Молодость всё простит

С Годжо не то чтобы классно. Но можно не бояться целовать его так, как всё это время хотелось поцеловать другого. С Годжо не то чтобы как-то особенно приятно. Но вмазывает так, что тело делается набитым поролоном. Как у плюшевой игрушки. С Годжо не то чтобы сносит башню. Но, закончись это прямо сейчас, сердце, кажется, остановится. Ровно в тот момент, когда Сенсей уберёт со спины ладони. С Годжо… всего-навсего удобно. Он безотказный. Какой бы позиции ни придерживался и какие бы качества ни называл в себе исключительными: от самой что ни на есть душной принципиальности до педантичности неизмеримых масштабов. Идеальный во всём. В своих глазах — прежде всего. А когда ты идеален прежде всего в своих глазах, в чужих — ты почти божество. Потому что людям свойственно наделять других людей несуществующими качествами. А после разочаровываться. Но это следующее звено социальной пищевой цепочки. Юджи сейчас где-то в самом её начале. Когда на последствия плевать. На то, какими они будут. А их не будет, уверены оба той самой абстрактной стопроцентностью, в которой погрешность напрочь отсутствует. Даже если бы Юджи сейчас спросил, зачем Годжо это делает. Отвечает согласием. И вместо того, чтобы отвергнуть, толкается глубже языком. Мало бы что изменилось. Вернее сказать, не изменилось бы ничего. Потому что Юджи ответ и так знает. «Потому что ты этого хочешь». Делает Годжо хоть что-то из того, чего хочет сам? Конечно, да, это слишком глупо — верить его словам и считать себя для него исключительным. Хотя, признаться честно, у Годжо отлично получается заставлять Юджи чувствовать себя особенным. Удивительным. Желанным. Имеющим власть над своей жизнью и кем-то, вроде Годжо. Хочешь переспать с — формально — учителем? Пожалуйста. Он сделает для тебя всё, чтобы ты хотя бы на секунду почувствовал этот контроль, которого тебя лишают другие. Нет. Другой. Сказать, что Годжо потакает Юджи, конечно, верно, но не истинно. Где-то, следует предположить, аморально. И Юджи, может, через пару лет на ситуацию по-другому больше никогда и не взглянет; станет надеяться, что с Годжо судьба однажды не сведёт и не подсунет в качестве случайного прохожего на улицах Нью-Йорка. Но главное, пожалуй, кроется в другом. Почему Сенсей соглашается это делать и вместо того, чтобы отвергнуть, стягивает с Юджи футболку. Небольшое предположение. Которое могло бы прозвучать примерно следующим образом: «Потому что тебе так хочется». И всё бы сразу стало на свои места. Ведь так равно не придавать происходящему между ними никакого значения. А что бы было, придай Юджи значение Годжо, думать опасно: страшно узнать, сколько значения Годжо на самом деле придаёт Юджи. Сколько прячет за поцелуями в шею. — Сатору. Срывается само по себе, когда мурашки кости скрести начинают. Губ снова касаются чужие, и сейчас это ощущается по-особенному. Без спешки и жадности. Медленно, аккуратно, но глубоко. Юджи бы ни на одном языке мира — мёртвом, забытом, древнем —не смог бы описать, каким чувством в этот момент взрывается внизу живота возбуждение. И как стремительно сбавляется темп, целой палитрой ярких красок заливая пятна под закрытыми глазами. Они тем ярче, чем дольше Юджи ощущает губы Годжо. Обесцвечиваются, когда он отстраняется. — Могу я?.. Юджи кивает. Приподнимается на предплечья, сопровождая взглядом это быстрое движение ладони вниз от груди к паху, под резинку шорт и трусов. Кончики пальцев у Годжо холодные. Мягкость матраса обводит лопатки, позвонок за позвонком, принимает в свои объятия. Юджи томно выдыхает, запрокинув голову назад. Места, коих Сатору касается губами на шее и ключицах, горят. Не переставали с июля, кажется. Когда точно так же заявился к нему, только под утро. Рассвет едва-едва виднелся на горизонте. — «Займитесь со мной сексом». Прям посреди разговора выпалил, засмотревшись на то, как Годжо на диване ему стелет. Сенсей любезно предложил переночевать у себя: Юджи сто причин нашёл сбежать из дома. Годжо свёл всё к одной, отметив поразительное умение называть вещи какими угодно, но только не своими именами. Примерно столько же доводов «за» Юджи привёл, когда Сатору ответил: — «Я не могу заняться с тобой сексом». Ни разу в своих аргументах не озвучив: «Не хочу». Потому что, если бы он сказал именно это, Юджи ни за что бы не попытался получить своё. Как если бы Годжо настоял, что некоторые мимолётные состояния просто нужно перетерпеть. Особенно такие. Импульсивные. «Импульсивные состояния просто нужно перетерпеть». Юджи часто слышал эту фразу в контексте разговоров о Сукуне. К себе же — Годжо не применял её ни разу. Выставляя всё в таком свете, что он — не более благочестивого деятеля, подставившего шею под поцелуи семнадцатилетнего подростка, потому что тот так захотел. Засунувшего руку ему в трусы, потому что позволили. Зарывается пальцами в едва влажные спутанные пряди: волосы не успели высохнуть после душа. Обращает на себя взгляд тысячи оттенков голубого, — Господи, до чего же у Годжо красивые глаза, — и следом замечает улыбку. Чёрт возьми. Сатору, ведя языком по основанию члена, улыбается. А потом смыкает губы на головке. В ванной снова кран капать начинает. По потолку гуляют тени. Юджи прикрывает глаза. Пальцы, давящие на выпячивающуюся изнутри точку на промежности, согрелись. Когда дрочит сам себе, выискивая простату снаружи, — ощущения совсем другие, не такие яркие. Когда ему так Годжо делает — хочется вывернуться. Впивается в его запястье, ненароком перекручивая фенечку. Думает, что сказать, когда её заметит Сукуна. Главное — успеть вернуть Юко фиолетовые нитки, чтобы врать было убедительнее. Что непричастен. Жаль только, придётся обделить вниманием брата. Когда Годжо заглатывает слишком глубоко, Юджи сжимает его пряди со всей силы. Не рассчитывает. Тянет за них наверх, чтобы не излиться мужчине прямо в горло. Хочется кончить. — У вас слёзы, — звучит почти так же воодушевлённо, как «у вас даже мурашки побежали». — Твой член только что побывал в моей глотке, — тыльной стороной ладони проводит по щеке, — конечно, у меня слёзы. — Вам идёт. — Стесняюсь спросить, что именно. — Вы стесняетесь. Звучит парадоксально, если сделать вид, что не цепляется к словам. Годжо перехватывает взгляд прищуром. Втягивает щеками набухшую головку, чтобы довести дело до конца. В чужом рту натурально мокро. И скользко. Из-за слюней, которые едва с подбородка не капают. Годжо в этот раз неаккуратно сосёт. В первый казался нежнее. Наверное, потому, что не пытался заставить кончить от минета. Но до оргазма всё равно языком доводил. И пальцами: Юджи ещё слишком неопытен, чтобы кончать от члена. Да и нет у них сейчас столько времени. Чтобы, как в июле, неспеша изучать друг друга. Годжо тоже это понимает. Но не отказывает, когда Юджи, спустив мужчине в ладонь, стремится стянуть с него пижамные штаны. Однако для того, чтобы Сатору кончил, приходится перевернуться. И перетерпеть импульсивное желание ощутить его член внутри, когда он начинает тереться между ягодиц. — Приподнимись.

22:14

Вклиниваясь в ряды лавочек, Сукуна убирает телефон в карман: обзор на набережную отснял со всех ракурсов. Хотя, скорее, не из самого что ни на есть искреннего желания записывал Юджи видеосообщения — чтобы видел друг, сердцу дорогой, что пропускает, отсиживаясь в номере под страхом очередного пиздеца, который разверзнутся в любой момент может. В любой момент. Только, пожалуй, не сегодня. Сукуна, разваливаясь на одной из широких деревянных лавок с изогнутой спинкой, удовлетворённо выдыхает. Хорошо здесь, у реки. И… как это слово… …вертится в мозгах, жужжит, но Сукуне никак не удаётся его вспомнить. — Угостишь? — отвлекается на Чосо, вынимающего сигарету из пачки. — У меня кончились. От зажигалки отказывается: своя находится недалеко, в кармане нежно-розового худи, купленного на распродаже за четырнадцать девяносто девять. Поджигает кончик сигареты и затягивается глубоко-глубоко, сквозь пелену дыма, когда выдыхает, считая мерцающие огонёчки, что напоминают светлячков — так свет фонарей в воде отражается. Чосо садится рядом. Одну ногу подтягивает к груди, пяткой цепляясь за край деревяшки. Всё ещё держится за культуру Миннеаполиса, задаваясь вопросом: — Интересно, на набережной тоже есть призраки? Духов воды Сукуна зато в два счёта вспоминает. Как же там это слово?.. — Ага, ундины сидят там в воде, притаились. Сейчас хороводы водить начнут. — Я думал об утопленниках. — С утопленниками. Чосо усмехается. Вряд ли воображает себе эту картину: склад ума у него немного другой. Скорее, вдохновлённый историями гида, придумывает свои, прикидывая, что заставило человека пойти на столь отчаянный шаг, из-за чего дух его отныне не упокоен. Тусуется на набережной среди людей. Сукуне приходят «пальцы вверх». — О, Юджи реакции на кружки ставит, — тут же заходит в сеть с намерением что-нибудь написать, но оставляет эту затею. До тех пор, по крайней мере, пока Юджи не ответит. Если, конечно, ответит хоть что-нибудь. Печатает. Красиво, говорит. И следом спрашивает, как скоро парни вернутся. Сукуна отвечает: «Ближе к часу». Чосо без интереса заглядывает в экран чужого телефона. Зависает на несколько секунд на контакте брата. Хмыкая, отворачивается, придавая моменту некоторой неловкости, хуй пойми откуда берущейся. Да такой, что в ротовой аппарат прокрадываются слова извинений. Сукуна спешит избавиться от них, предварительно слизав сладость фильтра с губ. Сам такие сигареты не курит. У Чосо даже в этом отношении вкус отменный. — Слушай, извини, что я хуйни в музее наговорил, — накручивает на пальцы завязки толстовки. — Да забей. Все привыкли, что ты социопат ебаный. Сукуна едва не давится дымом. — С хуя ли это я социопат? — бычит. Несогласен вдруг. Чосо начинает загибать пальцы: — Тебе плевать на чувства других людей, ты агрессивный, жестокий, импульсивный, у тебя отсутствует эмпатия, ты охуенный манипулятор, иногда бываешь опасен для окружающих. Мне продолжать? По всему перечисленному можно составлять бинго. Сукуна этой мысли усмехается, на самом деле не совсем понимая, что не так. Разве озвученные Чосо качества делают из парня социопата? — А будет что-то, чего я не знаю? — А ты признаешь? — Смотря что. Чосо молчит. Создаёт впечатление простой незавершённости разговора, за которой не последует более ни слова. Остаётся таким же расслабленным. Наслаждающимся видом и прохладным воздухом. Однако продолжает вдруг. После пары неглубоких затяжек подряд. — Ты влюблён в моего брата. Точно. Вспомнил. Умиротворённо. Хорошо здесь, у реки. И умиротворённо. — Вы с Мохито в пидоры меня записать решили? — ждать ответа не заставляет. — Никто тебя никуда не записывает. — А хули вы мне оба такие мерзкие вещи говорите? — Быть влюблённым — мерзко? — А ты чё такие формулировки используешь? — Какие? — Как будто мужику любить мужика — это норма. Сукуна обкусывает кожу с внутренней стороны щеки. Докуривает сигарету до самого последнего сгоревшего табачного листочка, сминая бумагу пальцами. Зубы стискивает до боли в челюсти. — Не заводись хотя бы раз, — проговаривает абсолютно спокойно Чосо. Никакой эмоцией свою просьбу не окрашивая. — Я ведь с тобой нормально разговариваю. — Ага, о параше какой-то, — выбрасывает окурок в мусорку. Достаёт новую сигарету из пачки, лежащей на средней деревяшке. — Рёмен. Ответь на мой вопрос. — Заебись ли влюбляться в мужиков? Нет, братан, не заебись, это залупа какая-то, для больных людей. — Вообще-то я задал тебе другой. Колёсико зажигалки с первого раза прокрутить не получается. Давно пора купить себе нормальную, чтобы щёлкнул раз — и добыл огонь. Но нет же, привык таскать эту херню с прилавков. Принципиальный ведь дохуя: ни разу в жизни не заплатил за зажигалку. Чосо подносит к кончику свою. У него нормальная. С первого раза сигарету поджигает. Запускает мыслительный процесс поиска теперь не просто одного слова. Целого, мать его, развёрнутого ответа, который Чосо от него требует. Любого другого Сукуна послал бы нахуй. На первый раз. Если бы тот начал настаивать — направление оставил бы на чужом лице в виде следов крови своих разбитых костяшек. Но с Чосо всё не так. Он буквально единственный, с кем Рёмен может разговаривать, и один из тех, кому можно доверять. Второй — его брат. Только с Юджи Сукуна предпочитает молчать. Лучше бы было наоборот. Юджи не такой любознательный. — Любовь порождает насилие, — отмахивается Сукуна. Становится не по себе. — Откуда ты это берешь? — щурится, затягиваясь. В интонации не меняется. — Просто знаю. — Никто не станет издеваться над тобой. — Да поебать мне на издёвки. — Тогда в чём дело? Существенный минус разговоров с Чосо — у него всё слишком хуёво с соблюдением чужих границ. Может, и не всегда. И не с теми людьми, чьи границы начинаются и заканчиваются буквально на оболочке из костей и кожи. В такую ещё обычно душа заключена. И любая попытка взаимодействия уже фиксируется на территории этих границ как грубое их нарушение. Однако Чосо всегда знает, когда можно спросить. Обычно перед этим ещё пищу для ума подкидывает, перевариваемую только под ферментами агрессии — в ином виде не усваивается. Если Сукуна, конечно, принимает её хоть на какое-то расстояние к сердцу. Ни в коем случае не близко, нет. За наблюдательность — Чосо никогда не аукается. — «С трудом верится, что тебя так на вписке Джого отпиздили». Не там. Разумеется, нет. Разве Сукуна позволит хоть кому-нибудь оставить на себе ссадины и синяки в таком количестве? Жаль, на всю жизнь не застрахуешь себя от вопросов «в чём дело?». — В моём ебанутом отце, который любил мою мать настолько, что, когда она во время родов померла, чуть ли не с пелёнок меня так хуярит, что я, блять, в ахуе, — будничным тоном удовлетворяет чужой ебаный интерес. Из одолжения. — Пару раз даже пытался присунуть по-пьяни. «Ты так на неё похож. Я так по ней скучаю. Не сопротивляйся. Папа не сделает тебе больно». Тьфу, блять. «Быть влюблённым — это мерзко?» — делает паузу, типа, задумываясь за сигареткой о насущном. — Да иди ты нахуй с такими вопросами вообще. Заебали вы меня за пидора считать. Я не пидор, блять. Ясно? — Рёмен… — Если хоть ещё один вопрос задашь, я тебе язык вырву. Поднимается. Отряхивает штаны, как будто всерьёз мог испачкаться. (Либо же — по умолчанию считает себя грязным). Выбившиеся из кроссовка шнурки прячет под стопу обратно. Расправляет складки худи, дёргая вниз. В порядок себя, блять, приводит. Являет Чосо свою не враждебность. Расположение, по-другому. Какое только способен кому-то оказать. С превышением всех лимитов за одну ничтожную долю секунды. — В пизду эти гулянки, — решает Сукуна за двоих, — погнали за «Баскин Роббинсом» и в номер. Заебал меня этот Миннеаполис. В первый раз тут было веселее. И, накинув на голову капюшон, направляется к выходу. Чосо до самого отеля молчит.