Часть 12
24 ноября 2025 г., 22:31
На ужине
Механизм образования звона крайне прост: сначала происходит замыкание цепи, затем создаётся магнитное поле (его создаёт ток, протекающий по катушке), это магнитное поле притягивает якорь, прикреплённый к молоточку, молоточек, в свою очередь, ударяет по колоколу и вуаля — получается звук. При условии, что звонок механический. Если электрический — то последовательность совершенно иная, и Сукуна бы действительно сейчас начал перебирать в голове всё от начала и до конца, только ситуация не благоволит. Звук звонка дома, в котором вынужден периодически находиться, слышит впервые. Делает глубокий вдох. Отговорить Юджи от затеи с ужином не смог: не сработали никакие аргументы, которые в пору называть беспомощным словом «причины». По степени обоснованности, ведь ничем внятным подкрепить их не смог, а навязать необходимость провести время как-нибудь иначе не получилось. Лучше бы отец правда умер. Стал победителем в этой лотерее, разыгрываемой ежесекундно — поверить только, каждую секунду умирает два человека, — или на крайняк, если некогда отсчитывать в предвкушении, одним из счастливчиков, попавших в ежедневный список из ста семидесяти семи тысяч. Приблизительно. Но Сукуне снова не повезло. А тренировка оказалась проёбана, потому что… потому что Сукуна последствиями пренебрегать не осмелился. Навязываемыми всю неделю ровно до этой минуты, в которую Юджи залипает на своё отражение в зеркале. Нет, внушаемыми. И подкрепляемыми всякого рода увечьями, незаметными для остальных. Не считая перфоманса с майкой, конечно. — Ты будешь… в этом? — А что не так? — А если отец увидит? Вообще-то Юджи здесь, потому что все последствия за вечер, который по какой-то причине мог не удаться, обещались сказаться не на Сукуне. И только потому Рёмен ими не пренебрёг. — Переживёт. Мой дом — мои правила.Сейчас
Из всех разновидностей дерьма, коим от случая к случаю орудует природа, Сукуна ненавидит именно морось. Противную такую, пакостную, от которой волосы вьются и тупит телефон — сенсор от попадания капель блокируется. Пряди липнут на лоб, и чем дольше Сукуна стоит под дождём, тем противнее ощущается на лице влага. Перед встречей с Годжо никак не может накуриться. В любой другой ситуации — слал бы этого ублюдка нахер. Однако на кону — допуск к соревнованиям, и вся эта формальность в виде оценки состояния Сукуны обязательна. Нанами необходимо убедиться, что капитан не сорвётся крошить кому-нибудь ебальник прям на поле, но необходимо — принудительно. В тех своих кругах, где папа Кенто играет роль примерного тренера. Нововведение. Поймать на себе взгляд Годжо, который, стоя у окна второго этажа, тычет себе раздражённо в часы, пытаясь воззвать к чужой совести, — повод закурить новую сигарету. Чтобы как можно дольше не оказываться с ним один на один. Сделав вид, что что-то ищет в кармане спортивок, спешит поделиться своей находкой с Сенсеем. Вынимает из штанов средний палец. Годжо разочарованно уходит. По крайней мере, в это хочется верить. Что он разочарован. Поскольку Сукуна иную форму отношений с ним выстраивать не намерен, и на месте того, что принято называть социальной дистанцией, будь то пропасть или миллиметры, всегда должна оставаться ненависить. Чего-то иного Рёмен не потерпит. Сожаления, например. В прошлый раз ничем хорошим не кончилось. Сигарету тушит о бетон, оставляя на стене очередную жирную точку, подстать тем, что от начала учебного года на месте похороненных под слоем краски уже собрались в целую ритуальную композицию. Бредёт обратно в школу. На этот раз, когда оказывается у кабинета замдиректора, не медля. Толкает небрежно дверь, заставая Сенсея сидящим за какими-то бумагами. Быстро доходит, что в чужих руках — личное дело. С таким важным видом изучаемое, словно информацию о Сукуне заполнял кто-то другой. Не Годжо. — Здрасьте, — роняет вместе с рюкзаком, забираясь с ногами в кресло напротив. — Ты опоздал, — смеряет его взглядом, даже не пытаясь поправить съехавшие к переносице очки. Сукуна ненавидит, когда Годжо смотрит на него так исподлобья. — Занесёшь это в моё досье? — Сделаю из этого вывод. — Что я любую коммуникацию с тобой в рот ебал? Сенсей устало вздыхает. Откладывает от себя личное дело Рёмена, откидываясь на спинку своего кресла. Выглядит ещё надменнее, чем было до. Особенно когда обхватывает локти, скрещивая руки абсолютно по-уебански. — Я тоже не в восторге от коммуникации с тобой, — равняет себя до Сукуны, — так что давай друг другу поможем и пройдёмся по вопросам без лишних любезностей. Рёмен, стиснув зубы, кивает. Сенсей задаёт первый вопрос: — Насколько хорошо ты себя контролируешь на тренировках? — Полностью себя контролирую. — Сможешь ли ты сдержать агрессию, если во время матчей что-то пойдёт не так? — Смотря что. — Если, допустим, кто-то из твоей команды ошибётся. — Без разницы. Просто отыграемся. — А если кто-то из соперников начнёт тебя провоцировать? — При свидетелях? — Как на это влияет ситуация? — При свидетелях смогу. Годжо усмехается. Но накидывать за это что-то — не смеет. Из Ассоциаций не сам ушёл. Помогли. И Сукуна очень хорошо об этом знает. — Считаешь ли ты себя опасным? — Не считаю. — Сможешь ориентироваться на поле без задержек реакции? — Да. — С мигренью тяжеловато концентрироваться. За последний год у тебя изменилось положение броска. Насколько хорошо видит твой левый глаз? Сукуна сбивается. Сдвигает вместе брови, вмиг охватившему удивлению поддаваясь. Однако встречных вопросов, по типу откуда Годжо это знает, — не задаёт. Скептицизм в его отношении сотрясается. Ненадолго. Это не новость. Что в игре Сукуны кое-что поменялось — в команде видят все. Годжо нихуя не особенный. Хоть и, чтобы таким быть в чужих глазах, из кожи вон лезет. Закипает, блять, всё внутри. «Правильно отец с тобой поступает. Ты это заслужил». — Не вижу проблем, пока я продолжаю приность пользу команде. — Ты обращался к врачу? Кончики пальцев поражает дрожь. Чтобы покупать суматриптан у челиков из интернета, никаких ни врачей, ни рецептов не нужно. На таблетки даже зарабатывает себе сам. Что у Сукуны нет такой роскоши как обращение за медицинской помощью — Годжо должно быть очень хорошо известно. — Я же сказал: мне это не мешает играть. Дальше. Сенсей ставит локти на стол. — Был ли у тебя срыв или приступ агрессии за последнее время?На ужине
В семье Рёмена существуешь лишь две роли. Того, кто в дом приносит бабки, половину которых спускает на дорогой алкоголь, и того, кто в ста шестидесяти семи квадратах вынужден отвечать за всё остальное. И в целом — быть ебаной обслугой терпимо, потому что, обожравшись как скотина, отец на чистоту в доме внимания не обращает. По большей части. По меньшей — вылизывать каждый сантиметр порой невыносимо. Однако эта мера наказания лучше, чем побои. Вернее, нет. Это принято считать поощрением. За удовлетворительное поведение. — Поприличнее не мог одеться? Раскалённую сковороду подносит в такой опасной близости к плечу, что, сделай Сукуна вдох, к чугунному дну прилипнет его кожа. Однако на явную провокацию не ведётся. Пока отец не раскрывает свой рот и не начинает давить на Юджи расспросами, которые по своей природе явная провокация — тоже. Оказывающая на Рёмена достаточное влияние, чтобы повестись. — В участке работы, что ли, нет, раз ты подростков сталкеришь? — О, я всего лишь спросил, не пьёт ли твой друг. «Всего лишь». Сукуна знает, что, скорее всего, за этот вопрос ему разобьют губу. Или не только — отец поднимает за сына тост. Бокал в себя опрокидывает залпом, чтобы бороться с желанием блевануть, а не высказаться. Вино — омерзительное на вкус. Как и новость о Блумингтоне, в детали которой Рёмена не посчитали нужным посвятить. Как и страх за то, что сейчас Юджи выдаст, что капитаном «Упс, я сделал это снова» в этом году назначили Рёмена. Нет. Подыгрывает. На вопрос, кому ещё вина, отзывается первым. Отец проливает немного на стол, пачкая салфетки. Рёмен чужой потере контроля усмехается, даже не считывая это за случайность. Однако быстро уголки губ опускает: будь сейчас бутылка в его руках — содержимое вместе с осколками растекалось бы по полу. А горлышко — острыми краями было бы приставлено к шее отца. — Вы меня плохо знаете. — На твоём месте я бы этого не утверждал. — Прекрати. Рёмена — курить научил отец. Ещё до переезда в Мелроз. Совал ему, валяющемуся неподвижно, в рот сигареты, чтобы в себя быстрее пришёл. Поднимал, усаживая. Закуривал сам. Мог извиняться и выть, выдавливая слёзы. В моменты, когда напивался до тех состояний, что ссал под себя. Виноват в этом всегда почему-то был Рёмен. Привкус ментоловых «Мальборо» полюбился сразу. Жаль только, в себя сигареты быстрее прийти нихуя не помогали. Не помогают и сейчас, когда, стряхивая пепел в тарелку с едой, всю свою озлобленность напоказ выставляет. — Мне стоило жёстче тебя воспитывать. Откуда это у тебя? Снова с кем-то подрался? Быть таким — тоже, в общем-то, отец научил. — Да. С одним мусором. За непокорность свою тут же настигает расплата: — Имей в виду, если сотрудник полиции применит огнестрельное оружие, это примут за самооборону. Сукуна, сглатывая, ощущает, как ком в горле валуном обваливается к низу живота.Сейчас
— Не было. — Что сказал твой отец по поводу того, что тебе вернули капитана? — Я ему об этом не сказал. — Почему? — Не посчитал нужным. — На теле есть свежие травмы, о которых я должен знать? — О которых ты должен знать — нет. — А о которых не должен? Сукуна от злости едет башкой. А людям, если уж и наделять их способностью мыслить, следовало увеличить объём черепной коробки. Всякому говну в ней — уже физически не хватает места. Виски и затылок — категорически болят. Нет. На теле Сукуны свежих травм нет. Отец и пальцем к нему за последние шесть дней, миновавших с чёртового ужина, не прикоснулся. И это изводит, блять, пиздец — ждать, когда он снова слетит с катушек. — Нет. — Испытываешь ли ты в данный момент времени желание нанести кому-нибудь увечья? — Серьёзно, блять? — У тебя есть только два ответа. Сукуна выбирает тот, что утвердительный. — Я испытываю перманентное желание тебе разбить ебало, — локтями вжимается в стол подстать Сенсею. Пальцы в замок складывает, чтобы не сильно руки трясло. — Ты меня, тварь, бесишь. Задаёшь эти вопросики свои тупые. Делаешь вид, что охуенно меня знаешь, — придвигается ближе, смотря неотрывно мужчине в глаза. — В тебе, Сатору, нихуя с тех пор не изменилось. Ты как был хуйнёй, которая только делает вид, что умеет читать людей, так и остался. «Ты заслужил», — передразнивает. — Серьёзно? Чем я, блять, это заслужил? Годжо поправляет очки. Наконец-то выглядит серьёзным. — Я сожалею о своих словах, Рёмен. И признаю, что поступил непрофессионально. Я совершил ошибку. — Да не пизди. — Я хотел помочь. — В том, что меня пиздят до полусмерти, обвинив меня же? Охуенная помощь, спасибо. — Я не знал всего. — А сейчас знаешь. И всё равно, сука, продолжаешь манипулировать мной через страх. Сенсей отстраняется, заходясь гадким смехом. Сукуна желает ему подавиться. От звука его заливающегося голоса вздымаются волоски на руках. Хуже всего, что это не злорадство. Годжо просто показывает себя настоящего. Никчёмного, слабого, жалкого. Лицемерная мразь, не сумевшая самоутвердиться за счёт Сукуны, и только потому его невзлюбившая. Но должное ему отдать всё-таки стоит. В амплуа психолога, а не конченого мудака на этот раз он ещё долго продержался. — Единственное, что остаётся. — А это — профессионально? — Нет, но если хочешь, чтобы животное тебя слушалось, держи его в страхе. Самый надёжный поводок. Рёмен скалится. Скрипит зубами так, будто хочет стереть их нахер. Щёлкает зажигалкой, заставляя огонёк то вспыхивать, то гаснуть. — Я чё, псина какая-то? — Ты по-хорошему не понимаешь. — А со мной по-хорошему никто и не пытается. Кроме одной семейки. — А ты с ними хорошо поступаешь? Сукуна тушуется. — О чём ты? — Втягивать братьев Итадори в неприятности — это хороший поступок? — Всё-таки пытаеешься убедить Юджи в том, что я плохой? — Он… легковнушаем. Теперь Сукуна не сдерживает смешок. Но так же гадко, как Годжо, не разъёбывается. Хотя хочется, ведь по-другому от этого сдавившего грудную клетку чувства, кажется, не избавиться. Мирным путём. От насильственного лишь мысль отделяет, что Годжо, назвав Юджи легковнушаемым, могилу вырыл себе сам. Выбирать один из двух ответов — теперь очередь Сенсея. Сукуна весь их разговор на эту фенечку на чужом запястье пялиться. — Уже воспользовался этим, да? Мужчина выбирает тот, что отрицательный. — Я это искореняю. — Да брось. Я знаю, что вы с ним трахались. Годжо моментально возвращает себе прежнее положение — когда локтями располагается на столе, придвигаясь ближе. — Ты хоть понимаешь, в чём меня обвиняешь? — А ты, пидрила, понимал, что делаешь? Он берёт его на понт, не зная, какой ответ ожидает услышать. Он просто берёт его на понт, но чем дольше Годжо молчит, тем сильнее Сукуна в своих намерениях его разоблачить начинает сомневаться. Потому что одно дело подозревать, а другое — когда подозрения подтверждаются. И как будто где-то в глубине души совсем на Сенсея поебать. Его уничтожить — задача не первостепенная. На кону — дружба с Юджи. Которая на кону, если так подумать, была всё это время. Разве она не пошла по швам ещё до фотографии Сенсея в чате? — Какие у тебя с этим проблемы, Рёмен? — снимает очки, откладывая их в сторону. Потирает глаза. — А, нет-нет, подожди. Кажется, знаю. Тебе проще ненавидеть то, что ты в себе не принимаешь, и проецировать это на других, — подбородок скучающе кладёт на ладони. — Кстати, остался последний вопрос. Ты чувствуешь себя в безопасности?После ужина
О том, что неплохо было бы бросить курить, Сукуна задумывается, когда достаёт из пачки третью сигарету. Сердце стучит под сто двадцать, наверное, и, чтобы вдохнуть, приходится делать усилие. Словно нихуя это не безусловный рефлекс, и снабжать себя кислородом должен самостоятельно. — Рё. — Не говори со мной, блять. В рёбрах заводятся искры — по одной на каждое слово. Сказать что-либо ещё, чтобы сгладить, Сукуна не решается. Замнёт как-нибудь потом или притащит Юджи его любимое мороженое. На десерт. На который не остались, потому что у дедушки внезапно поднялось давление, а Рёмен вызвался до дома Юджи проводить. Отец на ложь типа повёлся. Сказал лишь: — «Скорее возвращайся, сын». Пальцы дрожат настолько, что сигарета, пока затягивается до жжения и в груди, и в горле, трепещет между губами. Прибавляет шагу ширины, чтобы как можно дальше быть от собственного дома. — Эй, не гони так. Чужие пальцы ненароком нажимают на синяки. На боль отзывается вздрагиванием, но руку Юджи с себя не убирает. Просто продолжает на автомате перебирать ногами. — Ты в порядке? В ответ кивает. Не сразу понимая, что никто, ухватившись, за ним больше не тащится. Окурок выбрасывает, ощущая, как воздух делается совсем густым. Рёмен словно воду вдохнуть пытается, которую дальше ротовой полости — протолкнуть не позволяет защитный механизм. Организм ведь не долбаёб, не даст тебе просто так захлебнуться. Даже если воду эту отчего-то не посылает сигнал откашлять. Тревога застилает взор, пеленой представая перед глазами. — Рёмен? Голос Юджи звучит искажённо. Почти так же, как голос отца, формулирующий ещё какие-то звуки в слова после: «…это примут за самооборону». «Если сотрудник полиции применит огнестрельное оружие…» — Не могу… не… могу… дышать… Каждую секунду умирает два человека. В какую же именно одним из них окажется Сукуна? Ноги подкашиваются, роняя тело на землю. Пространство сужается, и кажется, будто оно тоже не может вдохнуть. Лицо вновь обхватывают, поднимают на себя. — Смотри на меня! Дыши! Дыши, Рёмен! Просто сделай выдох. «Если сотрудник полиции…» «…примут за самооборону». Сукуна не различает лица того, кто на него смотреть просит. Оно расплывается, на фоне всего представая таким же серым пятном, только другого оттенка, более светлого. А с вздёрнутой головой — дышать нихуя не легче. — Отъ… ебись… На локтях — выше шанс откашлять воду. Выдавить её из себя вместе со словами. Только бы… только бы вспомнить, как это делается. Но его снова поднимают на себя. Просят довериться, доступ к кислороду перекрывая. И начинают считать. Один. Два. Три. Только организм и удавить себя просто так даёт. Сопротивляется. Рёмену страшно умирать. — Какого хуя? — Я помогу. Он станет одним из двух в следующую секунду. Однако, когда Юджи досчитывает до четырёх, Сукуна не умирает. И до пяти. И до шести. В седьмую, восьмую, девятую секунды — не умирает тоже. Пульс замедляется. И вместе со счётом начинает происходить нечто странное. Когда Сукуна наконец фокусирует взгляд на его лице; когда мысленно дорисовывает веснушки, которые в темноте не заметны, оснознавая вдруг, что с правой стороны их больше. Когда осязает его касания на своих щеках и думает, что это не так противно, как казалось всё это время, — быть в его ладонях. Когда показывает ему свои слёзы и не понимает, почему хочет, чтобы десятая секунда не наступала никогда. Но она наступает. И, когда он в его руках обмякает, это нечто странное продолжает происходить. Нечто странное Сукуна понимает, когда опускает голову ему на колени.Сейчас
Самое время начинать пробегаться по событиям того вечера заново. Уже даже хер знает, какой это был-есть-будет раз за последние часов сто десять, в замкнутом круге которых не может этим мыслям найти ни края, ни конца. Сразу после того, как предстаёт перед Юджи жалким ничтожеством — раздаётся звонок в дверь. И всё повторяется. Чувствует ли Рёмен себя в безопасности? — Определённо. Благодаря своему постоянно совершенствующемуся навыку — делать вид, что ничего не произошло и не происходит. Только отчего-то в глаза Юджи за последние шесть дней ни разу не посмотрел. Страшно узнать, что это «нечто странное» просочилось за пределы круга, и Рёмен так много времени потратил на самообман. И что дней там — гораздо, гораздо больше, чем шесть. — Всё? Я могу идти? — резко встаёт, перекидывая рюкзак через плечо. — Мы ещё не закончили. — Я закончил. — Ты же понимаешь, что твой допуск до соревнований зависит от моего решения? — Так и запиши: «Ученик послал меня нахуй». Нанами всё равно твоим отчётом подотрётся. В ебало ему не харкает только по одной причине: не хочет отдавать Годжо столько чести. И без того потешил его самолюбие потерянным самоконтролем. Намеревался не проявлять, кроме равнодушия, ни одной эмоции вообще. Из кабинета его выходит заведённым. Бредёт до туалета, чтобы в ледяной воде остудить пылающие щёки. Дверь толкает ногой. Как же мерзко внутри воняет сигаретами. Пальцами вцепляется в раковину так сильно, что белеют костяшки. Прокуренный воздух втягивает носом глубоко: готовится пережить заново асфиксию, начавшуюся, как оказалось, ещё задолго до ужина. Поднимает взгляд на своё отражение. Когда отец убийство оправдывает самообороной — ударяет. Тупая боль змеёй обвивает до локтя. Зеркало трескается, расползаясь паутиной. И в каждом её узоре, в целом множестве маленьких отражений — Сукуна видит себя. Себя, которому в глаза лезут мокрые от мороси волосы. Себя, с мешками от недосыпа, измученного, жалкого и обессиленного. Себя, поганого труса, которого ненавидит. Себя, которому никто нахер не нужен, кроме Юджи. Сколько ещё раз нужно пережить тот вечер, чтобы в этом разубедиться? Что ж. Сквозь шум воды, слизывающей кровь с разбитых костяшек, Сукуна звон двери собственного дома слышит впервые…
