Молодость всё простит

Предел есть у всего. Даже у совершенства, ведь концепция мира такова, что вечно ничто существовать не может. Всё ограничено чем-то, пусть и способно бесконечное количество раз продлевать своё существование различными приспособительными механизмами. И главный, пожалуй, враг всего живого и неживого — завтра, которое может не настать, но отчего-то (в основном, от живого) постоянно всё на себя забирает. Самое обидное, что не всегда по собственной прихоти. Живое называет это обстоятельствами. Плохая погода, увеличенное время тренировок, соревнования, учёба, тревога, измотанность, проблемы в семье. И вот уже вместо шести дней вы нормально не общаетесь две недели, за обедом в столовой не можете найти, что друг другу сказать, а на перекурах попросту залипаете в телефонах по той же причине — сказать хотите, наверное, друг другу многое, но с чего начать, оба не знаете. Надеетесь, что удастся поговорить завтра. А завтра снова дождь, снова тренировки, снова соревнования, на которые Юджи не приходит поддержать, потому что Блумингтон важнее. Съебать из грёбаного Мелроза на неделю — важнее. На завтрашний перекур приходит только один из братьев. — Что между вами за херня, Рё? И как отвечать, когда хуй пойми между ними что, Сукуна тоже не знает. Потому просто кивает в ответ, начиная ненавидеть все последующие завтра заранее. Чтобы не разочаровываться лишний раз. Чтобы не надеяться, что дистанция, которую, между прочим, начал увеличивать первым, вдруг сократится до хотя бы пары десятков сантиметров. Что не придётся в затянувшемся молчании признавать виновником себя, и у Юджи получится соврать, что во главе всего действительно обстоятельства. Но не те, которые приказали дистанцироваться сразу после посиделки с отцом, ведь с тех самых пор Сукуна ни на секунду Юджи выкинуть из головы не может, а другие. Что угодно сойдёт. Кроме ебаного односложного всего, что они говорили друг другу кряду две недели. «Ты ломаешь меня, блять». Нет, не так — лучше обезличить. Подумать: «Меня всего из-за тебя ломает». Но не сказать. Ведь ни у кого не должно быть такой власти. Такой власти ни у кого другого больше нет. И Сукуна просто обязан сохранить это в тайне. От самого себя — в первую очередь. Ведь что угодно, дабы не думать, что будет, если Юджи его доломает окончательно — сойдёт точно так же. — Прогуляемся? Например, ставшее сегодня «завтра». И тёплая, относительно других дней, погода. — Давай. По узкой дороге объездной тащатся плечом к плечу. Буквально. То и дело соприкасаются, не желая друг друга пропускать вперёд. Из вредности. Хотя, куда идут, знает только Юджи. Сукуне следовало бы ему уступить, только прикольно с того, как парень за ним поспевать пытается. И вот это маленькое соревнование потихоньку стирает воспоминания о каждом несостоявшемся «вчера», словно и не было никаких двух недель, в котором и дождь шёл, и проблемы в семье, и учёба с тренировками. И Годжо, допустивший-таки до соревнований. Нихуёво успевший заебать своими попытками с Юджи в разговор, где бы только они ни пересекались: в столовой, спортзале, коридоре или библиотеке. Возможно даже, в его кабинете, но Сукуна ничего про это не знает. Как и о том, о чём были их мимолётные фразы, взгляды и улыбки. Случайные касания. Такие же случайные, как эти, плечами. Однако Сукуна предпочитает не придавать этому значение. Ничему, что происходило во всех этих «вчера». Не сейчас, по крайней мере — не хочет усугублять, потому что усугубить на самом деле есть что. Но он правда пытается. Вспомнить, как с Юджи дружить — не бояться. — Как тренировки? — В одиночном заплыве я наконец-то снова быстрее всех. А у вас как? Чосо говорит, вы там всех обыгрываете. — Соперники не особо сильные. — А когда будут сильные? — Ты тогда придёшь? Вопрос ставит таким образом, что избежать чувства стыда, которое налипает вместе с грязью на подошву кроссовок, не выйдет. Даже если попытаться обойти его на цыпочках, ступая по более-менее сухим участкам дороги. Даже если вместо Сукуны столкнуться с приезжающим мимо грузовиком и оставить после себя, в лучшем случае, формальный знак ограничения скорости. Хотя, Юджи и без того так себя ощущает — мешком с перемолотыми в кашу органами и костями. Словно не грузовик проехался, а целый асфальтоукладчик, блять. За рулём которого находился, конечно же, Рёмен. Ведь буквально единственный человек, способный морально истощить до ёбаного минуса, чтобы пустоту ненасытная бездонная дыра поглощала, — он. Эти две недели тяжело дались. — Конечно… — отвечает не совсем уверенно. Спешит с себя эту ответственность снять. — Постараюсь во всяком случае. Я заглядывал пару раз в спортзал, но вы уже всё отыгрывали, и… не успевал, короче. Уступает Сукуне. Даёт ему пройти вперёд, но только чтобы в следующий момент свернуть направо. В этой воображаемой схватке по итогу одерживая победу. — Когда начинаются твои соревнования? — спрашивает Сукуна, поворачивая за ним. — Двадцать четвёртого. Времени подготовиться осталось хуй да ни хуя. — Уверен, ты всех выебешь. — Ага, или меня. Бесто Френдо быстрее почти на две секунды. — Хуйня. Ты ведь в том году доказал, что он тебе не соперник. — В том году я был быстрее буквально на миллисекунду. — И в этом будешь. Это же, ну, аксиома. Мы всегда первые в баскетболе. Ты — в этом плавании ебаном своём. Юджи усмехается. Под ногами тихонько начинают шуршать листья, и чем дальше отходят от дороги — тем спокойнее становится. Полагает, ненадолго. Пока не приходится пробираться через ветки. — Это ваш баскетбол ебаный, — отвечает без злости, однако отчего-то звучит грубо. Возможно, с некоторым намерением. Совсем чуть-чуть. — Не рычи. — Ты гасился от меня две недели. — Гасился не я один, так что ещё раз повторяю. Не рычи. На этот раз мимо веток идти получается аккуратно. Юджи просто придерживает их рукой. Кажется, великую тайну века только что настигает разгадка — чтобы не выколоть себе глаза, всего лишь нужно быть первым, и ни одна такая не застанет тебя, как Сукуну, врасплох. Острые края царапают ветровку, словно когтями. — Мне просто непонятно, Рёмен… Неужели мы так и не обсудим, что произошло. — Ничего не произошло, и обсуждать нечего. — У тебя никогда ничего не происходит. — Слушай, Юджи, чё ты до меня доебался? Я вот тебе нихуя вопросов не задаю, хотя ебать как хочется. Слыша, как щёлкает его зажигалка, поджимает губы. Возразить вдруг оказывается нечего — к лучшему, что не приходится врать. Вот бы сказать, им обоим, но в их случае максимум из того, что делают оба, — понимают, что Сукуна всего лишь недоговаривает, а не пиздит. Наёбывать — привилегия Юджи. Вынужденная мера. И это тоже, кажется, одно из. Потому что Сукуна — не долбаёб. Наверное. В таких делах с выводами лучше не спешить. — Я просто переживаю за тебя. — Не стоит. — Знаешь, Рёмен, когда люди говорят, что переживают за тебя, единственное, чего не стоит делать — это выёбываться. — Юджи, ещё раз. Чё ты доебался? — Забей. Как там было? Чем глубже в лес — тем спокойнее? Только отчего-то среди деревьев, тянущихся вверх так упорно, что за золотистыми кронами почти совсем не видно неба, нихера не спокойствие поселяется на душе. Делается совсем тоскливо. До того, что хочется убедить себя пожалеть о предложении пойти прогуляться, потому что не сдалось, блять, ни мириться (хотя не ругались даже), ни находиться рядом с ним в принципе. Дистанцировались бы так же и дальше — пожалуйста. Это ведь того явно стоит. Сука, да как перестать-то прислушиваться к его шагам? — Куда мы идём? — Узнаешь. — Долго нам ещё? — Не так чтобы очень. Достаёт из кармана телефон с целью узнать, сколько времени. Возможно, не один десяток раз за минуту — кто вообще запоминает с первого? Особенно когда вместо времени просматриваешь оповещения. В одном из них: «Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм?» — от Годжо. С его второго номера, забитого в телефон как Кугисаки Новый. Чтобы отвести подозрения на случай, если кто-нибудь снова решит залезть к нему в телефон. Блядство. Юджи же на предложение встретиться у Годжо дома не отвечал согласием. Вернее, не встретиться, а продолжить, ведь, оказывается, это может смущать — что к тебе пристают в раздевалке, кончиками пальцев стремясь выше по бёдрам. Губами — вжимаясь в пах через полотенце. Вынуждая скинуть его, чтобы допустить до себя как бы в качестве доказательства, что Годжо не избегают. Потому что признаться, что единственное, чего Юджи хочет — держаться от Сенсея подальше, кишка в моменте оказалась тонка. По самым различным причинам. Не отказался от встречи наотрез — по той же, что в Миннеаполисе. Если тогда вообще была хоть какая-либо причина. Или оправдание себе. Неразделённые чувства к другому, который две недели гасится. Но должное Годжо всё-таки стоит отдать — если бы не его ебаное давление, Юджи бы ни за что к Сукуне не подошёл. С завуалированной просьбой отговорить от глупостей, потому что кажется, что уже нечего терять, и кончить от какого-либо вида стимуляции звучит гораздо приятнее, чем ненавидеть очередное «сегодня», на которое увеличилась дистанция между ними. Ещё на одно. Как будто секс с Сенсеем — отличный способ забыться. И фильм для этого смотреть вовсе необязательно. — Дашь сигарету? — У меня больше нет. — Не гони. — Правда. Я теперь тоже, как ты. Бросаю. — Ха. Ну да. Верим. Когда случайно соприкасаются пальцами, миновав эту чёртову тропу препятствий и поравнявшись друг с другом снова, за собственные мысли становится стыдно. Сукуне — стыдно становится за слова. Огорчил Юджи ненамеренно, взявшись защищаться от вопросов, на которые по-хорошему следовало бы дать хоть какой-нибудь ответ. Но вспомнить, как дружить, никак не удаётся. А этот трепет в груди уже порядком начинает заёбывать. В эту влажную листву хочется зарыться. Проваляться под ней до весны. Сгнить — вместе с ней же. Разумеется, Сукуна наебал. Есть у него сигареты. Будь его воля, ни на минуту бы их изо рта не вынимал. Но своей зависимостью поступается ради Юджи. И его дурацкого стремления попасть в Блумингтон: дыхалка не должна подвести в самый ответственный момент. В овраг спрыгивает с тем же авантюризмом, что и Юджи, осторожным даже не пытаясь быть. Проскальзывает по листьям, оставляя на рыжем полотне мазок грязи. Юджи оборачивается убедиться, что Сукуна в порядке. Дожидается, когда он подойдёт ближе. И с предвкушением искоса следит за его реакцией — заброшенная автостоянка уже в нескольких метрах. — Это и есть твоё место-сюрприз? — Да. Чосо сказал, что мы можем разнести тут всё. Я подумал, что… ну… это поможет тебе развеяться. Сукуна смягчается. Сердце сдавливает тоской. Юджи, чёрт возьми, о нём думал. — Ты был тут с Чосо? — Да. Перед ужином с твоим отцом. — И как вы туда попали? — Взбирались на столб. — На этот? Сукуна указывает на тот, что по скромным наблюдениям с последнего визита нагнулся ещё сильнее. Складывается ощущение, что если взобраться по нему ещё раз, его выдернет из земли со всеми потрохами, и единственным способом пробраться на территорию стоянки окажется что-то вроде металлореза. Или… — А вы не пробовали, там, ну не знаю, посмотреть, не проседает ли где забор? Потому что вон там, — указывает в каком-то неизвестном направлении, — походу, можно пролезть. Пойдём. Юджи не спорит. В прошлый раз чуть ли не тройной тулуп исполнять — понравилось не особо. Потому за Сукуной идёт без лишних пререканий. Доверяясь. Территория автостоянки с этого ракурса кажется огромной. Металл забора тянется между деревьями, исчезая под плющом и кустами, словно поглощаемый природой. Пока сильно дальше столбов не проседает, и под сеткой парни не замечают образовавшуюся щель: с той стороны асфальт обрушился, оголив тёмную влажную почву. Между землёй и ржавым металлом — пространство, достаточное, чтобы пролезть. Сукуна отгребает ногой листья. Смотрит на Юджи выжидающе. — Что? — Лезь. — Почему я первый? — Потому что ты тут охуенный знаток этого места? — Это херовый аргумент, Рёмен. — Поплачь. Закатив глаза, Сукуна присаживается на колени, размышляя, как пролезть. Ложится на землю, чувствуя, как холод и сырость пробираются сквозь куртку, но протискивается под сеткой достаточно свободно. В принципе, если выбирать между забором и ветками — Сукуна определённо отдал бы предпочтение забору. Его-то острые края ветровки даже не касаются. — Вуаля, — поднимаясь на той стороне, спешит отряхнуться Рёмен. — Давай, пиздуй сюда. Юджи проползает под забором следом. Этот способ его преодоления оценивая больше. — Тут же никого нет? — по сторонам даже не смотрит. Ждёт ответа от своего сопровождающего, тоже, в общем-то, ему доверяясь. По ощущениям — всецело, что опрометчиво заранее. — Нет. По крайней мере, не должно быть. — Класс. Пойдём осмотримся. Вы были в сторожке? — Нет, кстати. — Охуеть. Это ж буквально самое интересное здесь. — Ясно. — Без негатива. Они пробираются к дальнему углу стоянки через белые линии парковочных мест, прослеживаемых едва-едва. Их немного, всего восемь. Остальные такие — рассеяны по периметру, и с братом до сюда не доходили по той простой причине, что не на что здесь смотреть. Даже если у подобных мест обычно есть своя история, и Юджи сейчас становится несколько странно от мысли, что он не попытался узнать у Чосо, почему стоянку забросили. Потому что обычно это воспринимается, как «забросили — и забросили, чё бубнить-то». — У тебя тоже в голове музыка из «Секретных материалов»? — Не была. До этого момента. Ты чё? — Да ссыкотно как-то стало. — Это потому, что с тобой я, а не Чосо? — Не. Я просто сегодня, видимо, на другом вайбе. Они подходят к маленькому низкому строению из серого бетона с мутными окнами. Одно из них разбито и затянуто паутиной. — На каком? — Сверхъестественном. Сукуна, усмехнувшись, толкает плечом перекошенную дверь. Та поддаётся с противным скрипом, словно не в сторожку пытаются войти, а в ведьминскую избушку. Внутри, по сравнению с улицей, темно до кучи. Юджи прищуривается, чтобы что-то разглядеть. Глаза привыкают быстро. Внутри — особенного что мало. Комната кажется тесной. Посредине стоит стол с перевёрнутым на нём стулом, в углу — старая кушетка с провалившимся матрасом. На стене — пустые, ржавые крючки. Часы без стрелок. Календарь, остановившийся на дате пятое июня две тысячи семнадцатого, с выцветшей фотографией летнего пейзажа. На комоде — кружка с треснутым краем и слой пыли, прямо олицетворяющий фразу «в два пальца». Старый автомобильный журнал, страницы которого склеились от сырости. Сукуна там, где пыли скопилось особенно много, рисует писюн, оставляя времени непростую задачку — сколько понадобится лет, чтобы засыпать это непотребство. — Серьёзно? — Что? — Ты приходишь в место, которое забросили сколько-то там лет назад, и рисуешь на столе хуй? — А ты таскаешь брелок с хуём на ключах, но я же тебе ничего не говорю. — Это твой подарок! — Ну вот и этот сверхъестественный хуй — мой подарок. — Господи… Юджи садится на край кушетки. Свет из разбитого стекла падает внутрь неровными полосами, разрезая пыль в воздухе. — …почему он сверхъестественный? — Не задавай вопросов, на которые у меня нет ответа. — А на вопрос, почему стоянку забросили, у тебя есть ответ? — Хм. Дай подумать… Сукуна открывает один за одним пустые ящики, пока в одном из них не находит плотную выцветшую папку. Снимает со стола стул, усаживаясь на него, и, подсветив фонариком телефона, принимается изучать её содержимое. Бумага внутри пожелтевшая, но часть текста вполне читабельна. Обманчива — на первый взгляд. Потому что кажется, что в таких папках хранятся отчёты об автомобилях, а в ней — сборник жалоб, рапортов и актов о происшествиях. Мелкие хулиганства. — Я думаю, что… — с важным видом произносит, — это место… забросили… — перелистывает страницы одну за другой, — хуй знает почему. — Исчерпывающе, — скучающе отвечает Юджи. — О, смотри! — тычет в картинку у себя на коленках. — Схема территории. Раньше здесь была дорога, но трассу пустили в обход. — Значит, ушёл поток машин? — Ну да. И на это место стало ненужным. — А те машины, что стоят на территории? — Я думаю, что их просто некому было забрать. Знаешь, как оставляют тачки где-то типа-на-сохранение, но по итогу не придумывают, что с ними делать дальше, и забивают хуй. Юджи тоскливо оглядывает кружку и календарь. — А сторож? — Сократили. База же. Охранять тут стало нечего. Сукуна кладёт папку на стол, поднимая пылинки в воздух. Берёт старую кружку и усаживается на кушетку рядом с Юджи. Достаёт новую пачку сигарет. Поступаться зависимостью так долго не может. Даже ради Юджи. — Так и знал, что ты пиздишь, что у тебя нет сигарет. — Будешь? — Давай. Затхлости и сырости не достаёт только табачного дыма. Сукуна подаётся вперёд, опираясь локтями о колени, и задумчиво вглядывается в календарь. Настроение крушить тут всё в одночасье пропадает. Стряхивать пепел в чужую кружку, за которой больше никто никогда не вернётся, — верх вандализма в настоящий момент, и, пожалуй, сохранить всё в том виде, в каком оно сейчас есть, хочется обоим. Сукуна поворачивается на Юджи. Одномоментно с тем, как он кладёт голову ему на плечо. — Мне тебя не хватает, Рё. У Сукуны сводить начинает лопатки — настолько прошибают его слова. До выламывания костей прошибают. До мурашек, слетевшихся на его касание, как мухи на падаль. В этом не Юджи должен признаваться. О таких вещах Сукуна должен говорить. Как инициатор столь долгого перерыва. — Мне тебя тоже. Снова подумать: «Меня из-за тебя ломает». И снова не сказать. Назвать всё это с ним происходящее его именем и осознать, что всё-таки, чёрт возьми, это он его ломает. Он, блять. Глубоко затянуться. Перед самым страшным вопросом. — Почему ты отталкиваешь меня? И ощутить пустоту, когда на плечо перестают наваливаться. — Не хочу, — сглатывает, от его взгляда отворачиваясь, — пускать тебя в свою жизнь. — Разве ты уже не впустил? — Нет… Нет. — Не понимаю. — Это как… это как ты не пускаешь меня в свою. В ту, где жёстко меня наёбываешь, а я делаю вид, что тебе верю. Понимаешь? Юджи уязвлённо поджимает губы. — Я… не могу сказать тебе правду. — Что ты пидор и ебёшься с Сенсеем? Резко встаёт, начиная пятиться. У тела с мозгом образуется огромный разлад, несколько секунд из жизни выпадают картинным шоком нахуй. Что в них происходило — не вспомнит никогда, ни за что. Как и не найдёт ответа на вопрос, почему считывает от Сукуны опасность. Почему, блять, пытается сбежать. Почему Сукуна за запястье хватает и притягивает к себе, перед собой ставя. — Эту правду? — зажав сигарету между губ, разглаживает складки на чужой куртке. — Я сказал её за тебя. — И что дальше? — Я хочу, чтобы ты перестал. Юджи, пожалуйста, кто угодно. Только не он. К глазам подкатывает режущее тепло, сочащееся наружу из-под век жидким стеклом. Юджи вскидывает голову наверх, не позволяя ему вытечь. Только разъёбывать начинает — пиздец. Настолько внезапно, что ни капельки представления не имеет, как это в себе сдержать. Бросает сдавленно, прежде чем уйти. — Мне не нужен кто угодно. Рёмен устремляется за ним. Ногой опрокидывая кружку с пеплом. Удаётся остановить. — Юджи, не бросай меня. — Пусти. Дальше порога — не ступает. Смотрит ему вслед, теряя контроль над ситуацией до того жалко, что всё вмиг рушиться начинает. В первую очередь — он сам. Сам Рёмен ломается, потому что потерять Юджи — по градации страха находится гораздо выше того, что в себе не принимал так долго. Гораздо выше страха перед самим Юджи. И ответ на вопрос, что будет, когда он его окончательно доломает, настигает так же неожиданно, как внезапное признание себе. Не успевшее умереть под грудой лжи, комплексов и отрицания. — А что если я походу тоже пидор, а? — наконец порог переступает. Плетётся за ним, еле перебирая ногами. — Что если я в тебя тоже влюблён, что тогда? Юджи. Что тогда? Его слова оглушают. Ядом отравляют, парализуя всё тело. Хоть бы раз кто сказал, что это, блять, оказывается, больно невыносимо — слышать то, о чём даже не мечтал. В совокупности. Ебаных. Обстоятельств. И «если», у чьего «что тогда?» отсутствует «то». — Я не знаю, Рёмен, — рукавом утирает слёзы. До красных пятен на коже, чтобы наверняка. Поднимает взгляд на Сукуну. — Ты… влюблён в меня? — Не знаю. Юджи, я не знаю, что это — то, что я испытываю к тебе. Походу единственный не знаю. Мне все говорят, что это оно, но… я не знаю. Мне даже спросить, блять, не у кого. Подумать. Но не сказать. Одномоментно с тем, как Юджи кладёт голову Сукуне на плечо. Не сказать ничего абсолютно. Только молча докурить, вынырнув из сюжета фильма с бюджетом в одну сигарету. Вернуться в реальность, как из хуёвого сна, заставив себя проснуться. Испугаться. Собственных чувств. Прошептать, в себе разочаровавшись: — Блять. И на вопрос «в чём дело?» — упасть спиной на пыльный матрас. Сгрести Юджи в свои объятия. — Тут есть плед. Может, постелим? — Забей. И прижать к себе покрепче. Зарывшись носом в пахнущие лесом и сигаретным дымом волосы.