровным и глубоким — дочь почти мгновенно провалилась в сон, как только оказалась в его руках. Такие моменты всегда заставляли Чонгука замирать. Нежное чувство разлилось по груди: она больше не та кроха, которая когда-то схватила за палец, только появившись на свет, однако все еще его. Все еще может заснуть в его руках. Все еще чувствует себя в безопасности. И, черт возьми, пусть это никогда не кончается. Он осторожно открыл дверь в ее комнату и прошел внутрь, стараясь не задеть край шкафа плечом, и опустил на кровать. Анна поерзала, забираясь под одеяло, инстинктивно потянулась к белому зайцу, который уже ждал рядом. Чонгук подоткнул покрывало под бок, прикрыл плечи, поправил подушку. Задержался ненадолго: просто смотрел, как она дышит. Как рассыпались волосы по подушке. Как дрожат ресницы во сне. Наклонился и, едва касаясь, чтобы не разбудить, оставил невесомый поцелуй на маленьком лбу. Затем подошел к ее туалетному столику, снял брошь-тигра с воротника ханбока и аккуратно положил рядом с резинками и заколками. Какое-то правильное завершение дня. Чонгук вдруг поймал себя на том, что боится выходить из комнаты. Не потому, что там Тэхен, а потому, что это был слишком хороший день. Настолько хороший, что стало страшно, что он вот-вот завершится. Он провел рукой по лицу. В груди тепло и тревожно. Сердце стучало медленно, но с натужным гулом — как будто ему не нравилось то, что уже происходит. Чонгук хотел, чтобы Тэхен остался сегодня с ним. До самого утра. И эта мысль была настолько громкой, что в тишине комнаты зазвенело в ушах. Чонгук выпрямился, взглянул на Анну еще раз перед тем, как покинул комнату, выключив свет, и тихо прикрыл за собой дверь. Все внутри замерло от какого-то напряжения, которое сложно было назвать тревогой — скорее, предвкушением, перемешанным со страхом. На кухне горел только рассеянный желтый свет над столом. Воздух пах теплым рисом, остатками кунжутного масла и чем-то еще — тем, что появляется после долгого дня с любимыми людьми. Как же, черт возьми, он хотел, чтобы Тэхен остался, но имел ли он право просить об этом? Тэхен стоял у окна, листая социальные сети в телефоне. Чонгук остановился на пороге, не произнеся ни слова. Просто стоял молча в дверях кухни с чувством, как будто его выгнали из сна, и он теперь не знал, возвращаться ли обратно или разбудить того, кто в нем был. Он не знал, сколько так простоял, пока Тэхен сам не повернулся. Лицо в полутени, подсвечено телефоном. Свет скользнул по скулам, по линии носа, по глазам. Губы дрогнули в мягкой улыбке. Улыбке, в которой было что-то опасное. Убрал телефон. Поднял ладонь и подозвал к себе. Никакого «ну же» — только «я здесь, если ты хочешь». Чонгук подчинился. Ладонь легла на шею, пальцы легко подняли подбородок — и, прежде чем в воздухе успело повиснуть ожидание, Тэхен склонился ближе, коснувшись губами его губ. Поцелуй получился мягким, почти осторожным. Без спешки и нажима, будто каждая секунда имела значение. Он знал, как это — целовать не ради страсти, а ради тишины между двумя ударами сердца. Чонгук чувствовал, как его прижимают ближе, как крепкая ладонь легла на спину, чуть выше пояса, и медленно гладила по линии позвоночника. Пальцы осторожно поднялись выше, коснулись линии челюсти, скользнули к скуле. Он заглянул в глаза, когда Тэхен отстранился. Чонгук редко просил, еще реже давал понять, что готов принять. Но сейчас… сейчас не хотел прятаться. Где-то глубоко под ребрами, в том месте, где обычно замирает одиночество, дрогнуло сердце. Но в этом взгляде, в его ладонях, в их поцелуе не было ничего, от чего следовало бы защищаться. И впервые за долгое время Чонгук поймал себя на том, что не хочет быть сильным. Не здесь и не сейчас. Не перед этим человеком. Он не хочет молчать. — Останься, — прошептал. — Просто… останься на ночь. Со мной. В груди будто что-то треснуло — не больно, а наоборот, с облегчением. Тепло медленно расползлось изнутри, и показалось, что все в нем до этого было стянуто до предела, а теперь вдруг отпустило. — Я только этого и ждал. Они стояли глядя друг другу в глаза без слов и масок. Без привычных острот, за которыми обычно прятался Чонгук. И это пугало по-настоящему. Страх был не в том, что что-то закончится. А в том, что все может начаться. И тогда уже не получится безболезненно отпустить. Сколько должно пройти времени, чтобы сердце перестало болеть? Чтобы рядом с другим человеком не включался тот самый голос внутри: «Не привыкай»? Потому что сейчас у него было не многоточие, а время. Время, чтобы узнавать друг друга. Шаг за шагом. Правда же?

_ Тэхен _

Тэхен сидел на диване в штанах, выданных Чонгуком, и всматривался в ночной город за окном. В этой небольшой квартире все дышало уютом. Еще с первого визита Тэхен подметил: Чонгук по-настоящему любит свой дом. Разбросанные детские игрушки, резинка на журнальном столике, слегка перекошенные рисунки на стенах — все это не выглядело случайным, все это являлось хрупким миром Чонгука. Который в эту минуту поднимал пар в ванной, гремел шкафчиками и даже не догадывался, как повлиял на другого человека. Взгляд скользнул к подоконнику, где в аккуратной стопке лежали детские книги. Тэхен редко позволял себе чувствовать вот так: без хищной иронии, которой обычно жил. Но сегодня... Этот упрямый, гордый, до беззащитности открытый мальчишка снова его покорил. Не тем, как ловко управлялся на кухне. И не тем, как мягко, но твердо справлялся с капризами своей дочери. А тем, что, несмотря на свои раны — глубокие, порой, наверное, нестерпимые — не разучился быть живым. Ранимым. Настоящим. Этот мальчишка не просто выжил: он умудрился остаться собой. Да, отгородился хрупким щитом, но все же остался собой. Звук воды прекратился. Тэхен поднял взгляд. В идею безусловной любви он не верил — слишком много видел, слишком хорошо понимал цену человеческой привязанности. Но в идею ответственности — да. И, глядя на Чонгука, Тэхен понимал: тот не просил помощи, потому что считал, что не имеет на нее права. А на самом деле — молча кричал. Тэхен видел это в дрожащих руках, в зажатых плечах, в упрямом взгляде, за которым пряталось куда больше, чем просто несогласие. Страх попросить и не получить. Чонгуку не жалость была нужна, а опора. Рука, в которую можно вцепиться, не объясняя почему. Щелчок двери. Чонгук появился в проеме. Влажные волосы прилипли к вискам, халат сбился набок. Он прошел по комнате босыми ногами и тут же отвел взгляд, заметив, что Тэхен следит за каждым его движением. Поправил одеяло, машинально расправил подушки — словно пытался занять руки, прежде чем сказать хоть слово. Скинул халат на диван, оставшись в пижамных штанах. — Если ты уставился, чтобы снова сделать комплимент, — бросил он через плечо, — можешь не утруждаться. — Разве? — Тэхен удивленно поднял бровь. — А мне кажется, ты как раз этого и ждешь. — Тебе многое кажется. Тэхен усмехнулся и, поднявшись, неторопливо подошел к Чонгуку. Навис, сократив расстояние до непростительного. Это было правильное положение вещей — именно такое, в котором упрямство Чонгука сбивалось с ритма. — Мне кажется, — выдохнул он почти в ухо, — ты не выносишь, когда тебя видят. По-настоящему. Когда кто-то догадывается, сколько внутри тебя заплаток. Пауза. — Но еще больше ты ненавидишь, когда этого не замечают. Проходят мимо, даже не пытаясь заглянуть внутрь. Чонгук застыл. — Ты опять лезешь в голову, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Потому что в твоей голове слишком шумно, — Тэхен не повысил голоса, но напряжение между ними стало почти осязаемым. — Даже когда ты молчишь, ты кричишь, Чонгук. Кричишь, что устал. Что хочешь, чтобы кто-то… просто был рядом и не требовал объяснений. — Не обольщайся, — выдавил Чонгук. — Я не тот, кого надо спасать. — Знаю. Ты из тех, кого нужно удержать, пока сам не развалился на части. Чонгук дернулся, но отступать было некуда. — Ты ведь остался, потому что я тебя попросил, — выдохнул. — А теперь ты делаешь вид, что это был твой выбор. — Потому что так и есть. Тэхен выдержал очередную паузу, пересчитал взглядом колечки в ушах. — Ты сам это знаешь, просто не хочешь признать. Так красиво продолжаешь играть в самостоятельность, — коснулся кожи у шеи, пустив мурашки по телу. — А на деле, Чонгук, ты тот, кто до боли хочет, чтобы кто-то рядом хоть раз сказал: «Я подхвачу, расслабься». — Не говори за меня, — резко выдохнул он, развернувшись. — Не тебе решать, что мне нужно. — А кому? — шаг вперед, и Чонгуку пришлось сесть, отступая под его давлением. — Тебе? С твоим «все нормально»? С этими вечными «я сам справлюсь»? — Тэхен склонился ниже. — Или с любимым «я не просил»? Глаза Чонгука расширились, он чуть откинулся назад, пытаясь найти точку опоры. Но уже поздно. Тэхен стоял между его разведенных ног, закрывая в пространстве. — Мне не нужен покровитель, — прошептал он, побледнев. Снова. Опять этот мальчишка все понял неправильно. Снова воспринял близость как давление, заботу — как контроль, а каждое слово — как упрек. Тэхен выдохнул и, не говоря ни слова, провел пальцами по его влажной щеке. Мягко и прощая. Ниже, коснулся губ. Большим пальцем он едва оттянул нижнюю, задержавшись на мгновение, как будто пробовал на вкус упрямство. — Я не нападаю, Чонгук. Я просто не отступаю, — наклонился ниже, заглядывая в черные колодцы. — Ты привык справляться, но это вовсе не означает, что так должно быть всегда. Когда этот мальчишка поймет, что в этом мире можно делать все? Что никто не обязан жить по чужим шаблонам, по их меркам, по их страхам. Что нет правильного или неправильного — есть только удобно или нет. Только хочется — или нет. И если тебе страшно — это не повод отступать. Это повод проверить, от чего именно внутри дрожат колени. — Ты сам себе ставишь рамки, — прошептал он. — В голове, в словах, в том, как решаешь, что позволительно, а что нет. Ты выдумал для себя эти конструкции: «если кто-то остается — он обязан», «если кто-то нужен — значит, навсегда». Но, Чонгук… жизнь не про навсегда. Она про сейчас. Про то, как ты дышишь, как чувствуешь, как хочешь — именно в эту секунду. Палец вновь скользнул по нижней губе, чуть сильнее надавив. Он хотел вцепиться, впиться поцелуем, сорвать с этих губ все, что Чонгук мог отдать: хрип, нужду, желание оказаться слабым хоть несколько секунд. — Ты можешь хотеть, — прошептал Тэхен, не отрываясь взглядом. — И не обещать ничего взамен. Можешь впустить кого-то в ночь — и не думать о том, что будет утром. Можешь быть рядом просто потому, что рядом — хорошо. Даже если это на миг. Даже если это закончится. Он провел взглядом по задумчивому, немного потерянному лицу Чонгука — и вдруг едва заметно улыбнулся. Не насмешливо. Победно. — Удовольствие — это не грех. Это честность. Хочешь — берешь. Не хочешь — не оправдываешься. Ты можешь быть разным. Можешь быть собой, даже если кого-то ранишь. Потому что это не про долг. Это про выбор. Он прижался лбом к его виску, голос стал ниже: — А все остальное — иллюзия. Привязанность, страх потерь, обещания, которые никто не просил. Тебя приучили, что любить — значит быть нужным. Что близость — это навсегда, иначе не считается. А на самом деле между «навсегда» и «никогда» — целая жизнь. Тэхен отстранился совсем немного. Ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Позволить себе просто жить — это не значит быть кому-то должным. Неужели ты не хочешь жить иначе? Так, как хочешь ты. Без этих вечных «а что потом»? Он видел, как у Чонгука дернулись ресницы, как взгляд — пусть едва заметно — дрогнул. В этих глазах искрились сомнения. Мальчишка еще не до конца понял, что ему предлагают, но уже чувствовал, что это — не угроза. Тэхен не дал ему времени на ответ. В одно мгновение впился в губы, будто хотел стереть все слова, которыми Чонгук обычно прикрывался. Никакой нежности, лишь откровенная и прямая жажда. Чонгук дернулся — на вдохе, на инстинкте — но почти сразу сдался. Потому что тело, как всегда, знало больше. Сопротивление — тоже форма притяжения. Это была не борьба за власть. Это была борьба за пространство рядом. — Не отпускай, — выдохнул Чонгук, едва оторвавшись. — Даже если ты попросишь? — Особенно если попрошу. Он чувствовал, как Чонгук под ним начал терять контроль. Пальцы цеплялись за ткань, будто не знали — держать или оттолкнуть. Тэхен знал это состояние. Видел его в других. Но на Чонгуке оно выглядело… чисто. Почти болезненно красиво. Чонгук сидел на краю кровати — вспыхнувший, мокрый, с разбитым дыханием. Щеки горели, губы приоткрыты, грудная клетка судорожно вздымалась, словно он снова и снова нырял под воду. И именно таким Тэхен хотел его видеть. Его пальцы решительно скользнули по бедрам Тэхена. — Анна спит за стенкой, — напомнил Тэхен очевидное. Чонгук вскинул на него затуманенный взгляд. Секунда. Другая. — У нее всегда очень крепкий сон, — хрипло выдохнул и, не давая Тэхену ни шанса на ответ, резко дернул штаны вниз, оставляя Тэхена полностью обнаженным, с пульсирующим возбуждением, которое он и не пытался скрыть. Чонгук провел языком по нижней губе, будто заранее пробуя его на вкус. Взгляд — темнее обычного, голодный, но с искрой упрямства. Сегодня он не собирался подчиняться. — Двигаться не смей, — приказал тихо, не отводя взгляда, и взял глубоко в рот. Губы сомкнулись плотно, язык прошелся снизу вверх, зная, где следует надавить, чтобы вырвать низкий стон. И он вырвался — рваный, немного сдавленный. — Черт, — прошипел Тэхен, запрокидывая голову, но не двинулся, инстинктивно зарывая пальцы во влажные волосы. Но Чонгук отстранился. Губы чуть подрагивали от напряжения, взгляд все еще упрямо смотрел снизу вверх. Он намеренно не давал Тэхену взять власть, держал ритм сам. Проверял границы терпения. — Думаешь, это ты ведешь игру, — пробормотал Тэхен, слегка прищурившись. — Нет, — прошептал Чонгук, высвободив член с пошлым звуком. — Я просто забираю то, что уже мое. Движения стали медленнее, коварнее. Каждый раз, когда Тэхен пытался направить его, Чонгук уходил. Улыбался глазами, облизывался, чуть сжимал у основания, будто дразнил: «Я не твоя игрушка». — Ты решил победить меня в этом? — Тэхен усмехнулся и еле сдержался, чтобы не податься бедрами вперед. — Интересный выбор. Чонгук не ответил. Он не ответил, когда Тэхен усмехнулся. Не ответил, когда тот прищурился, предвкушая, что вот-вот заберет контроль обратно. И даже тогда, когда по его губам скользнуло что-то вроде одобрения — нет, Чонгук лишь посмотрел снизу вверх, не моргая, и вновь обхватил головку языком, будто говорил: подожди. Сейчас — его очередь. Член пульсировал в горячем рту. С каждым вдохом желание растекалось в животе. Но Тэхен не двигался. Он позволил… Позволил Чонгуку делать вид, что именно он сегодня тут главный. Чонгук был не просто хорош — он был невероятен. И Тэхен вдруг понял: он не просто проверяет границы. Он метит территорию. И это было чертовски возбуждающе. Он снова обхватил губами головку, демонстративно медленно посасывая. Сжал сильнее, пока дыхание Тэхена не сбилось, пока не начал терять счет времени. Чонгук пошло издавал влажные звуки. Иногда останавливался, будто просто понаблюдать, как дрожат бедра Тэхена, чтобы после усмехнуться взглядом снизу, облизнуть губу. Дразнил. Тэхен мог бы остановить это в любую секунду. Мог бы вернуть себе контроль одним движением. Но не стал. Потому что Чонгук был невыносимо красив в своей дерзости. Слишком упрям в своей жадности. И было что-то болезненно приятное в том, чтобы просто смотреть, как Чонгук наконец выпустил наружу свою темную, скрытую ранее сторону. Сжимал бедра, как наклонял голову, как замедлялся, чтобы вновь довести до края, но не позволить сорваться. Сквозь прикрытые ресницы Тэхен наблюдал, как Чонгук брал глубже, как губы краснели, пока он медленно двигался головой и брал за щеку, а после пропускал в глотку. — Нравится смотреть? — прошептал он с такой самоуверенностью, что у Тэхена пересохло в горле. И в этом была его самая большая ошибка — позволить поверить, что первенство действительно у него. Усмешка во взгляде Тэхена напрягла Чонгука. Он успел только отстраниться и рвано вдохнуть, прежде чем Тэхен провел пальцами по его волосам, сжав прядь на затылке. — Соси грубее, Чонгук. Если хочешь быть главным, — и беспощадно толкнул на себя, введя член так глубоко, что глаза Чонгука заслезились. Губы туго обхватили член, нос уткнулся в лобок, горло сжалось. Он сдерживал стоны, сжимая бедра, и даже тогда не отводил взгляда. От жара голова шла кругом. Мычание, глухое и сдавленное, вибрацией разошлось по коже, заставив Тэхена стиснуть зубы. Чонгук был совершенством для него. Упрямый, жадный, с характером. При этом готовый сдаться в моменты, когда нужно — и это сводило с ума. Он уловил, чего хочет Тэхен, и подчинился. Медленно, с глубоким горлом, постепенно теряя контроль и ослабляя уздцы, продолжая творить своим языком что-то невероятное. Губы опухшие, блестящие от слюны, пот стекал по виску, волосы сбились на лбу, прилипли к коже. Один только этот вид заставлял член Тэхена вздрагивать в покорном рту снова и снова. Тэхен следил за Чонгуком сверху. Как размыкались его губы, как язык скользил вдоль венки, как послушно раскрылся рот, опуская голову в жесте, словно Чонгук молился на него. Чонгук задыхался им. И Тэхен не сдержался. Руки сжались на его затылке грубо. Тэхен насадил глубже, чувствуя, как с каждым толчком узкое, теплое и податливое горло плотно обхватывает его член. Он двигался сам, не давая Чонгуку выбирать темп, навязывал хищный и безудержный ритм, врываясь каждый раз чуть сильнее и отчаяннее. Так, что подбородок Чонгука упирался в мошонку. — Посмотри, — низкий с хрипотцой голос Тэхена сорвался с губ. — На меня. Давай. Не отводи. И Чонгук посмотрел. Глаза встретились. Взгляд Чонгука — затуманенный, с легким налетом покорности — опьянял сильнее любого вина. У Тэхена по спине пошла дрожь. Чонгук не просил пощады. Не просил остановиться. Он поддался и позволил трахать себя в рот так сильно, как Тэхен был способен. Слюна блестела на подбородке, стекала по шее, оставляя влажные, липкие следы. Щеки красные, мокрые от слез — вызывали у Тэхена странное, тягучее чувство: смесь жалости и власти. Он тихо застонал, ощущая, как все внутри катится к самому краю — горячей, темной лавиной, срывая тормоза. Пальцы вцепились в волосы Чонгука, удерживая и фиксируя на месте. — Ты… — шепнул Тэхен, продолжая двигаться, медленно, с наслаждением, чувствуя, как глотка снова и снова конвульсивно сжимается на каждом толчке. — Даже не представляешь, каким становишься, когда позволяешь другим взять над тобой верх. Он не знал, кто из них сходит с ума сильнее, но знал точно: зрелище перед ним было невыносимо прекрасным. Чонгук, сидящий перед ним, с губами, обхватившими его до основания, с опухшими от натуги губами, с лицом — мокрым и горящим. Его стон был сдавленным, и это было почти болезненно — видеть его таким. Не было ничего, что Тэхен хотел бы сильнее, чем запомнить эту картину навсегда. — Прикоснись к себе, — выдохнул он, потянув за корни волос. Пальцы Чонгука дрогнули — пауза в секунду, — но он повиновался. Его пальцы нащупали край пояса и проскользнули под ткань, высвобождая напряженный член. Тэхен наблюдал не моргая. Его пальцы еще сильнее сжали мокрые волосы, будто хотели впиться глубже и оставить след. — Кончи для меня, — хрипло приказал. — Медленно. Я хочу видеть, как ты доводишь себя сам. Пока я внутри твоего рта. Пока ты мой. Чонгук всхлипнул — больше от перенапряжения, чем от слов, но не остановился. Бедра дернулись навстречу собственной руке, а губы плотнее сжались вокруг члена Тэхена, будто сам жаждал проверить собственные пределы, до полной потери себя. Тэхен сдавленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, подавляя стон, и толкнулся вперед, чувствуя, как горло Чонгука сжимается вокруг него и пульсирует вокруг горячей плоти. Тело Чонгука отозвалось дрожью. Пальцы на собственном члене теряли ритм, но он не останавливался, а глаза налились такой беззащитной, срывающей голову покорностью, что у Тэхена перехватило дыхание. Он видел, как Чонгуку тяжело. Как закатываются глаза и, вероятно, сводит челюсть, но, несмотря на это — продолжал. И Тэхен ждал — ровно до того момента, пока не увидел ту дрожь, с которой Чонгук кончил, выпустив член изо рта и уперевшись лбом в его бедро. Но передышки Чонгук не получил. Тэхен оттянул голову за волосы и вновь вогнал себя глубоко в горло. Дернулся резче — раз, второй — и не предупредил. Просто спустил в горло, рывком вбиваясь, пока не услышал всхлип. Пока не увидел, как челюсть чуть подрагивает, а горло проглатывает все. Без остатка. И именно в этот момент, в этом судорожном глотке, когда Чонгук непроизвольно вздрогнул всем телом, Тэхен понял: насколько сильно это нравится Чонгуку. Он заметил это и раньше — когда сжимал чужие запястья за спиной, сдавливал челюсть, заставляя смотреть в глаза; когда говорил жестко — и вместо страха видел на лице тот самый, пугающе красивый блеск. Но только сейчас он понял до конца: Чонгук не хотел, чтобы его уговаривали или ласкали. Чонгук хотел, чтобы его брали, не оставляя выбора. Тэхен медленно отстранился, наблюдая, как по подбородку стекает капля, а губы остаются приоткрытыми в сбитом дыхании. Щеки пылали, взгляд мутный от слез и удовольствия. Тэхен склонился ближе, прижав лоб к его виску. — Дыши, Чонгук, — прошептал он и мягко провел языком по его губам, стирая остатки своей спермы. — Ты хорошо справился. Позволь мне позаботиться о тебе. Чонгук не ответил. Лишь шумно выдохнул сквозь приоткрытый рот и уткнулся лбом, будто все еще не верил, что все позади. — Ты прекрасен, — тихо, почти с благоговением произнес Тэхен, провел ладонью по влажным волосам, аккуратно убирая пряди с лица. — Даже не представляешь, насколько. Он опустился рядом и обнял. Ладонями гладил по спине, по пояснице, по дрожащим лопаткам. — Полотенце в ванной, — прошептал Чонгук, и Тэхен кивнул. — Сейчас вернусь, — оставил поцелуй на влажных губах и отстранился. Быстро натянул штаны и покинул гостиную, не включая свет. В полутьме босыми шагами пересек коридор, вошел в ванную. Смочил теплой водой полотенце и вернулся обратно. Чонгук лежал, откинувшись на кровать, глаза по-прежнему были прикрыты, дыхание хоть и тяжелое, но уже более ровное. Он видел, как подрагивает грудная клетка, как расслабленно опущены руки, как дрожат ресницы. Чонгук был прекрасен в своей уязвимости. Сначала мягко коснулся полотенцем его ключицы. Потом медленно, с едва заметным нажимом начал вытирать — шею, грудь, скользнул по животу. Где-то вода смешалась со спермой, и ткань полотенца мягко скользнула, убирая следы близости. — Все хорошо? Чонгук не ответил. Краем полотенца Тэхен разгладил складку между бровями. Потом провел по плечу, спустился к предплечью, осторожно коснулся бедра. Он старался двигаться нежно, словно извиняясь за излишнюю грубость. — Ты в порядке? Наконец Чонгук кивнул. — Я одену тебя, ладно? И снова короткий кивок. Из шкафа Тэхен вытащил первое, что попалось под руку: черную футболку и мягкие домашние шорты, пахнущие стиральным порошком и немного самим Чонгуком. Он накинул футболку через голову, помог просунуть руки в рукава, подтянул ткань к телу. Затем — шорты. — Ложись, — тихо произнес, когда все было готово. Чонгук без сопротивления опустился на матрас спиной к нему. Тэхен лег рядом, накрыв их обоих теплым одеялом. Уперся грудью в спину Чонгука, накрыв ладонью его живот, и прижал к себе. Коснулся губами его затылка. Потом — чуть ниже, к шее, рассыпая легкие, почти невесомые поцелуи. Один. Второй. Третий. Он оставлял их, словно ставил зарубки: я здесь был. Я дышал с тобой. Я держал тебя. Щекой коснулся лопатки, уткнулся в горячую кожу, покрытую мурашками, и едва заметно — почти непроизвольно — улыбнулся. — Ты… монстр, — сиплым голосом произнес Чонгук. — Спасибо. — Это не комплимент. Тэхен вновь усмехнулся. — У тебя всегда так? — вдруг выдохнул Чонгук. — Так — это как? — Что ты сначала превращаешь человека в ничто, а потом собираешь обратно. Тебе это нравится? Тэхен подтянул его ближе к себе, положив подбородок на его плечо: — А разве ты не хотел этого? — Я сам уже не знаю, чего я хотел… Тэхен провел пальцами по ребрам Чонгука, будто пытаясь нащупать там тревожно бившееся сердце. — Просто… — Чонгук сглотнул. — Если ты это делаешь с каждым, мне даже не хочется знать, сколько людей остались с дырой внутри после тебя. — Я не делаю это со всеми. Только с тем, в ком уверен, что выдержит. Губы вновь мягко коснулись его шеи. В эту минуту Тэхен хотел подарить всю свою нежность, на которую только был способен. Молчание Чонгука не пугало, но настораживало. Он напряг шею, будто хотел что-то сказать, но передумал. В комнате было так тихо, что слышно, как шуршит одеяло, как бьется сердце, как глотается бессонница. — Не хочу, чтобы ты был таким с кем-то еще, — выдохнул Чонгук, не оборачиваясь. — Даже если он тоже «выдержит». Тэхен замер. Миг. А потом — выдохнул и прижался еще ближе, чтобы между ними не осталось ни намека на сомнения. — Я сейчас здесь, — шепнул. — И никуда не ухожу. Тэхен положил ладонь поверх руки Чонгука на груди и сжал сильнее. — Засыпай, — добавил. — Все уже случилось. Просто спи. Расслабься и отдохни. Он прикрыл глаза, не разжимая объятий. А Чонгук… немного повернулся, уткнулся затылком в его грудь и глубоко выдохнул. Понимал ли он, какую власть сейчас имеет над Тэхеном? Едва ли. Тэхен чувствовал, как напряжение в теле Чонгука медленно уходит, как плечи опускаются, дыхание выравнивается. Сначала — короткими рывками, будто сопротивляясь сну, потом тише и глубже. Мимо окна скользнула тень от фонаря. Где-то вдалеке загудел лифт. Зажатая в его руке ладонь постепенно теряла напряжение, пальцы ослабевали — Чонгук уснул первым. Некоторое время Тэхен лежал и просто слушал, как мерно поднимается грудная клетка. Как редкими движениями двигаются пальцы, будто даже во сне он искал что-то, за что можно зацепиться. Телефон Чонгука, лежащий с другой стороны, мигнул входящим сообщением: Min Yoongi (ex-boss) ≫ малой, с Новым годом. Этот мальчишка мог довести до безумия, и Тэхен не был против падения. С одним единственным «но»: Чонгук не должен влюбиться в него. Никогда.