Молодость всё простит

Больше всего Юджи любит май и октябрь. Май — за свежесть в воздухе и зелёные, обновлённые деревья. За солнце, набирающее свои яркость и тепло. За вечера, в которых можно задержаться на подольше, ведь день начинает побеждать ночь в битве за господство. Временно, конечно. Зато соперники они — навечно. Октябрь — за множество оттенков и шуршащие под ногами листья. За вихрь красок в воздухе, мимо домов и машин. За блёклое солнце, в лучах которого уличные собаки и кошки пытаются согреться. За чувство уюта, что забивается в карманы ветровки и капюшон. Юджи подставляет ладонь потокам ветра, позволяя им оглаживать пальцы. Чувствует себя тем самым котом, пытающимся согреться, — наслаждается теплом, почти без остатка отдавшим себя людям за отведённое ему время. Чосо щёлкает зажигалкой. Один раз, второй, третий — показавший голову огонёк тут же гаснет, так и не успев зацепиться за кончик сигареты. Юджи протягивает брату свою, почти полную — успел воспользоваться ей лишь четыре раза. Старается меньше курить, чтобы восстановить дыхалку. С объездной поворачивают в лес, но ступают не на заасфальтированную, а на покрытую листьями дорожку, следуя мимо деревьев и кустов с острыми ветками, торчащими в разные стороны. Юджи цепляется за них пару раз рукавом. Ругается. — Куда мы вообще идём? — едва не шипит, снимаясь с очередной ветки. Только на этот раз застревает рюкзаком. Как, блять, в каких-то текстурах. Как же это у Чосо так аккуратно через них идти получается? — Узнаешь. — Что в Мелрозе осталось такого секретного, что даже дорожку до туда не протоптали? — Не такое уж оно и секретное. Просто не всем терпения хватает до туда идти. — Сто процентов понимания… Брат усмехается. Просит потерпеть. Юджи напоминает об ужине с Рёменом, получая обещание освободиться к шести. В отличие от ответа, почему они идут вдвоём, а не втроём, как это бывает обычно. Однако, задай он Чосо этот вопрос, уверен, обязательно бы что-то конструктивное услышал. Но как будто обстоятельства звучат гораздо красноречивее, и разгадка кроется в простой необходимости побыть наедине друг с другом. Давно они не проводили время вот так. — Долго нам ещё? — интересуется, как думает, уместно. Не надоедая якобы лишний раз. Спуск в овраг прыжком в сугроб листьев — отличный повод. — А ты присмотрись, — хитро щурится Чосо, обгоняя на несколько шагов. Чтобы, повернувшись на брата всем телом, запечатлеть каждую эмоцию на его лице. И Юджи сначала кроны деревьев, на этом, нижнем уровне, простирающихся в значительно меньшем количестве, взглядом обводит со скептицизмом. Вскидывает брови в беззвучном «а куда смотреть-то?», адресуя Чосо напускное замешательство. А потом метрах в ста замечает сетку забора, проржавевшую настолько, что невооружённым глазом в пёстрой палитре красок различить её — нужно очень хорошо постараться. Бежит вперёд, чтобы поскорее увидеть, что за ней. Бетонная площадка, перекрытая шлагбаумом и цепью с замком; склонившие головы фонарные столбы; потрескавшийся асфальт, в щелях которого пророс мох. А в дальнем углу, под нависшими ветвями клёна, машины. — Заброшенная автостоянка! — восторгается Юджи, повиснув на заборе, увенчанном колючей проволокой. — Ну и? Как нам туда попасть? — По фонарю, — простодушно отвечает Чосо, как будто это херня какая-то, а не поворот событий сна при температуре сорок. — Как ты себе это представляешь? — Мне не надо представлять. Мы с Юки так уже делали. Пойдём. Ведёт к самому кривому фонарному столбу, застывшему над территорией автостоянки лампой студии «Pixar». Вполне возможно, что фонарь по ночам оживает и прыгает так же на ком-то. Юджи лишь надеется, что белым днём ничего непредвиденного не произойдёт. И что вся эта конструкция — выдержит. — Он слегка шатается, — оценив прочность столба, выносит вердикт парень. — Мы же его не уроним? — Если полезем по одному — нет. Юджи скидывает с плеч рюкзак. Снимает ветровку, чтобы взбираться было удобнее. Осматривается. Чосо, поступая точно так же вслед за братом, уверяет, что вещи можно оставить здесь — с ними ничего не будет. — А обратно как? — Разберёмся. Справедливо. И стоит полагать: если Чосо уже бывал здесь, то наверняка всё знает. Глубокий вдох. Юджи, подпрыгнув, взбирается вверх, цепляется за первую скобу. Быстро переставляет руки, оказываясь на второй. Столб предательски подаётся вперёд, но выдерживает. Третьим рывком — оказывается на одном уровне с забором. — Проволока, кстати, провисла. Заебись. Хватается за верхнюю кромку забора. Слегка подтянувшись на столбе, отклоняет эту колючую мразь ботинком. Вуаля — и через пару мгновений оказывается по ту сторону. Чосо делает ровно то же самое. — Как же тут охуенно! Юджи по-хозяйски стремится к центру площадки, пару раз оборачиваясь на брата, чтобы убедиться, что он идёт за ним. Взгляд цепляется за двух одиноких красоток, припаркованных (больше похоже, брошенных) у противоположной стороны забора. Краска нежно-голубой облупилась до того сильно, что соблазняет подойти её поколупать, развеяв частички металлической кожи над укрытым листьями асфальтом. А в багажнике тёмно-зелёного пикапа Юджи замечает старую верёвку, разводной ключ и пару пластиковых ящиков. Хозяин, походу, ушёл за хлебом. — Как они могли не вернуться за своими машинами? — задаётся философским вопросом, воображая себя героем какого-нибудь постапокалипсиса с рейтингом пять-и-три. — Может, не так уж они владельцам и нужны были, — предполагает Чосо. — Как думаешь, дед бы такие воскресил? — Конечно. — По-любому. А за постом охраны — ну прямо-таки стальной конь стоит. Школьный автобус. Весь потускневший, погрустневший. Похож на пенсионера с солидной выслугой лет. С приоткрытой передней дверью, до конца не закрывающейся, похоже, теперь никогда. Одно из стёкол — покрылось паутиной трещин, но не осыпалось. — Жесть! Вау! Давай зайдём туда? Чосо помогает открыть дверь полностью. Юджи осторожно заглядывает внутрь. Сиденья стоят рядами. Некоторые с потёртостями, но почти все живые. Салон пахнет пылью. В проходе комом валяется кофейного цвета плюшевый плед, и это заставляет задуматься о чём-то таком щекотливом… Неужели здесь кто-то всё-таки живёт? — Чосо. — Забей. Это мы с Юки здесь оставили. Брат проходит в салон. Поднимает плед, бережно складывая его в несколько раз и вешая на одно из сидений. Как бы давая понять, что он тут висеть и должен. — Он разве не запылится? — Он здесь как раз для того, чтобы его подстилать на пыльное. Ну, или чтобы мягче было, если это, например, капот. — Вы с него не соскальзываете? — Если придерживать руками, то нет. Кажется, Юджи понимает, с какой конкретно целью этот плед висит здесь. Смущается. Спешит покинуть место чужого уединения. Слева стоят ещё машины. Юджи присаживается на капот одной из них, предварительно смахнув покрывало из листьев. Внимательно осматривает всё вокруг. Чосо устраивается рядом. Из кармана штанов достаёт пачку сигарет. И на этот раз Юджи просит угостить его одной. — Очень классное место, — подкуривает сначала брату, потом себе, — как вы его нашли? — Юки нашла, — затягивается как можно глубже, откидываясь назад на предплечье. Дым выдыхает, не вынимая сигарету из губ. — Здесь о нас никто не говорит. — Не думал, что вас это волнует. — Немного. Юджи неловко трёт шею. Ёжится. Без ветровки всё-таки прохладно. — Ты можешь прийти сюда с Рёменом, если захочешь, — отчего-то предлагает брат, и от этого уколовшего внутренности чувства по телу разбегается ещё больше мурашек. — А ты? — поддаётся растерянности парень. — Втроём тут делать нечего. А вот вдвоём… — задумывается на мгновение. Юджи знает имя причины его молчания. — Серьёзно. Можете делать тут, что захотите. Даже разнести всё ко всем чертям. На губах появляется усмешка. — Это же ваше с Юки место. — Просто оставьте ей пару машин. Она с ними разберётся. Нет. Не в ту сторону Чосо ведёт. Юджи конкретизирует: — Говоришь так, будто если я сюда приведу Рё, это будет свидание. — Смотря как к этому относишься ты. — А как я должен к этому относиться? — Тебе не надо помогать с осознанием своих чувств. Ты и так знаешь, что чувствуешь. — И что же я чувствую? — Я не могу этого знать, Юджи. Просто надеюсь, что ты в порядке, и что мне это только кажется, — поднимает на брата взгляд, — что ты в полной пизде. Жар пульсирующей волной отправляет своих отпрысков к конечностям. Взрыв волнения стискивает голову дробилкой. Что-то похожее ещё в фильме «Пила» было. «Маска смерти» на голове полицейского с шипами внутри. Только от ответа — жизнь Юджи ни коим образом не зависит. Откуда тогда ощущение, что да? — А если тебе не кажется? — смотрит, как ветер гонит листья с площадки прочь. — Я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Юджи думает, что такие разговоры одной сигаретой не ограничиваются. Обещание себе же курить меньше — предавать нельзя. С тем, что осталось, не хватит даже на одно признание. А значит, лучше вообще в это не ввязываться. По крайней мере, до более подходящего момента. — Я в порядке. Спасибо.

***

Вертеть бутылку вина в руках можно до бесконечности. Чем, собственно, Юджи и занимается, стоя на крыльце дома Сукуны. Никак не хватает смелости нажать на звонок или постучать в дверь три раза — золотой стандарт, придуманный… да хер пойми кем. Трудно сказать, что оптимальное количество постукиваний в принципе кто-то изучал, сидя над исписанным формулами листком. Просто для самого себя Юджи определяет, что одно — мало, два — как на покойника, три — даже звучит заебись, четыре — слишком навязчиво. «Чем больше, тем лучше» — в действительности применимо только к одному роду деятельности. Оттягиванию момента, которое предела достигнет через три минуты — когда время на часах покажет семь. Отчего-то кажется, что отец Сукуны ждёт гостей ни минутой раньше, ни минутой позже. Юджи сам не знает, почему так решил. Быть может, из-за идеально постриженного газона, где каждая травинка, предположительно, имеет одинаковую длину вплоть до миллиметра. Или серых стен, в свете уличного фонаря кажущихся неприметными. Чёрная черепица крыши — сливается с небом. В принципе, от других домов Мелроза отличается мало чем. Просто, что ли, что есть в этом что-то особенное — хочется верить. Или насторожиться. Рёмен всю неделю искал для Юджи причины не приходить. Сегодня сказал, что отец умер. А потом признался, что пошутил. Со скорбью в голосе добавив: «К сожалению». Пора. В экстремальных ситуациях и на риск решиться легче. Нахер постукивания — звонок прожать легче. Так убежать, загазлайтив хозяев, что им показалось и никто на самом деле не отбивал костяшки о дверь, не получится. Что может пойти не так, в конце концов? Это же просто ужин в скромном кругу чужой семьи… Дверь открывает не Рёмен. — А, Юджи, — улыбается его отец, — добрый вечер. Проходи. Ты как раз вовремя. — Спасибо, — неловко ступает на порог. Протягивает мужчине вино, — это вам от дедушки. Господин Сукуна крутит в руках бутылку «Кьянти». Одобрительно усмехается, задерживаясь в прихожей, чтобы сказать: — Передай Васуке, что у него отменный вкус. — Обязательно. Юджи снимает кроссовки, аккуратно располагая их на коврике рядом с натёртыми до блеска чёрными туфлями — неотъемлемой частью полицейской формы. Выпрямляется, окидывая дом украдкой: — А где Рёмен? — Сейчас спустится. Руки можно помыть в ванной. Вторая дверь справа наверху. А дорога до неё — мимо висящих на стенах чёрно-белых фотографий со службы, соревнований по стрельбе, охоты. Каких-то кубков, грамот, благодарственных писем — и ничего, что принадлежало бы Рёмену, а не его отцу. Или им обоим: совместного — ничего тоже. Может, у полицейских так заведено. В семье Итадори зато — всё напоказ. Места живого нет на стенах — все увешаны фотографиями Чосо, Юджи и дедушки. И процентов семьдесят из них — совместные. На зеркале в ванной — ни единого развода. Мыло, кажется, только сегодня достали из новой упаковки. Юджи включает холодную воду, подставляя руки под струю. Держит их так, пока кожа не покраснеет. Зачем-то тянет время. В отражении смотря на себя словно не своими глазами. Белоснежное полотенце вкусно пахнет кондиционером. — Здорово, — опираясь о косяк двери в ванную, произносит Рёмен. Чёрная майка в обтяг подчёркивает пожелтевшие синяки. Вытянутые, будто въевшиеся под кожу следы от пальцев. Смазанные. И чёткие, ровные, идеальные, как всё в этом чёртовом доме — как от удара чем-то, не просто кулаками. — Ты будешь… в этом? — выгибает бровь парень, вешая полотенце на крючок. — А что не так? — А если отец увидит? — Переживёт. Мой дом — мои правила. Чужие губы растягиваются в злой ухмылке. Юджи переводит взгляд на свои ладони. Прокручивает сначала одно кольцо вверх-вниз, затем другое. Подушечкой большого пальца оглаживает небольшой порез — память о заборе, через который перелезали с Чосо с автостоянки. Насколько уместно прямо сейчас пригласить туда Рёмена? Неуместно вообще. Но Юджи надеется разрядить обстановку: — Слушай, я знаю, куда мы можем сходить, — начинает издалека. От волнения морщится. — Прикольно, — проговаривается в ответ без энтузиазма. На автомате. Как в быстром наборе при общении с роботом. Соедините, пожалуйста, с оператором. — Чё прикольного? — уточняет Юджи. Развлекается так. — Ты про что вообще? — Забей. Кухня выглядит светлее всех остальных комнат. Белый свет, белые стены, блестящие, словно отполированные, светло-деревянные шкафы. Белая посуда — три тарелки одинакового размера расставлены на белых салфетках, расстеленных поверх стеклянного стола. Напидоренного до блеска точно так же, как зеркало в ванной. Юджи ловит себя на мысли, что у господина Сукуны, возможно, ОКР. Но быстро прогоняет её из головы, отвлекаясь на ту, как же вкусно сейчас будет: стейк первому на тарелку выкладывают ему. — Поприличнее не мог одеться? — шепчет мужчина сыну, держа раскалённую сковороду прямо у него над плечом. Наверняка кожей ощущается её жар. — Прости, папочка, — тянется за салатом, едва не обжигаясь. Становится некомфортно. — Юджи, ты пьёшь? — закончив с мясом, вдруг обращается к гостю. Открывает подаренную бутылку вина. Пробка выходит с сухим щелчком. — Если только, бокал шампанского по праздникам, — в неловкости трёт висок. Надеется, что прокатит. Не соизмеряет, с кем разговаривает. — Сколько праздников разом вы отмечали у Морти Хилтона? — усмехается мужчина. Наполняет вином три бокала. Юджи сглатывает чисто инстинктивно. Во рту вдруг делается сухо. Сколько ещё человек припомнит ему его поведение у Мохито? Неужели за прошедший месяц никто не смог объебаться масштабнее? Рёмен стискивает зубы. — В участке работы, что ли, нет, раз ты подростков сталкеришь? — О, я всего лишь спросил, не пьёт ли твой друг, — расставляет по столу бокалы. Ладонью сдавливает плечо сыну, руку опуская не сразу. — Не заводись. Юджи, без обид. — Всё в порядке, — поникает со стыда парень. Даже перед дедушкой так ужасно себя не чувствовал. — Давайте выпьем. Вино отлично разыгрывает аппетит. За моего чудесного сына. — За вашего чудесного сына, — поддерживает Итадори, опустошая бокал на две трети. В горле от алкоголя жжёт. Глаза господина Сукуны поблёскивают. Он отпивает гораздо меньше, чем парень. Смакует. — Потрясающее вино, — салфетку прижимает к уголку губ. Берёт в руки нож с вилкой. — Ну что, Юджи. Расскажи о себе. Рёмен ставит на стол пустой бокал. Рывком втягивает воздух носом. Это уже начинает, блять, напрягать. Но Юджи не выдаёт волнения, если неестественное спокойствие вообще можно назвать самоконтролем. — Разве вы не говорили, что Рё вам много обо мне рассказывал? — ножом случайно скользит по тарелке. От этого звука аж передёргивает. Господин Сукуна щурится. На долю секунды сдвигает брови вместе, едва заметно. Можно подумать, что показалось. — Верно, — мягко-мягко улыбается, — как думаешь, возьмёшь в этом году золото? — Не знаю… В Блумингтон бы попасть. Я никак не могу вернуть форму. — Уверен, дело времени. Мама приедет тебя поддержать? — Я не говорил ей про соревнования. — А Морти? Вы так и не можете найти с ним общий язык? Недопонимание врезается в центр управления эмоций. Неужели Рёмен и про Мохито отцу говорил? — У меня уже есть прекрасный брат, — принимается нарезать мясо на новые кусочки. Тарелка пачкается в крови, — Морти им никогда не станет. — А, Чосо, да? — берёт бокал в руки. — Как же он совмещает учёбу и баскетбол? Или капитану всё по силам? «Бывшему капитану», — едва не срывается с языка, но Юджи успевает занять его работой, отдав предпочтение стейку, а не беседе. Просто охуительно вкусно. Рёмен ведь не просто так не сказал отцу, что капитаном в этом году снова сделали его? — О, он удивительный. Вся гениальность в нашей семье досталась ему, — прожевав, с теплотой в голосе отвечает парень на вопрос, — я стремлюсь быть, как он. — Похвально, — допивает вино мужчина глотком. Дотягивается до бутылки. — Кому налить ещё? — Мне, — отзывается сходу Рёмен. Юджи замечает, что в чужой тарелке всё осталось нетронутым. Переводит взгляд на свою. — Мне тоже, пожалуйста. На дне бутылки — спрятаны козырные карты. Подозрение, рождённое в страхе, что, когда она опустеет, случится что-то совсем плохое. Но тревожность утешают расплывшиеся цветами капли, упавшие на белоснежные тканевые салфетки. И это всё, что происходит. Господин Сукуна извиняется за неосторожность. Юджи начинает казаться, что мужчина тоже волнуется. Или находится на грани того, чтобы выйти из себя. — Юджи, ты куришь? — достаёт из кармана джинсов пачку. Встаёт за пепельницей. — Нет, — кусочком мяса, словно по остаткам соуса, проводит по следу из крови. — Неужели мой сын тебя не научил? — Я не просил его учить меня этому. Рёмен усмехается. Откидывается назад, широко раздвигая колени и заводя одну руку за спинку стула. Дотягивается до бокала. Поднимает на отца нечитаемый взгляд. В глазах Рёмена в принципе что-либо прочитать сложно. Юджи за все годы их дружбы истинные эмоции угадывал лишь пару раз. Кроме ненависти ко всему окружающему, его лицо выражает мало что. Лишь её оттенки. — Как же тебя тогда угораздило с ним связаться? — подкурив, садится за стол. В той же манере, что и сын. Снова случайно ножом цепляет тарелку. — Что вы имеете в виду? — Нет-нет, Юджи. Я без негатива, — пальцем обводит фильтр сигареты. — Просто ты не похож на человека, который добровольно соглашается ставить на уши весь город и в столь юном возрасте мнит себя выше остальных. — Вы меня плохо знаете. — На твоём месте, я бы этого не утверждал. — Прекрати. Рёмен подаётся вперёд, выуживая из пачки отца сигарету. Локти вдавливает в стол, после первой затяжки пепел стряхивая себе в тарелку. Вызывает у отца ухмылку. — Мне стоило жёстче тебя воспитывать, — произносит, однако, ровным тоном. — Откуда это у тебя? — надавливает на синяки на чужом предплечье. — Снова с кем-то подрался? — Да. С одним мусором. Улыбка с лица мужчины сползает. Окурок в пепельнице аж сминает, потроша. Выглядит рассерженным: в морщинках под глазами прячется усталость. Словно сынуля в подобное встревает не в первый раз. — Имей в виду, — предупреждает, — если сотрудник полиции применит огнестрельное оружие, это примут за самооборону. Не подвергай себя такой опасности, сын. Ты — всё, что у меня есть. Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. «Я пошутил». «К сожалению». Рёмен бледнеет. Юджи почти на сто процентов уверен, что это — угроза, а не предупреждение.

***

Воздух на улице пахнет холодом. По горячим щекам проходится царапинами, приводя в чувство. Гул машин в нескольких сотнях метров успокаивает. Пульс замедляется. Уже не так тарабанит где-то в висках, и кровь перестаёт бурлить в ушах противным ощущением. Юджи вдыхает до тех пор, пока в рёбрах не появляется боль. Это был чертовски тяжёлый вечер, нанёсший нервной системе непоправимый ущерб, кажется, но выебанные мозги заживают быстрее прямой кишки после секса, а значит, в башке скоро станет тихо. А внутри — менее паршиво, чем сейчас. Весь грёбаный ужин Юджи вслушивался не только в разговоры, но и в долгие паузы между ними. И очень много наблюдал, настороженно, искоса. Не по своей воле, можно сказать. Потому что неприязнь отца к сыну от чужих глаз следует прятать лучше. На этом ебучем празднике жизни Юджи свидетелем. Свидетелем того, о чём лучше не знать. Хочется помыться. Желательно в кислоте. Чтобы выжечь с кожи запах этого дома, забившегося в поры. Вырвать волосы на голове. Вместе с осознанием, почему Рёмен такой. Всё мгновенно на свои места встало после одного вечера. И Юджи жаль. Жаль безумно. Спроси он у Сукуны сейчас хоть что-то — в пездыч отхватит, не успев договорить. Но молчать он тоже не может. Пусть хоть за что-то Сукуна отвественность несёт. За то, что вызвался проводить Юджи до дома, например. Это же совсем ничего. Плечи груза даже не заметят. — Рё. — Не говори со мной, блять. Начинает третью сигарету. Дрожащее красное пятно меняет своё положение, только когда надо стряхнуть пепел. Сукуна ни один акт дыхания без сигареты не совершает, держа её в зубах всё время. Юджи считает, какой по счёту фонарь не работает. Мелроз такими темпами совсем погрузится во мрак. И выведет из себя окончательно. Потому что в попадающихся по дороге домах даже ебучие настольные лампы не горят. Не во всех, конечно. Лишь в некоторых. Но отчего-то именно сегодня на это не плевать. За Сукуной едва поспевает. Тот идти начинает быстрее. — Эй, не гони так, — хватается за его предплечье, чтобы не отставать. И пальцами ощущает дрожь. Рёмена всего колотит. — Ты в порядке? Сукуна кивает. Облако дыма ударяет в лицо, пробивая на кашель. Но Юджи этот подступивший ком проглатывает. По пути меньшего сопротивления идёт, надеясь, что не выхаркает в следующий момент лёгкие. Отпускает. Сукуну. Просто плетётся рядом, следя за траекторией отправленной хуй пойми куда щелчком сигареты. За красным огоньком, вернее, рассыпавшимся искрами по траве. А после — едва не таранит лбом чужую спину. Рёмен резко останавливается. Чтобы, походу, не прерывать серию сокращения жизни на пятнадцать минут. Однако в тусклом свете мигающего в сотне метров фонаря Юджи отчётливо видит этот флекс конечностей. Сукуна из-за дрожи в пальцах не может достать сигарету. — Рёмен? Отвечает хрипом. В первые секунды обработки информации мозгом воспринимаемым отдышкой от быстрой ходьбы. Но обычно люди ещё при этом и выдыхают. Сукуна же — только делает вдох. — Не могу… — сжимает ткань куртки в районе груди, — не… могу… дышать… Юджи прошибает. — Рёмен. Посмотри на меня. Сукуна пятится. Широко распахивает глаза, словно попадает в совершенно незнакомое место. Хрусталики застывают в одном положении. Сбивчивое дыхание превращается в судороги. — Уми… умираю… я… умираю… Он сгибается пополам. Цепляется за воротник куртки, оттягивая его от шеи. Юджи садится перед ним на колени. Обхватывает его лицо, притягивая к себе. — Смотри на меня! Дыши! Дыши, Рёмен! Просто сделай выдох. Сукуна толкает парня в живот. Прерывисто, по слогам, хрипит: «Отъебись». Оставаясь собой, даже когда думает, что умирает. Но выдох всё же пытается сделать. Не выходит. Он задыхается, падая на локти. Юджи поднимает его на себя. Пытается удержать голову, накрывая его губы ладонью. — Пожалуйста. Доверься мне. Я не причиню тебе вреда, — и на вдохе зажимает ему рот вместе с носом. — Считай про себя вместе со мной. Раз. Два. Три… Рёмен вырывается. Делает несколько прерывистых вздохов, смотря на Юджи глазами, полными слёз. Но не отстраняется. Выкашливает вопрос: «Какого хуя?» — Всё хорошо, — снова дотрагивается до его лица. — Всё в порядке. Я помогу. Сукуна не отводит взгляд. Сцепив пальцы у него на запястьях, позволяет делать это с собой. Когда Юджи досчитает до десяти — дожидается терпеливо. Считает вместе с ним, чёрт возьми. Зажмуривается на девяти. Чтобы отжать с глазных яблок эти чёртовы слёзы. — Вот так, — рукой зарывается в его взмокшие волосы, успокаивая. Сукуна начинает дышать ровнее. Обмякает, умещая голову у Юджи на коленях. Пытается прийти в себя. — Куда мы можем сходить? — произносит на одном выдохе. Делает глубокий вдох следом. — Что? — Ты говорил, что знаешь… куда мы можем сходить. — Когда ты ещё сказал «прикольно»? — Ну давай. Порычи ещё. Юджи тоскливо усмехается. Самого трясёт — за Сукуну перепугался страшно. Нихуя из произошедшего за последние пару часов не может осознать. Кажется, что не в своей тарелке ощущает себя ещё с прогулки с Чосо. Он не знает… Юджи нихера, блять, не знает… …кроме того, что ледяными руками слёзы Сукуны ощущаются, как раскалённая лава. — Это сюрприз. Надеюсь, тебе понравится. — Ненавижу сюрпризы. Рёмен шмыгает носом. Перекатывается на спину, вытягиваясь на траве. Застывает взглядом на небе, на этот раз справляясь с доставанием сигареты трясущимися пальцами успешно. И, подкурив, вздыхает с блаженством. Юджи, недолго думая, ложится рядом на уровне его живота, ногами в противоположную сторону. Вынимает из кармана свои шоколадные «Кэмел». И эта сигарета кажется блядской бригадой спасателей, вытащивших спокойствие из-под обвала какого-то неописуемого пиздеца. А перегоревшим фонарям — спасибо. В полумраке звёзды кажутся ещё красивее.