Молодость всё простит

Как вычислить концентрацию драмы? Легко. Нужно разделить массу навязчивых мыслей на общий объём намотанных на кулак соплей и сравнить результат с величиной, которая, в зависимости от степени ненависти к себе, варьируется от «терпимо» до «всё запущено». На выходе получить убеждение, что загонялся снихуя, и расстроиться, что за репетициями всего того, что так и не смог сказать по итогу, потратил время впустую. Главное — не забыть дать себе обещание обязательно попытаться в следующий раз. Потому что уверен: следующий раз обязательно настанет. Возможно, даже скорее, чем можно предположить. И отказаться — без вариантов снова. Организованные школой экскурсии в другие города — не то, от чего в принципе хочется отказываться. В Мелрозе невыносимо в последнее время. — Надо клубы какие-нибудь поискать, — на энтузиазме произносит Сукуна. Поступившую информацию закуривает, вылавливая братьев в столовой на большой перемене. — Если и пытаться выбраться из гостиницы, то точно не в клуб, — оспаривает его рвение Чосо. — А куда? — По Миннеаполису погулять, например. — Днём нагуляемся. — А красивее там ночью. Особенно на набережной. — Ты-то откуда знаешь? — Юки рассказывала. Юджи завинчивает крышку на пластиковой бутылке из-под апельсинового сока, купленного в автомате за полтора доллара. Открывает пачку сырного «Читоса», закидывая в рот сразу две чипсины. Большую перемену ждал, как второго пришествия. Надеялся набить желудок рисом с кукурузой и ломтем рыбной котлеты, только Сукуна выдернул. И сейчас рукой тянется к его чипсам. Юджи отодвигает пачку подальше. Так, чтобы до неё никто больше не достал. — Ты чё, блять? Жадничаешь? — негодует Сукуна, зажимая сигарету в губах, чтобы освободить руки. — Пошёл нахуй, это мои чипсы, — пятится назад, надеясь отойти на безопасное расстояние. — С близкими делиться надо, — подходит ближе, хватая парня за локоть. Обездвиживает. — И общаться. Чё притих? — А что говорить? — Предлагать, например, варианты, — выдыхает дым в сторону. — Чтобы мы незабываемо провели грядущие выходные. Едкий запах въедается в ноздри. Не противно. Приятно. Почти как затянуться самому, только, разве что, не даёт в голову. А жаль. Может, если попросить у Сукуны сигарету, думаться лучше начнёт. И Юджи сможет ответить что-то не в духе: — Мой вариант — ночью спать и не искать приключений на жопу. Но не прокатывает. Психологические зависимости отнюдь не сильнее физиологических потребностей. — Хуяк, — рукой-таки в пачку пробирается, — в рассмотрении отказано. — Как жаль, что мне на твой отказ похуй, — потирает пальцы, чтобы избавиться от крошек, — без негатива. Мне косячить нельзя. Больше скорее перед Годжо, чем перед совестью своей родименькой, которая до предела уже изнемождена. Шкала восприятия начинает стремиться к отметке «похуй». С приближением опасности мигает красным. Но покуда ответственность всё ещё слабой хваткой пальцы на шее сцепляет, Юджи действительно пытается остаться человеком, за поступки которого самому же себе стыдно лет через десять не будет. В свете последних событий. — Зануда, — отвечает отстранённо Сукуна, умещая во рту горсть украденных чипсов. Спорить не бросается по той простой причине, что с наступлением ночи в Миннеаполисе Итадори вряд ли на своём стоять продолжит. И так обидно за услышанное становится. С какого такого хера Юджи зануда вообще? Здравый смысл вопит в башке: «С понедельника». — Зато так меня точно никто наркотой не накачает, — пожимает плечами парень. Буднично. Находя этот аргумент крайне убедительным, чтобы после такого до него никто не доебался. С кем разговаривает, вспоминает ровно в тот момент, как Сукуна в недоумении сдвигает брови: — А мы тебя что, накачиваем? — щёлкает зажигалкой возле своего лица: со стряхиванием пепла перестарался. — Вы — нет. — А кто? — Хуй знает. С тусовки Мохито кто-то. Поэтому в пизду со своими авантюрами идите. У сигаретного дыма есть одно свойство — своей плотностью превышать плотность воздуха, растягивающего стенки лёгких. По крайней мере, так думает организм, вызывая срабатывание защитных механизмов. И как тебе начинает драть глотку — не замечаешь сам. Просто потому, что организм имеет склонность отторгать не только поступившие в него яды. Но и информацию. Сукуна закашливается. Полагает — просто давится крошками. Ведь неспособна всплывшая в бездонном океане мыслей фраза привести к катастрофе. «Торжественно клянусь, что замышляю только шалость». «Я обещал Чосо хорошо себя вести». Сукуна её сплёвывает. Окурок выскальзывает из пальцев, освобождая место для новой сигареты. Обратный отсчёт запускается от семи до одного — именно столько затяжек планирует сделать, прежде чем сорваться с цепи обещания не бить ебало друзьям. Но пока Сукуна до фильтра скуривает вторую, шанс оправдаться у Чосо есть. — Какого хуя, братан? — смотрит на него исподлобья. Суд начинает вершить. Однако Чосо этот взгляд мимо себя пропускает. Игнорирует. Даже если чревато чем-то и обстановку накаляет до предела. Плевать. Сукуне тоже, в общем-то, есть за что заехать по роже. — Юджи… — проговаривает так тихо, будто нельзя спрашивать то, что в следующий момент с трудом скатывается с языка: — Ты уверен? — Вряд ли тест на наркотики мог оказаться ложноположительным, — раздражается Юджи. Но не из-за брата, нет. Влияние оказывает сама ситуация. И Сукуну это из себя выводит. На две седьмых. — Куда ты, блять, смотрел? Пихает Чосо в плечо, но дистанцию не сокращает. Завидное самообладание являет, стискивая зубы в ожидании объяснений. Чосо, сбросив боль в суставе, настороженно щурится. Но не боится. Не боится высказать: — А ты? Где ты был? И подобный рывок вперёд в перетягивании каната пыл охлаждает. Практически мгновенно. Потому что в чужом взгляде искрится не злость — беспокойство, страх за здоровье брата и что-то ещё, отблеском намекающее на категорию «последствия». Предосмотр Сукуна видел в новостях Мелроза. Шалость, всё-таки, действительно удалась. И как бы Сукуна этого ни отрицал, он её соучастник. А значит, можно не пытаться помешать сожалению расползаться по организму, который и на подобного рода яды находит способ исцеления. Зачастую — эвакуационный. А сожаление, к слову, покидает желудок не хуже всего того, что до конца не удаётся переварить ни эгоцентризму, ни гордости, ни самоубеждению, что в случившемся с другими людьми Сукуна не виноват. Не виноват ни в чём, что происходит с его близкими. Желание уничтожить любого, кто даже подумает о том, чтобы им навредить, ведь делает братьев Итадори близкими? И почему тогда Сукуна допускает кому-то им вредить? Почему допускает вредить им себе? Потому что эгоцентризм, гордость и самоубеждение, что никто ему в этой жизни не нужен, лишь иногда переваривают проглоченную целиком привязанность. Перестают справляться ровно в тот момент, когда Сукуна позволяет себе ещё одну порцию. А в последнее время он этой привязанностью наедается досыта. И тяжело это отрицать, когда хочется, чтобы Юджи сейчас улыбался, а не кормил безучастно ебучих птиц, слетевшихся на его сраный «Читос». Им вот он не говорит: «Пошли нахуй, это мои чипсы». — Сорян, — отступает Сукуна. Дожидается от Чосо кивка — знака, что конфликт исчерпан. Спрашивает, немного погодя: — Почему ты сразу не сказал? — Что-то бы изменилось? — скептично тянет Юджи в ответ. И вопрос, пожалуй, строить стоит по-другому. Не «что-то», а «что». Чтобы поставить, в первую очередь, перед фактом Сукуну. Ведь что могло бы измениться, сообщи Юджи о положительном тесте на наркотики сразу, парень сам думать уже заебался. Заебался склоняться к одному единственному, крайне обидному, варианту. Вряд ли бы что-то. Сукуна с Чосо так и продолжили бы тащить Юджи с — за — собой. Продолжили бы обещать, что всё будет по-другому, а не как обычно. И парень продолжал бы их слушать, потому что ему с ними, так или иначе, охуенно весело большую часть времени. Ту, которая последствиями обернётся только вот-вот, и пока не обернулась, усугублять дальше ещё можно. Он бы продолжал их слушать, потому что верил бы им. И вина за это, помимо своих, ни на чьих плечах не лежала бы больше. Ведь, если так разобраться, выбор не идти с ними у Юджи есть и был всегда. Но «вряд ли бы что-то» лучше, чем совсем ничего, да? — Я бы больше никогда не стал заставлять тебя делать что-то против твоей воли, — на четвёртой из семи произносит Сукуна. До целой решает не добивать. Не лезет. Кое в чём всё же знает меру. — Сори, пацаны, правда. Мне иногда сносит крышу. Я сожалею, что так получилось. Он злится. Злится аж до побелевших костяшек: с таким напряжением в пальцах не сжимают окурки. Юджи замечает, как чужая кисть дрожит. И снова вычисляет. Концентрацию драмы. В ответе получает совсем иное значение. Ситуация. Просится нисколько его ей не придавать, потому что ненависть в голосе может о чём угодно свидетельствовать. Необязательно о том, что Сукуне на самом деле поебать, и ему попросту приходится говорить то, что от него хотят слышать. Так, не более промелькнувшей мысли. Юджи всегда сначала думает самое плохое. И на свой счёт принимает каждую мелочь. Разумеется, Сукуне не поебать. Он далеко не такой, каким его описывает Сенсей. В последнее время и Юджи не смог бы его описать. Словно поменялось что-то. — Чё, значит, — шмыгает носом Сукуна, — завтра никаких ночных прогулок по Миннеаполису? — Днём же нагуляемся, — подлавливает его Чосо, перекидывая свою руку через плечи Юджи. Исключительно подбадривающий жест. — Как скажете, — поправляет рюкзак. Являет намерение возвращаться в школу, — всё тогда. Объявляю конец общему сбору. Пойду бычки выкину и догоню вас. Но, кажется, врёт. Когда Юджи на него оборачивается, Сукуна уже скрывается за воротами.

***

Чтобы обойти весь Мелроз, много времени не потребуется. Час, быть может, от силы. Медленным шагом. Если следовать по прямой: от школы до таблички с зачёркнутым названием города, рядом с которой ещё миллион указателей и направлений. Всё-таки, через город проходит межштатная автомагистраль. На Мейн-стрит всегда много машин. Когда в неположенных местах перебегаешь через дорогу, об этом забывать не стоит. Если не хочешь оказаться размазанным по асфальту у мини-маркета. Но Сукуну такая участь минует. Отделывается лишь красноречивыми матами высовывающихся в окно водителей грузовиков, которые заглушают другие машины. Плевать. Больше всего на свете Рёмена выёбывает ждать. Зелёный сигнал светофора — не исключение. К чему быть осторожным там, где всегда везёт? Чтобы дойти до чьего-то дома, времени потребуется ещё меньше, чем час. При условии, что знаешь короткую дорогу. И к дому Мохито Сукуна именно такой и идёт. Ослабляет галстук, чтобы расстегнуть верхние пуговицы мятой рубашки — шею сдавливает и жарко. Жарко настолько, что, если прижаться лбом к стеклянной поверхности, по ощущениям можно выплавить в ней дыру. Сам себя разгорячает враждебностью. Мыслями о самом страшном, что не случилось, но могло. И чуть-чуть вину ко всему этому припаивает. Для полноты картины, второстепенным героем которой является — незаменимая фигура, повернувшаяся ко всему действу спиной. Сожалеть о чём-то ведь начинаешь постфактум? Потому что не за что, якобы, чувствовать ответственность до. Но и после — тоже не за что. По крайней мере, Сукуне. Не попытка выгородить себя перед собой же — констатация. Всего предотвратить невозможно, особенно если часть последствий вытекает из внутренностей чужих взаимоотношений. Сукуне об этом хорошо известно. На примере своих. Наравне с ожиданием, Рёмен ненавидит, когда его предупреждения не воспринимают всерьёз. А, подкрепляя свои просьбы обещанием причинить телесные повреждения, парень серьёзен предельно. И кому, как не Мохито, об этом знать. Но разве Сукуна виноват в том, что кто-то накачал Юджи наркотиками? Нет. А если вина на нём не лежит, то зачем тогда он взваливает на себя ответственность? Даже не свою. И не чужую. Чтобы было, чем оправдать свой самосуд. И ответственность эта зачастую — вымышленная. Или воспринятая неправильно. «За близких горой нужно быть, пока сами они — бездействуют». Возможно, Сукуне проще найти себе миллион оправданий, нежели признаться, что меньше всего на свете ему хочется, чтобы Юджи было плохо. Неважно, по каким причинам. Даже если парень сам за себя постоять умеет. А может, как раз поэтому Сукуна за Юджи и вступается: боится, что окажется ему бесполезным, никчёмным… ненужным. И… что тогда? Примерным Рёмен умеет быть. Когда, например, отвлекается на что-то поважнее, чем драконить проезжающего по узкой дорожке, разделяющей жилые дома, водителя. Останавливается, чтобы закурить. И начинает обратный отсчёт. Только на этот раз даёт себе больше затяжек. Мохито — фору. Ведь, пока скуренная до фильтра сигарета не обожгла пальцы, Сукуна будет сдерживаться. Предположительно. Однако, когда Мохито просовывает голову в дверной проём, Сукуна без промедления дёргает на себя всё его тело. Схватив за волосы, спутанные после сна. И считает: «Десять». Валит Мохито на идеально подстриженный газон, подставив свою ногу под его, когда он пятится назад. Сбрасывает рюкзак параллельно, чтобы не мешал. Садится на парня сверху и хоть какие-то слова из него выбивает, когда подставляет нож к его щеке. «Девять». — Я сейчас тебе настоящие шрамы вырежу, — проводит лезвием по контуру татуировок, свободной рукой надавливая Мохито на грудь. С целью ещё больше ограничить его движения. — С-стой… — от страха округляет глаза. Сукуна впервые видит его испуганным, — братан, ты чего?.. — Да так, ничего, просто вдруг резко поножовщину устроить захотелось, а более подходящего кандидата я не нашёл. Фильтр сигареты повторяет следы от зубов — настолько сильно Сукуна стискивает их, гуляя взглядом по перекошенному лицу. Играется, чётко убеждая себя в том, что за грань не зайдёт. Просто пугает. Остриём продавливает щёку, чтобы, чёрт возьми, убедить перестать доставлять проблем Юджи. Не за тем, чтобы вымыть краски из чужих хрусталиков глаз. Кстати, разных: у Мохито гетерохромия. «Восемь». — Я ничего не делал, — щебечет себе под нос, впиваясь в запястье Рёмена двумя руками в надежде отвести нож от своего лица. — Иди пизди. «Семь». — Я даже не собирался, — елозит по траве ногами, — чувак, блять, отъебись. — Да неужели? — слегка расслабляет руку. Чтобы, если Мохито устанет сдавливать запястье, не всадить нож ему в глаз. — И какое тогда веселье я должен был пропустить? — Чосо тебе не сказал? — Как-то не ввёл в курс дела. — Я хотел… хотел… сука, как неловко в этом тебе признаваться… короче, я хотел помириться с Юджи. Меня бесит, что он игнорирует моё существование. Я бы хотел… с ним подружиться… «Шесть». Дым становится тяжелее, горче. Противнее, чем обычно: если приходится курить одну на двоих, Сукуна всегда начинает первым. Вдыхать дым наряду с рефлексами больше не катит. Рёмен предпочитает контролировать процесс, потому вынимает сигарету из губ. Стряхивает пепел. Перестаёт давить на Мохито сверху. — Пока ты не назвал его мать шлюхой, у тебя ещё был шанс… — произносит с пренебрежением. Забавно. Забавно всё сейчас происходящее. — Да кто так не делает? — обводит глазами небо, дёргая плечами. — …и говорить, что его друзья уёбки, тоже. Хотя здесь я, вот, с тобой согласен. — Может, тогда уберешь нож от моего лица? Заставляет усмехнуться. Ситуация походит на абсурд. На сон при температуре под сорок. Остаётся только самому захотеть подружиться с Мегуми и перестать ненавидеть Сенсея. А потом броситься под паровозика Томаса, хуярящего по железной дороге со словами: «Вместе делают всегда очень важные дела, только роль у всех своя». «Пять». Сукуна ненавидел этот ебучий мультик в детстве, да и в поездах укачивает. Вторую половину сигареты вставляет Мохито между губ: пусть ярый противник любого, кроме травы, курева подавится смолами, радиоактивными элементами и мышьяком. А нож… нож Сукуна убирает. Поднимается, подбирая с травы рюкзак. Накидывает его на плечи. Запускает процесс терзания себя мыслями, кто ещё, если не Мохито, мог скрасить вечер Юджи весьма сомнительным образом. Идей немногим больше, чем ноль. Особенно если учесть, что на тусовках у Мохито к употреблению чего-то синтетического обычно никто не прибегает. Потому что, опять-таки, к подобному роду развлечений хозяин относится негативно. Но кто знает, может, он передумал. — Слушай… — приподнимается на локтях Мохито, заставляя Сукуну на секунду остановиться. — Просто интересно. Ты чё за Юджи так постоянно впрягаешься? Влюбился, что ль? — Ну тебе чё, кабину разъебать за такой интерес? Я на пидора похож? — Знаешь, как говорится? Рыбак рыбака. — В жопу долбит? — Видит издалека, Рёмен. — И к чему ты это пизданул сейчас? — Провоцирую тебя. Ничего так не бодрит с утра, как разбитое ебало. Сукуна сплёвывает. Чужую желчь. Чтобы не схавать её, спустив Мохито его дерзость с рук. Обязательный пункт, между прочим: бездействия себе не простит. А раз не позволил очередному яду проникнуть в организм, можно с этого двора уйти с миром. Второй раз подряд. Жаль только, в лёгкие он всё равно попадает. И, вместе с кровью, переносится в мозг. Чтобы чуть позже заебать сознание произнесёнными Мохито словами. Начинающимися с вопроса: «Ты чё так за Юджи постоянно впрягаешься?»