Этаж 57

В воскресенье семнадцатого марта Чонгук проснулся раньше, чем планировал. Комната была еще темной, только слабый свет с улицы обрамлял края штор, окрашивая ткань в серо-голубой. Вылезать из-под теплого одеяла совсем не тянуло. Несмотря на удивительно мягкую зиму, когда даже северная сторона квартиры не промерзала, и теплую весну, утро все равно встречало прохладой. Он зевнул, потянулся и, собравшись с силами, заставил себя сесть. Босые ноги коснулись холодного пола. Он потер лицо, проводя ладонями по щекам, но вместо привычного сонного зевка в горле застряло что-то другое — глухое и тревожное. Вроде бы ничего особенного — просто день рождения. Просто еще один год. Но каждый раз, когда Анна становилась на год старше, внутри у него будто что-то отрывалось. Словно время уносило важное, и он никак не мог это удержать. Четыре года. Анне уже четыре. Он вспомнил, как на своем самом первом дне рождения она неуверенно ступала по комнате, все еще теряя равновесие, но упрямо делая шаг за шагом в пышном, конечно же, розовом ханбоке, который больше напоминал костюм из сказки, чем одежду для ребенка. Оливия с первого дня окутала ребенка в розовый, и как бы Чонгук не сопротивлялся, Анна в итоге все равно влюбилась во все его оттенки. Чонгук редко в мыслях возвращался к тому дню — Долджаби остался для него странно размытым, с легким налетом грусти. Казалось бы, праздник... Но праздник становится таковым только в том случае, если рядом те, кто безгранично любит. Анна тогда удивила всех, выбрав два предмета: кисть и нитку. «Будет художницей? Или, может, долгую жизнь проживет?» — с волнением произнесла тогда Оливия. Родители же Чонгука только переглянулись без улыбки, не произнеся ни слова. Он до сих пор помнил их взгляд: сухой, будто стеклянный. Словно праздновали не день рождения внучки, а фиксировали еще один акт предательства со стороны своего сына. Мать тогда поправила заколку в своих волосах, но сделала это машинально, не глядя на Анну, а отец вытер руки салфеткой, хотя ничего не ел. Чонгук моргнул. Сегодня — не день воспоминаний. Сегодня — праздник. Он прошел на кухню, не включая верхний свет. Только мягкая подсветка у раковины залила столешницу мягким желтым теплом. Поставил воду на плиту, закинул в бульон водоросли. Миеккук должен получиться насыщенным, мягким, как мама когда-то делала. Только у него теперь свой рецепт — с говядиной, как любит Анна. Рыбу она перестала есть еще в два года, а вот мясо, особенно тонко нарезанное, втягивала шумно, с закрытыми глазами, будто это была главная еда в ее жизни. На столе уже лежала шкатулка, аккуратно завернутая в бело-синюю бумагу с легким перламутром и тиснением в виде облаков. Внутри подарок: музыкальный шар с миниатюрной девочкой в розовом ханбоке, которую он заказал еще зимой. Когда шар включался, фигурка начинала медленно вращаться, а из маленького механизма звучала нежная, почти шепчущая мелодия Arirang. Анна сама когда-то выбрала ее, хотя и не знала всех слов. Услышала однажды в каком-то мультике или на празднике и с тех пор часто напевала, вплетая в мотив свои детские реплики. Сбивалась, конечно, придумывала продолжение, но при этом так это выглядело мило и забавно, что Чонгук считал преступлением проигнорировать это. Как все дети, Анна обожала сюрпризы, особенно утренние и Чонгук хотел, чтобы именно этим утром, едва открыв глаза, она сразу почувствовала: сегодня — ее день. Пока суп неторопливо наполнял кухню паром, впитывая аромат говядины и водорослей, Чонгук вымыл руки и аккуратно переложил клубнику в бэнто — точно в центр, чтобы именно она первой бросилась в глаза Анне. Нарезал хурму в виде цветов: да, корявых, да, не очень похожих, но все же в виде цветов. Крышка коробки с мишкой мягко захлопнулась. Все было почти готово. Чонгук бросил взгляд на часы. Без десяти восемь. Для выходного еще слишком рано. Обычно, если накануне Анна засиживалась с книгами или шуршала под одеялом блокнотом, изображая, что уже спит, утро для нее начиналось гораздо позднее. Чонгук, конечно, все замечал, но в выходные дни позволял ей небольшие вольности и непослушание. Из спальни донеслось легкое шуршание. А потом — глухой звук падения чего-то тяжелого. Судя по всему, опять свалился медведь, который после появления белого зайца теперь всегда лежал где-то в ногах. Чонгук замер на секунду, прислушался, потом вытер руки о сухие салфетки и, ступая почти беззвучно, пошел к детской. Анна лежала на боку, лбом уткнувшись в подушку. Одеяло сползло набок, одна нога выглядывала наружу. Волосы разбросаны по подушке. Она ворочалась, тихо посапывая, и хмурилась, будто спорила сама с собой, не желая окончательно вырываться из объятий сладкого сна. Чонгук присел на край кровати, осторожно наклонился ближе, провел пальцами по спутанным волосам. — Доброе утро, — прошептал он, касаясь губами ее макушки. Анна пробормотала что-то неразборчивое в подушку и попыталась натянуть на себя одеяло, но не нащупала его край. Чонгук невольно усмехнулся. — Ты был в моем сне, — уже чуть яснее проговорила она, поворачиваясь лицом и щурясь на свет. — И что же я делал? — спросил он, поглаживая дочь по щеке. — Ловил облака, — пробормотала она и зевнула. — Облака? — Чонгук улыбнулся уголком губ и чуть наклонился ближе. — И что, поймал хоть одно? — Нет, — с явной досадой выдохнула она. — Они были быстлые. Очень. А потом мы сели кушать суп. В облаке. Оно было как диван, только мягче. А еще ты лазлешил мне взять зайца. Даже если он испачкается. Она потянулась к нему, и только тут он заметил едва уловимые, но читаемые на бледной коже тени под глазами. Опять пол ночи не спала. Чонгук выдохнул и покачал головой. — Снова после отбоя не спала? — Спала, — снова зевнула, прикрывая рот ладонью. — Я понял, — он погладил ее по щеке. — Милая, ты ведь знаешь — если спать мало, то потом можно заболеть. — Но я не болею! И я спала ночью! Чонгук не стал спорить. Не в этот день. Просто посмотрел на нее внимательнее. Кожа чуть бледнее, чем обычно, губы сухие, под носом — тоненькая трещинка, как после слишком сухого воздуха. Нужно включить увлажнитель скорее. — Хорошо. Сегодня я тебя не ругаю, — улыбнулся он. — Но только потому, что у тебя праздник. — Плаздник! — Анна вскинула кулачки вверх ударив Чонгука по подбородку. — А ну скажи «‎р». — Не скажу! — И в кого ты такая вредная? — он улыбнулся и поднялся. — Я милая, — Анна показала язык. — Милая, окей. А теперь давай так: поднимайся, приводи себя в порядок — умойся, почисти зубы. И как только будешь готова — приходи на кухню. — Зачем? — в голосе затаилось любопытство. — Потому что там тебя кое-что ждет, — он приподнял бровь. Анна тут же засияла сильнее, прежняя вялость испарилась за секунду. — Плавда? — Я бы не шутил в такой день, — он наклонился и чмокнул ее в лоб. — Только не спеши. Все вкусное и красивое подождет, а ты сначала в ванную. — Холошо! — почти выкрикнула она, уже отбрасывая одеяло. — Я быстло! Выходя из комнаты, Чонгук на мгновение задержался в проеме и оглянулся через плечо. Анна уже спрыгнула с кровати и искала тапочки, бормоча под нос какие-то инструкции самой себе — что сначала, хвостик или умывальник, и где найти розовую резинку, которая «точно была тут вчера». К обеду подъехали Намджун с Юной с праздничным тортом, подарками, завернутыми в серебристую бумагу. Анна, увидев их, захлопала в ладоши и тут же утащила Субина в комнату показывать игрушки и распаковывать подарки. Чуть позже к ним присоединилась и Оливия. Поцеловала Анну в макушку, прижала ее к себе на пару секунд, а потом привычно оказалась у плиты, рядом с Чонгуком. На короткое мгновение все будто стало прежним — как в те времена, когда они еще были семьей. Были подарки, был смех, был торт. Свечи, чуть покосившись, дрожали от сквозняка, как и дыхание самого Чонгука. Он стоял в полумраке кухни, смотрел на свою дочь, такую яркую, почти взрослую, и чувствовал, как у него внутри что-то разжимается. Анна загадала желание молча, с зажмуренными глазами, и задула все свечи с первого раза, никому не сказав, о чем мечтала. Может, и к лучшему, ведь каждый имеет право на личные секреты. Квартира опустела только к вечеру. Запах клубники и крема еще висел в воздухе, вплетаясь в аромат детских духов и пушистых новых игрушек. Чонгук медленно убирал на кухне, время от времени кидая взгляд на телефон, лежащий экраном вверх. Сообщение, отправленное еще днем, по-прежнему оставалось без ответа. Он не напоминал, не переспрашивал, но каждый раз, проходя мимо, невольно цеплялся взглядом за экран, будто надеясь увидеть всплывающее уведомление на вопрос: Jungkook ≫ Придешь сегодня? Намджун и Юна ушли, оставив родителей Анны вместе в окружении воздушных шаров и мятой бумаги. — Ты кого-то ждешь? — спросила Оливия, не оборачиваясь, но явно наблюдая за ним через отражение в плитке. — Не то чтобы… — Чонгук пожал плечами и заблокировал экран, будто это могло удержать себя от еще одного брошенного взгляда в сторону мобильного. — Оно и видно, — бывшая жена фыркнула. — Чонгук… — М? — Я хотела обсудить одну вещь, — она вытерла руки полотенцем и облокотилась на край кухонной стойки. — Как ты относишься к тому, чтобы в будущем отправить Анну учиться в Сидней? Чонгук выдохнул. Это не стало неожиданностью — он понимал, что разговор о переезде Анны в родную страну Оливии рано или поздно все равно возник бы. — Я думал об этом, — он встал напротив, прислонившись к подоконнику. — Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь. — Да. Но... мои родители не молодеют. Они любят ее. Очень. — Лив, что ранее, что сейчас я придерживаюсь мнения, что лучше заняться их переездом сюда. В Сеул. Это реальнее, чем кажется. — Они не в том возрасте, чтобы переезжать на другой континент, — она потупила взгляд. — Им привычнее жить там, где все знакомо. Где их друзья, соседи, больница... — Да брось, у них прекрасный возраст и отменное здоровье. Неужели твой муж не способен об этом позаботиться? — Давай не впутывать в наши проблемы других? — Только лишь в наши? — Чонгук потер переносицу. — Но мое мнение не изменилось. Я по-прежнему считаю, что переезд Анны — это не решение. Даже если она и отучится там, что дальше? Вернется? А если после выберет другую страну? Допустим, это будет Америка? Учеба в Сиднее станет временным решением, а потом снова годами будем искать варианты всем сблизиться. Оливия жевала внутреннюю часть щеки. — Но за рубежом наша дочь сможет привыкнуть к нестандартным парам, — она поправила прядь волос. — Как ты собираешься рассказать ей о том, что твоя любовь не вписывается в общепринятые рамки общества, в котором она растет? Чонгук замер. Оливия давила на больное. — Всему свое время, — ответил он коротко. — Ты пытаешься сменить фокус обсуждения. Я говорю о том, что если твои родители будут здесь, мы сможем о них позаботиться в старости. Подумай об этом. Рядом с ними будем мы, даже если их внучка в один момент решит покинуть Корею. — Да... — Оливия кивнула, понимая логику. — Но они так переживают. А что, если они тут не приживутся? — Мне кажется, что ты переживаешь сильнее, чем они. Если они будут здесь, с нами, мы сможем быть рядом и помочь им, когда придет время. Сможем сдержать обещание, которое мы, как дети, когда-то дали своим родителям. — Звучит это, конечно, правильно, — Оливия вздохнула. — Просто... Они много раз говорили, что не хотят мешать и боятся оказаться лишними. — Это они так сказали? Лив, они же будут рядом с внучкой и своей дочерью. А это — не то же самое, что быть рядом по видеосвязи. — Понимаю, просто… — А я не понимаю, почему ты это обсуждаешь со мной, а не мужем. — Чонгук. — Они в первую очередь не бабушка и дедушка Анны, а родители его жены. — Чонгук… — Оливия побледнела. Он начал злиться. Безучастие ее второй половины начинало выводить из себя. Какого черта он, Чонгук, переживает о родственниках, на секундочку, бывшей жены? Чонгук, конечно, понимал, что у них с Оливией за спинами совместная история. Что они не чужие, у них все-таки общая дочь, но сколько еще лет ему нужно нести за всех ответственность? Анна — безусловно да и навсегда, но Оливия и ее родители? Ему не сложно. Правда. Чонгук готов сделать все, что сможет. Но порой у него возникало странное чувство, будто он вовсе не бывший муж, а вполне себе настоящий — тот, кто продолжает нести ответственность, решать, заботиться и подставлять плечо. Излить скопившееся негодование ему не позволил звонок в дверь, от чего Оливия заметно вздрогнула. Из спальни Анны раздался выкрик: — Гости?! Еще?! — Все-таки ты кого-то ждал, — Оливия улыбнулась, тотчас меняясь в лице. Чонгук дернулся, будто его поймали с поличным. На секунду замер, не зная, отрицать или признаваться. Но Оливия только махнула рукой, мол, договорим потом, и Чонгук чуть ли не бегом бросился к двери, сталкиваясь в прихожей с дочерью. — Аппа, кто это? — Сейчас узнаем, дорогая. Чонгук открыл дверь, и в следующий миг сердце подскочило куда-то к горлу, а губы сами собой растянулись в улыбке — Тэхен. Он все-таки пришел. С Еном. — Ен! — Анна взвизгнула и уже собиралась броситься в коридор, но Чонгук вовремя подхватил ее за плечи, чтобы она не выбежала босыми ногами на площадку. — Осторожно, принцесса, — усмехнулся Тэхен, чуть крепче перехватывая поводок и входя в квартиру. Ен тянулся к Анне, виляя хвостом и постукивая когтями по ламинату. — Он, может, и не против, но вот твой отец — вполне возможно. А это — тебе, — Тэхен достал из-за спины аккуратную коробку, перевязанную алой лентой. — Мне?! — глаза Анны загорелись, словно гирлянды. — Можно? — Можно, — улыбнулся Чонгук, но, уловив прищур Тэхена, быстро добавил: — Только если внутри ничего не шуршит и не ползает. Иначе открывать лучше у двери. Мало ли. — Какого ты обо мне мнения? — хмыкнул Тэхен, дернул бровью. — Там, между прочим, ничего, что может укусить... сегодня. Чонгук метнул в него взгляд: не провоцируй, который Тэхен, разумеется, проигнорировал. — О, рада вас видеть, — из кухни вышла Оливия кивнув Тэхену. — Может быть чаю? Или чего покрепче? — улыбнулась. — С удовольствием, но я заглянул буквально на минуту, чтобы вручить подарок имениннице. Мне, к сожалению, уже надо бежать. — Так скоро? — Оливия в замешательстве заломила пальцы. — Мы даже не успели… У Чонгука внутри что-то коротко и глухо дернулось. Он знал, что Тэхен если бы пришел, то ненадолго, но не думал, что настолько. — Но я не мог не заехать, — Тэхен склонил голову, делая шаг в сторону Анны. — У вас слишком очаровательная дочь, чтобы проходить мимо. Анна уже сидела на полу и разрывала упаковку с видом археолога, нашедшего саркофаг. — Мы старались, — Оливия хихикнула, бросив взгляд на Чонгука, тот в ответ только закатил глаза, но стратегически промолчал. Пока Анна усердно рвала бумагу, Тэхен склонился к Чонгуку. — Анна мало спала? — спросил он негромко, скользнув взглядом к сидящей на полу девочке, и снова вернулся. — Ты про синяки под глазами? — уточнил Чонгук. — Да. — Я нолмально спала! — вмешалась Анна, вскинув лицо вверх. В голосе прозвучала обида. — Плосто подушка неудобная! — Как скажешь, принцесса, — Тэхен поднял руки, будто сдаваясь. — Хотя ты тоже выглядишь уставшим, — уже тише добавил он, глядя в сторону Чонгука. — Ты чертовски наблюдателен, — проворчал тот, отводя глаза и машинально потирая шею. — Вот кто проснулся еще на заре, — хмыкнула Оливия, проходя мимо с охапкой порванной бумаги, отобранной у дочери. — Сначала тренировался, потом полы мыл. Наверное, нервничал. — В самом деле? Тренировался? — Тэхен приподнял бровь, двусмысленно глядя на Чонгука. — Может, не при ребенке? — Чонгук закатил глаза. — И Оливия преувеличивает. Анна же, не обращая ни малейшего внимания на взрослых, в коридоре с огромным рвением рвала обертку. Пальцы срывали бумагу, кусочки разлетались по полу. И вот распакованная коробка открылась и в ней обнажились два предмета: книга и цилиндрическая стеклянная колба с алой каллой внутри. Девочка с восторгом и удивлением разглядывала подарки. — Ого… — только и смогла выдохнуть Анна. — Это… настоящее? — Более чем, — мягко ответил Тэхен, опускаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — И теперь она твоя. Эта калла никогда не завянет. — Вау… — Анна выдохнула, глядя то на цветок, то на Тэхена. — Она как… как ожившая из книжки. И блестит… — А еще у нее острый характер, — Тэхен усмехнулся, бросив взгляд в сторону Чонгука. — Как у твоего отца. — Я, так-то, все слышу, — Чонгук отлип от косяка и бросил осуждающий взгляд в ответ. — А в чем он не прав? — Оливия хихикнула, подобрав еще кусок бумаги с пола. Анна, не слушая взрослых, осторожно взяла книгу и провела ладонью по обложке. На коже остался след от золотого рисунка. — А это что? — полистала. — Тут английские буквы? — Переводы европейских сказок, — пояснил Тэхен. — Некоторые из них ты уже знаешь, просто в другом пересказе. Но тут есть картинки. Думаю, тебе будет интересно разглядывать иллюстрации, даже если сначала не поймешь весь текст. — Они класивые… — Анна медленно провела пальцем по изображению на первой странице. Волшебная сцена — полуночный лес, фонари среди деревьев, капля света в лапах лисицы. — Рад, что тебе по душе, — Тэхен с искренностью посмотрел на нее. — Надеюсь, ты прочитаешь эту книгу вместе с родителями. — А ты нам ее почитаешь? — вскинулась Анна. Чонгук задохнулся. — Анна, у тебя есть мы. Давай оставим прочтение сказок внутри семьи, — мягко сказал Чонгук, стараясь удержать голос беспристрастным. — Холошо, — она кивнула, совершенно не осознавая какую бурю из эмоций породила в груди Чонгука. Детская невинность поражала. — Это самый стланный и класивый подалок, что мне далили, — она поднялась с пола, прижимая к груди и книгу, и колбу с каллой, и вдруг глубоко, по-взрослому, поклонилась. — Спасибо. Я буду их хланить. Тэхен чуть улыбнулся, кивнул в ответ. — С днем рождения, принцесса. Сияй с каждым днем все ярче. Мне жаль, что я пришел так поздно и буквально на пару минут… но мне правда нужно идти. Он чуть сильнее перехватил поводок. Ен поскуливал, нетерпеливо переступая лапами у входа. — Уже? — Анна поджала губы. Она посмотрела на пса, будто надеялась, что он хоть как-то задержит хозяина. — Но мы не поиглали с Еном. — Прости, принцесса, — Тэхен вновь присел на корточки, глядя ей прямо в глаза. — У меня еще очень много дел. Но в следующий раз… обещаю, у нас будет больше времени. Она замерла, вцепившись пальцами в ткань пижамы, как будто это могло удержать его здесь. Потом робко спросила: — Обещаешь? И вот тут Чонгук едва не выдохнул. Потому что в этом «обещаешь?» звучало столько детской надежды, что Чонгуку стало больно. Тэхен смотрел на нее чуть дольше, чем требовалось. Потом неожиданно для всех кивнул: — Обещаю, — подмигнул. Выпрямился и повернулся к Чонгуку: — Хорошего вечера, Чонгук. Оливия. — Спасибо, что пришел. — Всегда пожалуйста. Когда входная дверь закрылась, и от его запаха — теплого, терпкого, как кофе с кожей — осталась только воспоминание, Чонгук наконец шумно выдохнул. — Ну что, а теперь спать! — воскликнула Оливия, забирая внимание дочери к себе, за что Чонгук ей был невероятно благодарен. — Анна, хватит гипнотизировать цветок. Завтра продолжишь. У нас, между прочим, были договоренности. — Но я только посмотлю еще две калтинки, — запротестовала девочка, прижимая к себе книгу. — Договоренность, Анна, — напомнил Чонгук, но голос его прозвучал мягко. Он все еще стоял у двери, будто не мог сдвинуться с места. Анна надула щеки, но послушно пошла за Оливией, которая перехватила у нее каллу. И перед тем, как скрыться за дверью в комнату, она мельком взглянула на Чонгука. Он прошел на кухню, машинально налил себе воду, сделал глоток — и почувствовал, как пальцы дрожат. Не от холода, а мыслей: Чонгук не понимал, где кончается игра и начинается все остальное. Тэхен был как калла: красив, обжигающе точен и совершенно неуместен в его бытовом пространстве. Он не должен был быть частью этого дома, но раз за разом приходил, оставляя после себя тень присутствия. Он пробрался в его личное пространство через подарки, разговоры, взгляд, а теперь еще и Анну. Чонгук прислонился к косяку и закрыл глаза. Если это война — он уже проиграл. Если это любовь — он ее не переживет. И что из этого страшнее, он не знал. — Чонгук. — М? Оливия, уложив Анну, вырвала Чонгука из мыслей, вернувшись на кухню. — Ты влюбился? Вопрос, поставивший в тупик. — Что? — Ты влюбился в Тэхена, — Оливия перестала спрашивать и констатировала факт. — Я все вижу по твоим глазам. Ты влюбился. Чонгук закусил внутреннюю часть щеки, отвел взгляд, пытаясь выиграть для себя еще пару секунд до ответа. — Оливия, — начал было он, но голос сел, как будто все внутри сопротивлялось. — Это не то… — Ты же знаешь, что я не осужу! — Просто… — он вздохнул. — Я не был готов, ладно? Он пугает меня. — Тем, что нравится? — Тем, что я не могу его выбросить из головы, — произнес еще тише. — Я постоянно думаю о нем. И это бесит. Потому что он сильнее. Он всегда держит все под контролем. А я… Я просто жду каждый раз его сообщений, взглядов или действий… Пауза. — Мой муж влюбился! — Бывший, — поправил. — Да без разницы! — Оливия села рядом. — Мне кажется, — он улыбнулся с горечью. — Я был бы меньше напуган, если бы он просто разбил мне сердце. Тогда хотя бы было бы ясно, что делать. — Но ты ведь правда влюблен, да? Чонгук закрыл глаза. От самого вопроса стало невыносимо. — Ну что ты заладила… Да, — выдохнул он наконец. — Черт возьми, да. Не знаю как. Не знаю когда. Просто в какой-то момент… Он стал очень важен. Оливия замерла, а потом — как будто только сейчас поняла всю серьезность услышанного — приложила ладонь к груди и прошептала: — О мой Бог… Ты влюбился. Правда влюбился. — Не начинай, — буркнул Чонгук, резко поднимаясь из-за стола. Он прошелся по кухне, машинально поправляя полотенце на ручке духовки. — Это прекрасно, Гук, — ее голос был удивительно теплым, без иронии. — Я рада. По-настоящему. Представь, что сказали бы твои родители, если бы узнали, — Оливия хихикнула, а затем снова стала серьезной, вернув на лицо теплую улыбку. — Ты заслуживаешь… чего-то большого. Тепла и заботы. Он тебе дает это? Чонгук остановился. Посмотрел в окно, за которым медленно вечер переходил в ночь, а свет фонаря дробился в каплях дождя на стекле. — Иногда, — глухо ответил. — А иногда будто срывает с меня кожу. — То есть все как в настоящей любви? — улыбнулась Оливия. Чонгук снова усмехнулся, но совсем безрадостно. — Он все равно меня бесит. — Вот и отлично! — Оливия оживилась. — Это даже лучше, потому что, если не бесит, то это не по-настоящему! Чонгук покачал головой, вернувшись к столу и сев рядом. Обе ладони он сложил перед собой, словно в молитве, опуская на них лоб. — Я просто не хотел этого. Не искал, понимаешь? Мне не нужно было. — Может, поэтому и сработало, — мягко отозвалась Оливия. — Иногда самое важное случается, когда мы меньше всего готовы. Или, наоборот, когда мы наконец перестаем делать вид, что не нуждаемся в этом. Зато ты наконец забыл Сыхо! — Мне страшно, Лив. Я правда не знаю, как быть. Все слишком… — И что? — она наклонилась ближе. — Жить вообще страшно. Я слышала, что от нее умирают. — Какая ты милая, — Чонгук фыркнул, выпрямившись. — Чонгук, — Оливия поднялась и присела перед ним. — Ты ведь знаешь, что можешь на меня положиться, да? Ты не один. Чтобы ни случилось, я всегда тебя поддержу, так, как ты однажды поддержал меня. — Прекрати, — он закатил глаза. — Я поговорю с мужем о возможности переезда моих родителей. Ты прав… — она резко сменила тему. Слабая попытка утешить, но она работала. — Лучше, чтобы они были тут, чем Анна там. А со всем остальным и ты, и я справимся. — Говоришь как моя жена, — хмыкнул он. — Бывшая, — она оставила щелбан на его лбу и поднялась. — Пожалуй, я поеду. Уже поздно. — Легкой дороги, Лив. — Спасибо, — она улыбнулась. — Не загоняйся слишком сильно, — бросила напоследок. — Пусть все идет своим чередом. — Да ты философ. — Бываю, — она показала язык и, попрощавшись, покинула его квартиру. Когда за Оливией захлопнулась дверь, Чонгук все еще сидел за столом, постукивая пальцами по столешнице. Он не сразу понял, что улыбается. Неужели все правда наконец хорошо? Оливия говорила так же, как Юна и Намджун, оттого все слова звучали как правда, как что-то, что знали только те, кто видел тебя на дне и остались рядом. Он помнил голоса родителей, доказывающие, что он сам виноват во всем. А теперь… Слушая раз за разом: «Ты не один», невольно начинал верить в это. — Бесит же, — пробормотал в никуда, но все равно улыбался. Чонгук встал, прошелся по квартире, выключая везде свет. Заглянул в комнату Анны: дочь спала и видела десятый сон, крепко обняв белого плюшевого зайца. «Я всегда тебя поддержу». Чонгук поправил одеяло, по привычке погладил по голове и на цыпочках вышел. Пусть все идет своим чередом? Что ж. В самом деле. Что он потеряет? Пусть все идет своим чередом. Он уже влюбился и признался в этом кому-то еще, кроме себя. Разве можно позволить себе теперь двигаться назад?

_ Тэхен _

Сокджин нервно листал бумаги, раскладывая их по папкам. Тэхен чувствовал его нервозность, но молчал, дав время, чтобы его друг и помощник заговорил первым. И он дождался: — Тэхен, — Сокджин выпрямился, пролистав несколько файлов, — ты же замечаешь, как Чонгук на тебя смотрит? — О чем ты? — Только сегодня утром он врезался в стеклянные двери в зале на сорок шестом этаже, заметив тебя. Тэхен развернулся и поднял бровь: — И? Он взрослый человек. — Да, — Сокджин отбросил бумаги на стол. — Именно, Тэхен. Взрослый. А не мальчик, который нуждается в твоих наставлениях. Он не твой проект и тем более он не игрушка. Тэхен наклонил голову к плечу. В груди колыхнулось скучающее любопытство. — Я когда-то утверждал подобное? — Тэхен, разве Юнги не просил не трогать Чонгука? Или ты забыл? — Я скажу больше, я еще и наблюдательный. И заметил, что Юнги не является его покровителем или отцом. Помощник стиснул пальцы, обдумывая, продолжать ли дальнейший диалог, и, судя по его мимике, принял решение не в пользу смены темы. — Ты знаешь, я никогда не строил из себя моралиста. Мы оба давно не дети. И я не Юнги, который защищает тех, кого приблизил к себе. Но, — он выдохнул, — я смотрю на все это, и у меня внутри все скребется. Он начинает меняться, ты же не можешь не замечать этого? — Что плохого в том, чтобы узнавать себя лучше? Чонгук взрослеет не под моим влиянием, а в результате своих принятых решений, — Тэхен пожал плечами. — Или тебе хотелось, чтобы он навсегда остался мальчишкой, который не способен дать и возможности проявиться внутреннему голосу? Возникла пауза. — Ты прекрасно понял, что я имею в виду, — Сокджин нахмурился. — Мне бы хотелось, чтобы ты его не ломал. Тэхен незлобно усмехнулся. Он понимал Сокджина, хотя и не разделял его точку зрения: — Ты считаешь его настолько несознательным, будто он не в силах сказать «нет»? — Я думаю, что он скажет «да» даже тогда, когда не хочет. Просто потому что, что ты умеешь убеждать. — Вот какого ты мнения о нем? — Такого я мнения о тебе, — Сокджин покачал головой. — Тэхен, это не игра. А Чонгук всего лишь человек. Я просто не хочу, чтобы ты переводил его в героя с историей на пару сезонов. — У него есть собственная воля, и если он захочет уйти, я не стану держать. — Это, конечно, радует. Но, Тэхен, разве может уйти человек, которому не позволяют? — Разве он привязан? — Нет. Но я все равно не в восторге от твоих решений. — Это не конкурс симпатий, но твое мнение я услышал. Сокджин кивнул с видом неудовлетворенного человека, который услышал совсем не то, чего ожидал. — У меня просьба, — немного подумав, озвучил. — Пообещай, что не разобьешь его окончательно. — Он не фарфор, чтобы быть хрупким. Сокджин замер на полпути из кабинета и обернулся, нахмурившись: — Тэхен, я же все понимаю, сам не святой, — друг задумался на мгновение, подбирая верные слова. — Сам бы, может, на твоем месте, поступал бы так же. Твоя власть, твои правила. Твое право брать то, в чем тебе не отказывают. Друг устало, но с болью улыбнулся: — Только я вангую… Чонгук не из тех, кого легко отпустить. Когда все закончится, не притворяйся, что удивлен решениями, которые он может предпринять. Я не твой судья и тем более не мне взвешивать все твои и его решения. Но по моим наблюдениям, люди, которых хотели воспитать, потом перерастали тех, кто вкладывал в них силы. — Звучит как угроза. — Скорее наставление. — Я это учту. Пауза. — Есть просьба, которую я тебе поручу, — Тэхен вернулся к своему столу. — Узнай все, что сможешь, о родителях Чонгука. — Зачем тебе? — Интересно посмотреть в лица тех, кто нашел в себе силы отречься от ребенка. Друг покачал головой. — Не знаю, какую игру ты затеял, но не думаю, что Чонгук будет этому рад. — Его это не касается. — Хорошо, — Сокджин немного постоял, словно решал, продолжить упреки или же нет. В итоге только отрицательно мотнул головой и покинул кабинет, прикрыв за собой дверь. Тэхен присел в кресло, откинувшись на его спинку. Как говорил его отец, подчиненные — это всегда уравнение со множеством неизвестных. А бизнес — это шахматная доска, на которой ты играешь сразу за обе стороны. И выигрываешь только тогда, когда умеешь проигрывать правильно. Тэхен же говорил, что бизнес — это прежде всего люди. Ведь именно они решают, как сложится стратегия: пойдет ли она вверх или рассыплется, как карточный домик. И чем дольше он управлял, тем острее чувствовал: кадры — это не просто позиции в оргструктуре. Это поведенческие модели, прогнозируемые и повторяющиеся, поддающиеся управлению. Бизнес — это дипломатия, в которой нельзя говорить правду, но нужно всегда быть честным. Тэхен провел ладонью по столешнице, как будто стирал с нее остатки чужих слов. Он не любил, когда в его систему вбрасывали эмоции. При этом сам же и нарушил это правило с Чонгуком. Медленно поднялся, прошелся по кабинету и остановился у окна, провожая взглядом машины. Тэхен всегда отмечал не действия, а причинно-следственные связи, поведение, логику, которыми руководствовались люди. И чем дольше он руководил, тем яснее понимал: успех — не в инвестициях, не в маркетинге, а в характерах, которыми он управлял. В их реакциях на давление. В их предсказуемости или, наоборот, способности удивить. А как говорили бизнес-консультанты и коучи: люди — это всего лишь типы личностей, легко разделяемые на категории и которыми легко управлять. Но сколько бы категорий ни было, Сокджин выделялся и заключал в себе все. Он исполнителен, при этом никогда не боялся высказать свое мнение, дать реакцию или же вступить в диалог, чтобы после выполнить задачу идеально и нести за нее ответственность. К его советам Тэхен прислушивался всегда, даже когда делал вид, что это не так. И вот сейчас слова помощника осели в его голове. Тэхен не любил сентиментальности — в себе, в людях и тем более в бизнесе. Но в словах Сокджина прозвучала тревога, и это задело. Разве он действительно «играет» с Чонгуком? Нет. Манипулирует — да. Управляет — возможно. Но делает это не ради забавы и не потому, что Чонгук — игрушка. Все куда сложнее и даже болезненнее, чем Сокджин мог бы себе представить. Чонгук не был просто подчиненным. Объектом страсти — да. Но больше он вызывал интерес не только телом, а конфликтом внутри. Тэхен обожал загадки, любил смотреть, как кто-то ломает и расширяет собственные возведенные стены. Да, он видел, как Чонгук смотрит на него. Видел, как замирает в его присутствии, как злится, как сжимает кулаки. И — как возвращается. Даже если через сопротивление. Даже если ломая самого себя. А значит — это был его собственный выбор. Тэхен усмехнулся. Любовь не является гарантией счастья. Но уважение к себе — фундамент. Он не станет «беречь» Чонгука так, как этого хочет Сокджин, потому что не существует защиты без осознания. Есть только выбор. С людьми, подобными Чонгуку, нельзя быть мягким. Нельзя быть «бережным» в любом из смыслов этого слова. Нужно быть честным, иначе это предательство.