Часть 9
7 июля 2025 г., 13:55
23:31
Одно из свойств интереса — непримиримо гаснуть, если какую-то часть его уже удалось удовлетворить. Когда нечем больше подпитывать: он легко погибает под воздействием выделившего споры здравого смысла, опоясавшего мозг липким мицелием. Как паутиной — чтобы отлавливать запоздало всякие разные мыслишки. Скука и стыд — лекарства. Антибиотики, выделяемые из прорастающих в башке грибов. К самолечению Юджи прибегает, когда Годжо спускает на поясницу. И тянется к парню — обласкать его твердеющий член. Для второго захода. Чувство некоего отвращения — побочка. От чрезмерного потребления токсинов, пущенных по вене дозой груза необдуманного решения. Совсем как в первый раз. Скучно — продолжать. Стыдно — за то, что начал. — Я лучше пойду к себе. Отстраняется. Подтягивается к краю кровати, вместе с тем надевая футболку обратной стороной. Ищет глазами бельё с шортами. Нащупывает их под ногами. Годжо не препятствует. Просто даёт знать: — Ты можешь остаться. Воспользовался. Воспользовались. Юджи пытается прийти к балансу, чтобы не чувствовать себя паршиво. Натягивает улыбку, внушая себе эту необходимость. Лишь бы не думать, что остаться хочется. Но не ради Годжо. Ради себя. Потому что «воспользовался» — перевешивает. А Юджи не нравится перспектива того, что Сенсей будет чувствовать себя использованным. Но думать, как оказалось, надо было раньше. Не откладывать на потом. — Я и так у вас задержался, — теперь на Сенсея даже не смотрит. — Спокойной ночи. Из номера выходит, даже не оглядываясь, не проверяя пространство на наличие свидетелей. Первостепенно — помыться и поменять футболку с впитавшейся спермой. Влажное пятно на ткани — застирать. Успеть до возращения Чосо с Сукуной.Сейчас
Подъём не так чтобы ранний — в девять. На сборы полчаса — умыться, одеться, спуститься вниз и ждать, когда все соберутся у автобуса. Теперь Юджи не понимает, откуда в окружающих его людях столько энтузиазма. Свой походу во вчерашнем утре растерял и сейчас никак не может собраться, чтобы больше пары слов связать. Тяжёлой выдалась ночка. И голова болит. Недостаточно сильно, чтобы что-то с этим сделать, но как же, чёрт возьми, навязчиво, чтобы отвлекаться на неё из раза в раз. Ещё и сигарета не лезет. Мерзость. Выбрасывает её, едва скурив до половины. — Это чё там у Сенсея за хуйня на руке? — спрашивает Сукуна язвительно. Юджи сглатывает застрявшую в горле чужую наблюдательность. — На плетёный браслет похоже, — отвечает Чосо, — как это… что вы с Юко плели… фенечка, да? — Да. Сукуна вдруг меняется в лице. Брови вздрагивают в коротком движении — свидетельствуют о напряжении. Или задумчивости: между ними нет залома. — Странно, обычно он часы за сто миллионов носит, — тут же расслабляется, приподнимая уголки губ. — Папа Кенто тоже всякие браслетики любит носить, — замечает брат. Смотрит на резинку на своём запястье, щёлкая ей по коже. — Я бы сам от такой штуки не отказался. — Чё, Юджи, может, сплетёшь? БАМ! Внутренний водитель на пути к спокойствию теряет управление. Переворачивается несколько раз, побивая все установленные каскадёрами рекорды — вспоминается последний просмотренный в соло фильм, — и повсюду бензин разливается. Плохо потушенная сигарета провоцирует взрыв. Урок на будущее — докуривать до грёбаного фильтра. Чтобы не терять управление как можно дольше. — Я не умею, — отвечает в своей манере. — Разве не браслетики плести тебя вчера подружка учила? — спрашивает Сукуна в своей. Объявление о начале новых торгов доносится со всех уголков черепной коробки. — Да я охуел учиться, — паранойя добавляет балл зрелищности. Что если Рёмен увидел фиолетовые нитки у Юджи в вещах? — Нихера непонятно, как это всё плести. — А зачем вообще понять пытался? Типа. Нахуя? — Надеялся понравиться Юко. Правдоподобно. Да же?.. Юджи бросает на Годжо взгляд. Замечает, что Сенсей тоже на него смотрит. Это ведь, если контролировать, наоборот будет казаться подозрительным — что Юджи игнорирует мужчину всеми способами. Тем более — когда он устремляется навстречу к парням, отпивая кофе из бумажного стаканчика с надписью «Доброе утро». Юджи наверняка знает, что в нём двойной эспрессо с тремя порциями сахара, из кофейного аппарата со скудным выбором на первом этаже. Та ещё отрава. Продолжать сохранять зрительный контакт — вполне естественная реакция. Да же?.. — Вы совсем охренели? — имеет в виду курение в самом не предназначенном для этого месте. Пожалуй, если бы к ним подошла Утахиме, вопрос звучал бы по-другому. — Прошу прощения, — затягивается Сукуна напоследок. Стряхивает машинально пепел. И, выдыхая, топит окурок в стаканчике с надписью «Доброе утро». Шипение распалённого конца при встрече со своим верным другом въедается в уши. Юджи замечает, какими чёткими становятся очертания челюсти Годжо. С какой же силой он стискивает зубы. Чосо высказывает Сукуне за крайне хуёвое поведение. Оставшись с Сенсеем наедине, Юджи виновато мямлит: — Простите его. Но ему не отвечают. Миг молчания нельзя назвать вечностью, каждая секунда ощущается как обычно, в своём темпе: время не замедляется, не ускоряется. Как и пульс. Юджи это по интенсивности пульсации в висках определяет. Всё остаётся неизменным. Пока Годжо, выбрасывая стаканчик в урну, не произносит: — Это всего лишь кофе, — улыбается. Ладонью прижимается к спине Юджи, чуть выше поясницы. Тактильно приглашает пойти к остальным. — На твоём месте я бы больше переживал за Рёмена. — Моё мнение уже не учитывается? — наивно полагает, что раз он не хочет, чтобы у Сукуны были проблемы, то это, как и вечером, всё ещё имеет вес. Ощущение чужой ладони на спине становится ярче. — Нет, — льнёт ближе, — тебе понравилось, как мы провели время? Даже не пытается быть тише. Рёмен мгновенно оборачивается. Юджи просчитывает, всерьёз ли можно услышать, о чём они говорят. — Почему? — игнорирует вопрос, отшагивая в сторону. Отдаляется. — Почему не учитывается? — Потому что не я его проблема, — шаги парня своим касанием сопровождать перестаёт. Отпускает. — Твой ответ? — Понравилось, — цедит сквозь зубы. Подмазывается: — С вами не могло «не».23:47
На подходе к отелю начинает сказываться усталость. Чрезмерные беспокойства заставляют истощаться эмоции, а чувствовать себя пустым — Сукуна ненавидит. Один из плюсов не рассказывать нихуя про себя — поддержание внутреннего ресурса. Стимул хотя бы просто быть, как способный мыслить набор белков, с существованием не имеющий абсолютно ничего общего. Вернее, не связанный с ним никак, кроме цитаты Декарта. Ведь мыслить — не равно существовать. Мыслить — значит, просто осознавать, что либо ты дерьмо, либо всё остальное. Только не жизнь. Жизнь в дерьмовости обвинять бесполезно: она здесь вообще не при чём и единственная, чьи поступки ни на что не влияют. Однако Сукуна настроен оптимистично. Ему по кайфу просто быть время от времени. Как сейчас. Когда тянет сигарету, взятую из чужой пачки, выпуская дым прямо к небу. Звёзд смог, конечно, не коснётся. Не осядет на них смолой, запятнав. Космосу всё равно, что там происходит на одной маленькой планете. Сукуне — всё равно до космоса. Как и до всего недосягаемого. Пара глотков выдохшегося «Спрайта» — ненамеренно взбалтывал бутылку всю дорогу, — кажутся гадкими. Зато смывают с языка табачную горечь. А потом Сукуна снова делает тяжку, выдыхая через нос. Есть что-то такое в том, чтобы выдыхать через нос. Или через рот, втягивая медленно струящийся дым ноздрями. Чосо любит так курить. Превращая акт непредотвратимого самоубийства в эстетическое самоудовлетворение, обычно свидетельствующее о глубокой задумчивости. Неосознанно. Как с тем, чтобы что-то трясти, крутить, наматывать, пока оно у тебя в руках. — Лицо попроще-то сделай, — не выдерживает Сукуна. — Чем тебе не нравится моё лицо? — отзывается друг. Прищуривается. — Выглядишь так, будто въебал говна. — А я и въебал. — Забей. Лёгкий осенний ветер забивается в кроны густо посаженных деревьев. Из окна их номера, к слову, так себе вид. Просто листья и маленькие детальки города, словно части пазла, едва прослеживаемые сквозь них. Для антуража. Сукуна думает, можно ли спуститься с четвёртого этажа по дереву вниз. Или залезть. Удивится ли Юджи, если кто-то снаружи постучит в окно. — Пойдём? — спрашивает Чосо. Находит причину: — А то мороженое растает. — Да мне вообще пох, чё с ним будет, — зло проговаривает. Обошли четыре магазина, чтобы найти этот ебучий, блять, черничный «Баскин Роббинс». — Хоть просто жижа. — Поэтому ты завернул его в футболку? Чтобы оно растаяло быстрей? Сукуна стушёвывается. Старался донести мороженое целым — любым способом. Сторонник того, что если делать добрые дела, можно очистить карму. Или хотя бы вывести злодеяния в ноль: одноразовые ложки ведь тоже не просто так взял. — Для теплоизоляции, — шмыгает носом, гася сигарету об урну. — Люди так иногда делают, когда хотят, чтобы холодное холодным оставалось дольше. — А ещё, чтобы бутылки не звенели, между ними бумажечку можно положить, — отвечает в его манере Чосо. — А в коробку из-под йогурта добавить воды и взболтать, чтобы на стенках не оставалось ничего. Сукуна тяжело вздыхает. Шумно: нос забит. На набережной всё-таки было прохладно. — Я смотрю, дед многому тебя научил, — фыркает. Обведя взглядом здание, вперёд шагает. В окнах свет кое-где только горит. Может, это номера учителей или комнаты для персонала. Сукуна, судя по количеству припаркованных автомобилей, смекает, что в отеле в принципе немного гостей. Никому, нахер, не сдалась эта тема с нечистью, хотя, признаться честно, звук чьих-то шагов в абсолютно пустом коридоре впечатляет. Но ни Сукуна, ни Чосо вида не подают. Юджи в номере не встречает. Шум работающего крана быстро его местоположение выдаёт. Сукуна, бросив вещи на кровать, заходит в ванную. Без предупреждения, без стука. Говоря лишь: — Здарова. И поднимает стульчак. — Ты потерпеть, блять, не можешь? — психует Юджи. — Не рычи, — смотрит на него, енотика полоскуна, застирывающего футболку, с особым презрением. Словно и так всё очевидно. — Раковина занята. — Ты бы не посмел обоссать раковину. — Откуда ты знаешь? Вдруг я уже это сделал. — Господи… мудила, блять. Иди отсюда. Сукуна специально напрягается, чтобы ещё громче быть. Действует Юджи на нервы, в отражении наблюдая проявление сразу нескольких эмоций. Самая яркая из них, конечно, отвращение. — Мы тебе там твоего Робинзона Крузо купили. — «Баскин Роббинс». Рёмен. Сука, в тебя сколько помещается? — Сколько нужно. Стряхнув, заправляет. Сдирает с бёдер Юджи полотенце, чтобы окончательно доконать. Как там Мохито говорил? Шалость. А ещё он говорил…Сейчас
Когда он оборачивается и видит это — окружение начинает рябить, словно отражение в луже, содрогнувшееся от порыва ветра. Годжо. Касается. Юджи. Годжо держит свою руку у него на пояснице и по-ублюдски лыбится, искривляя уголки губ в ухмылке, когда перехватывает полный неприязни взгляд. Сукуной вмиг овладевает необъяснимое рвение перейти ту самую грань, зайти за которую нельзя по вполне объяснимым причинам. Но ни откуда взялось это чувство, ни что это за грань вообще такая непреодолимая — он не знает. Оно ускользает так же быстро, как Юджи освобождается от давления чужой ладони на свою спину, и возвращается едва ощутимыми импульсами. Безуспешной попыткой пережить это снова, на деле оказавшейся лишь столкновением с воспоминаниями о том, как было. Сукуну отпускает. И окружение вокруг снова становится чётким. — …тебе следует извиниться, — откуда-то доносится голос разума. Нет. Чосо. — Что сделать? — переспрашивает Рёмен. — Это ок, по-твоему? — По-моему… по-моему, братик, кто-то нас очень жёстко наёбывает. — А что, тебе легче, что ли, станет, если ты узнаешь правду? — А ты знаешь правду? — Нет, конечно. Мне нахуя лезть туда, куда меня не просят. Ну… справедливо. Лучшее, какое только может быть, качество в человеке, распределяемое между людьми, походу, как лотерее — далеко не у каждого есть. Либо — вовремя не обнаруживается. — Как думаешь, они подкруживаются? — скрещивает руки на груди Сукуна. — Сильно в этом сомневаюсь, — бросив в сторону Годжо и Юджи оценивающий взгляд, выносит свой вердикт. — А я вот сомневаться перестаю всё больше. — Потому что они встречаются на сессиях раз в неделю? — раздражается Чосо. — Потому что я видел кое-какую хуйню у Юджи в телефоне. Там была фотка Сенсея и слово «соскучился». — Какая фотка? — Просто торса. — И ты решил, что это Сенсей? — У чела с фотки и Сенсея — одинаковые царапины. — Господи, Рё. Утешься. Тебе только что сказали, что хотят понравиться Юко. Да хуйня это всё — с понравиться. А у Чосо интонация голоса такая… неприятная. Похожим образом ещё обычно, закатив глаза и цокнув, спрашивают: «И что?» Сукуна его «утешься» так и воспринимает. «И что?» Неужели совсем ничего? — Ну вот чисто гипотетически, — настаивает Сукуна на своём. — Если тебе так интересно, то спроси у Юджи напрямую, — теряет к разговору какой-либо интерес. Сукуну прошибает. В первую очередь, всеобъятным чувством неловкости, рождающимся из вины, которую в себе удалось взрастить тем роковым вечером. И после — тоже, но это неважно уже. Они ведь с Юджи на этот счёт и поругались. И началось всё не с Мохито. С Сукуны. Это Сукуна тогда спросил, влюблён ли Юджи в него. Выпалил на эмоциях, а оказалось — попал в себя. В ответ, если так подумать, не получив ничего внятного. — Да спрашивал уже. Не сходится нихуя. — Собственник. Сукуна вытягивает лицо в разочаровании. Надувает щёки, выдыхая протяжно, надменно, осуждающе. Чосо делает вид, что этого не замечает. Когда Юджи меняет компанию Годжо на компанию парней, в лёгких остаётся только резервный воздух. Рёмен моментально перевоплощается обратно. В говнаря. — Чё, приласкал Сенсею его раненое самолюбие? Юджи в недоумении сдвигает брови. — Как ты можешь быть таким мудилой? — С удовольствием, Юджи. С удовольствием.03:57
Вместе с рассветом наступает конец марафона второсортных ужастиков, которые все смотрели и не раз (на дисках в детстве больше ничего не было). Чосо в отрубе ещё где-то с часа, и всё, по большей части, пропустил. И войну за мороженое. И борьбу за «Твикс». И вылазки на перекур. И разлитую из-за смеха по полу воду. И миллион вздрагиваний из-за приколов отеля. Это сейчас стук и скрежет не кажутся устрашающими. В конце концов, рассвело и стихло, а значит, можно продолжать загоняться, не отвлекаясь ни на что. Кроме тяжелого дыхания Сукуны слева от себя. Юджи рассматривает его, засыпающего, стараясь запечатлеть как можно больше деталей: как подрагивают его ресницы, как грудная клетка то поднимается, то опускается; как размыкаются губы, выпуская воздух; как опускаются плечи. Картина, выжженная в памяти клеймом — Сукуна всегда одинаково засыпает. Юджи не знает, как это объяснить. Зато знает, что на боку Рёмен долго лежать не может. Обязательно переворачивается на спину, одну руку умещая на животе; склоняя голову набок. Это идея Чосо — сдвинуть кровати. Чья идея, чтобы Юджи был посередине — так и не удалось выяснить. Сердце при мысли, что парни могли вернуться в номер раньше, клокочет уже не так, как когда Сукуна по-хозяйски завалился в ванную, решив, что ему так сделать можно. Однако заходится всё равно, овладевая волнами всяких разных чувств, которые разливаются по телу то жаром, то холодом, то рассыпаются дрожью, вздымая волоски. То зудят где-то изнутри, и Юджи приходится сдерживать кашель, чтобы не потревожить ничей покой. Да и кашлять хочется скорее инстинктивно, нежели рефлекторно. Будто это поможет снять напряжение с грудной клетки. Избавит от шума в ушах — последствия подскочившего давления при одной малейшей мысли. Что бы было, вернись парни раньше на двадцать минут? Что бы было, позволь Юджи подрочить себе после того, как его нерастянутую задницу обласкали? Что бы было, останься он с Годжо? Что? Юджи зажмуривается. Так сильно, что перед глазами начинают взрываться янтарь, изумруд и рубины. Под веками собираются разноцветные лужи. Но не переливаются, стремясь стечь по щекам прозрачной массой. Застывают хрусталём на ресницах. Юджи, в общем-то, не сожалеет. А оттого тяга разъебаться неискренна. Из-за Годжо, во всяком случае, ведь иллюзия осознанного выбора, которую ему всё-таки рисуют оба (Юджи своему открытию ухмыляется), позволяет считать, что из-под контроля выходит лишь малая часть вещей. Остальное — воспринимается как само по себе разумеющееся. И ничего такого в том, чтобы спать с мужчиной постарше, уже и нет. Как и быть безответно влюблённым в лучшего друга — обычное дело. И представлять, как вы с этим лучшим другом целуетесь, пока рядом брату что-то снится, — база. Только самоубеждение, походу, тоже в определённые часы вырабатывается. Как мелатонин или типа того. Потому что Юджи сам нихера не понимает, что творит. И какие из принимаемых им решений — его собственные. Когда он садится, растирая лицо до красных следов от пальцев, Сукуна спрашивает: — Ты чё не спишь? Юджи хочется ответить: «Заткнись». Но вместо этого он ложится обратно. Стрелка настенных часов переваливает за пять. — Не спится. А ты? — Да херня всякая в голову лезет. Чосо накинул на подумать. — И что накинул? — Ничего такого, в чём бы я не смог разобраться без тебя. Да и ещё ты мне голову морочишь. Органы Юджи перемалывает в кашу. Словно с огромной высоты упал с чавкающим звуком. — Держи в курсе, — слова проталкивает через ком. Сукуна отвечает усмешкой. Переворачивается на другой бок. И Юджи рискует. Рискует прижаться лбом ему между лопаток. Затаив дыхание и закусив губу. Замирает в ожидании быть отвергнутым. Но Сукуна лишь поглубже вздыхает. Впервые за столько времени подпуская к себе.
