Молодость всё простит

20:34

Из дома уходит, обещая скоро вернуться. Врёт брату, что к Мегуми нужно заскочить, просто ставя перед фактом, потому что не смог сложить повод в уме убедительной суммой букв. Повезло, что Чосо не стал спрашивать. Ничего. О прошедшем. Дне. Хотя, с кем Юджи его провёл, наверняка догадывается.  Не верится до сих пор, что с Сукуной. Не верится даже тогда, когда вся одежда его запахом пропитана, и от объятий его до сих пор горячо. И щекам, и телу. Телу — особенно. Не застёгивается до конца, надеясь что холодный ветер тепло это вытеснит, осядет городской суетой с нотками осени на чёртовой ткани, перебив собой. Юджи курит. Много и часто. Ветер разрывает дым в клочья, но тепло остаётся. Липкое, чужое, не выветривающееся. Оно не в ткани уже — под кожей.  Аж трясёт всего.  Потому что мало. Ещё хочется.    Сжимает пальцы в карманах, будто может удержать это чувство физически, не дать ему ещё дальше расползтись. Ведёт.  Какого, спрашивается, хера? Зачем Сукуне так с ним поступать? Даже если он о чувствах Юджи ничего не знает. Даже если упорно делает вид. Нет, тогда тем более. Нахуя так делать? Надеялся не натворить глупостей, а по итогу лучше бы просто с Годжо ебался. И жалел, что снова им воспользовался, чем из-за чувств этих поганых сейчас аж перед глазами всё плыло.   Блядство! К вечеру крыть начинает особенно. Как с болезнью — вся херня обязательно вылезает к вечеру. И как спать… нет, как домой-то, блять, возвращаться для начала, когда не в себе настолько, что вместо шага срывается на бег и не останавливается даже перед красным сигналом светофора, играя в автомобильную рулетку: на каждые шесть аварий — одна смертельная. К счастью, не попадает ни в одну. Да и дыхалка вскоре начинает отказывать.  Стоит на пустом перекрёстке, уперевшись руками в колени. Грудная клетка ходуном ходит, кровь пульсирует в висках. Перед закрытыми глазами — томный взгляд, изучающий, по лицу бродящий; радужка, на солнце отливающая красным.  «Как у демона».  «Иди ты», — говорит прежде, чем взгляд этот спрятать за ресницами. О чём же Сукуна в этот момент, пока смотрел на Юджи в тягостном молчании, думал? Вот бы… вот бы узнать, было ли в чужих мыслях хоть что-то общее с собственными. Потому что Юджи думал лишь о том, как непреодолимо хочется целовать Сукуну. И ни о чём больше.  Не думает ни о чём другом и сейчас, когда сердце переходит из режима полнейшего ахуя в автономный. Пока ноги не притаскивают в район, где живёт Сенсей. И навязанное обещание встречи не вгрызается во встревоженную душу виной. Заранее. За то, чего ещё произойти не успело. И уж теперь вряд ли произойдёт. Потому что быть в объятиях другого, когда буквально чуть не расплавился в руках того, кого представлял на месте этого самого другого — как будто больше не катит. Даже если с другим можно всё. Хоть сейчас, прям с порога и до утра. Закончить начатое в Миннеаполисе. Седлать его до звёзд перед глазами (необязательно от удовольствия) всё ещё лучше, нет, лучше до сих пор, чем страдания эти по Сукуне вскармливать, но… …но что-то не сходится как будто, блять. Схерали Годжо ему чувство вины прививает? Доставая телефон, засовывает в рот новую сигарету. Закуривает, набирая Кугисаки Новый. Видит, как в окне дома Годжо, в его спальне, загорается свет. Через пару гудков слышит его голос в трубке. Собравшись с мыслями, заводит разговор, вариации которого после неудачной попытки отсосать в школьной раздевалке в своей голове воспроизвёл раз сто. Ещё сколько-то — когда разошлись с Сукуной.  — Вы тут как-то совсем недавно сказали, что вся жизнь подразумевает выбор, и вопрос лишь в том, держаться ли от тех, кто доставляет тебе неприятности, подальше, либо же наоборот — быть ближе к ним. Помните?  — Помню, — отвечает мужчина хрипло. Юджи представляет, как он сейчас сидит на краю кровати, подперев голову рукой.  — А ещё вы сказали, что Рёмену всё равно на дружбу, и он самоутверждается за счёт мнимой вседозволенности.  — Ну и?  — А что насчёт вас, Сенсей? Разве вы себе не много позволяете? В трубке слышны помехи — Годжо шумно ухмыляется.  — Я позволяю себе ровно столько, сколько мне позволяют другие, — гасит свет в спальне. Спускается вниз. — Выбираешь, какую дистанцию со мной выстроить? В том числе. — Что бы я ни выбрал, вы этим выбором никогда не станете. Неважно, насколько вы близко или далеко.  — Я на тебя и не претендую, Юджи.  — Тогда почему вы?.. «…соглашались трахаться со мной?» — просится на язык, но горечью табака прижигается. Годжо понимает его без этих слов. Откидывается на спинку стула, усаживаясь за кухонный стол. Что-то отпивает из кружки. Наверняка кофе. Утренний. Всегда оставляет его на вечер: Юджи почему-то это знает.  — Возможно, мне немного одиноко, — остатки кофе катает по стакану, — а с тобой я… чувствую себя чуточку лучше. Просто оттого, что ты рядом. Тебе ведь это знакомо? Снова иллюзию контроля создаёт. Как ёбаный чат gpt. Только Годжо гораздо изощрённее верить в то, что Юджи контролирует в своей жизни хоть что-то, верить заставляет.  — Прекратите.  — Что прекратить? — Делать вид, что это игра на равных.  — Не веришь мне? — Есть подозрение, что вы мне голову морочите.  — Я искренен с тобой. И всегда был.  — Вы мне это с нашей первой встречи внушаете.  Сенсей тушуется. Улыбается зло в следующий момент, как не может позволить себе при личной встрече. Юджи, наблюдая за ним с улицы, ощущает себя сталкером.  Решает более здесь не задерживаться.  — Ты теперь снова общаешься с Рёменом? — спрашивает ровным тоном. Перевоплощается.  — Я и не переставал, — пренебрегает чужой наблюдательностью.  Жаль, не информацией, которой Годжо буднично делится, разделяя жизнь на после и на до одной лишь фразой.  — Он знает про нас. — Конечно, нет.  — Он знает.  Руки начинают дрожать. Телефон скользит в пальцах, выпадая. Не удерживает и себя. Проваливается в воспоминания дня, где в ускоренной съёмке одно событие сменяет другое. Вот здесь — Годжо целует его в шею. Здесь — он предлагает Рёмену прогуляться. Здесь — они идут по лесу. Здесь — пробираются в сторожку. Обнимаются — здесь. А здесь — идут домой как ни в чём ни бывало, Юджи пытается поудобнее уложить разводной ключ, спизженный из багажника тёмно-зелёного пикапа. Сукуна идёт впереди, выпуская в атмосферу кубометры сигаретного дыма. Юджи шутит, что даже природа от такого пассивного курения в ахуе.  И никакого: «Я всё знаю, Юджи».  Сенсей завершает звонок. Тут же перезванивает, высвечиваясь на экране расплывчатыми буквами не своего именем. Юджи подбирает с земли телефон, сбрасывая. Снова и снова. Пока наконец исходящим контактом не появляется в «недавних» брата. Крича ему в трубку: — Он знает, что я ебался с Сенсеем! Чосо, он всё знает!

03:27

Между «не могу уснуть» и «не могу спать» — разница существенная. Даже если эти оба «не могу» переплетаются, следствием друг друга являясь. Или в плоскости разума в параллельные прямые вдруг выпутываются из узлов. На какое-то время. Когда во всём этом потоке мыслей находится какая-нибудь мелочь, которой всячески пытается вытеснить объятия на пыльном матрасе, в памяти уже натурально паразитирующие.  Места себе не находит. Какое бы положение ни пытался занять — высыпать из башки мысли эти не получается. О том, сколько хотелось сказать, пока не выпускал его из объятий. О том, как он неуверенно обнимал в ответ. Как трепетало сердце в его груди, умоляя перестать придавливать Юджи, ластясь. Как ледяные пальцы перебирали взъерошенные пряди и как неловко было идти потом домой, намеренно держа дистанцию в несколько десятков сантиметров, чтобы не соприкасаться случайно ни плечами, ни костяшками. И глупо это, конечно, всё — надеяться компенсировать таким образом то, насколько далеко зашёл.  Подумал, что назад ещё можно вернуться. Но что делать теперь… …что, блять, делать теперь?  Стаскивает себя с кровати по частичкам, забившимся в складки смятой простыни многочасовым пиздостраданием. После такого только бельё менять и спать на новой подушке — эту сжечь вместе со всем дерьмом из протёкшего чердака, успевшим в неё впитаться. Чтобы не окунаться в него больше вместе с новой попыткой уснуть.  Спускается вниз. От холода стен эхом отскакивают стоны. Пьяный обмудок вырубился за просмотром любительской порнухи с вялым членом в руках. Ещё и на телек изображение вывел.  Омерзительно, блять.   Поразительна — совокупность. Как настолько красивый — а объективно, отец Рёмена красив безмерно, — статный человек может быть ебаным… не животным, нет. Ничтожеством. Ему и сорока нет, а отчаяния в этой суке — за весь белый свет и даже больше. Исключение из всех заветов о сострадании, собственно, этот взгляд и привившее — прощения заслуживают далеко не все.    К лучшему. Рёмен ведь ни за что от этой ненависти избавляться не собирается, через жизнь её пронесёт, не изменив мнения, даже если узнает хоть что-нибудь о мотивации подобных поступков со стороны отца. Кроме того, что мать оставила на попечение этого ублюдка, и до первого кормления на этом свете не задержавшись, Сукуну ни в какие другие подробности не посвящали. Ни истории знакомства, ни истории любви. Ни благодарности, что ценой собственной жизни родила сына. Который так-то по логике продуктом этой любви и является. Если отец вообще хоть когда-нибудь хотел детей и не настаивал на аборте.  С другой стороны, на одной из фотографий, сохранившихся с тех времён просто каким-то чудом, родители выглядели счастливыми. Отец обнимал со спины беременную мать, держа ей живот, чтобы спина отдохнула.  Интересно, как бы она отреагировала, узнай, что папочка пытался сделать. Когда был ужран так же, как сейчас. И на фоне так же едва не до блевоты трахали в рот зрелую блондинку с силиконовыми сиськами.  — Ну и как такое может нравиться?  Спрашивает Сукуна у мужчины, садясь рядом на диван. Вытягивает ноги, закидывая их на журнальный столик. Из горла отпивает виски, которого от литровой бутылки осталось максимум на бумажный стаканчик.  Блондинка снимается с огромного члена, растирая по лицу слюни. Припадает к нему жадно снова, языком орудуя так, словно хочет завязать хуй в узел, а яйца — в бантик.  У Сукуны от этой картины невольно вытягивается ебало. Не самый большой фанат порнухи (предпочитает по-быстрому передёрнуть в ванной пару раз за месяц, если удаётся возбудиться), всех этих оральных практик — не самый большой знаток вообще: до сей минуты и представления о таком имелись на каком-то слишком поверхностном уровне.  Делал ли Годжо так же? Подкатившее к горлу чувство тошноты запивает алкоголем. Двумя небольшими глотками. Выуживает сигарету из отцовской пачки. Лёгкие начинают гореть вместе с желудком. Остатки виски выливает на мужчину, обращая на себя расфокусированный взгляд заплывших глаз, следующий после разгневанного мычания.  — Залупу свою убери, — пинает отца по коленям, сдвигая их.  Тело, держась за спинку дивана, пытается подняться: инстинкты убивать своё потомство всегда оказываются сильнее опьянения. Однако на этот раз потомство, со всей силы сдавив лицо мужчины, грубо швыряет его на пол. Тело падает на колени, дрожит в попытке удержать равновесие. Рёмен сжимает в зубах сигарету покрепче. «Ты гасился от меня две недели».  «Неужели мы так и не обсудим, что произошло».  «Я просто переживаю за тебя».  «Пожалуйста. Доверься мне».  Кончики пальцев немеют, начинают дрожать. Лучше бы эту сцену в своей голове снимал, чем признание Юджи. Потому что у того, что пиздит отца по рёбрам, пресекая его попытку подняться, как будто гораздо меньше последствий, чем у неозвученных чувств.  Ведь этой мрази не больно. Смешно. До кашля, до рвоты под себя. Этой мрази никак очень скоро — на полу отрубается, начиная храпеть под стоны блондинки, которую, судя по происходящему на экране, до смерти намереваются заебать.  Чего-то такого тогда мразь насмотрелась, когда сказала, что Рёмен очень похож на мать.  Примерно тем же кончилось, когда мальчонке удалось выбраться из-под пьяной туши.  Вспомнит ли об этом наутро мразь? Вряд ли.  Когда Рёмен вернётся домой — блевота присохнет к полу, а пятна от вискаря впитаются в диван. Убирать это всё придётся ему же.  И не дай Бог до прихода отца не успеть.  А пока, наскоро одевшись, Сукуна перешагивает мёртвое — жаль, только до утра — тело. Вынимает несколько стодолларовых купюр из чужого кошелька. И сваливает, как всегда, когда организму на отсутствие сна похуй, вновь закуривая сигарету. Только теперь из своей пачки. В обратном от дома Юджи направлении — работающих фонарей куча, заебёшься считать. И сколько-то бродячих собак, подбегающих ластиться. Так их тут и отлавливают. Наивные дохуя, любые руки оближут. Сукуна частенько даёт им свои.  Долбится в двери Мохито так же нетерпеливо, как почти месяц назад. С той же надеждой, что застанет его дома: для четырёх утра у него как-то подозрительно тихо. Хотя, говорят, в последнее время тому есть причина. Однако везёт. В самом извращённом понятии везения, ведь Мохито такому гостю не особо радуется. Тут же спешит закрыть обратно дверь, но Сукуна вовремя ногу в проём подставляет. — Чего тебе?.. — фыркает недовольно. На сонном лице между нахмуренными бровями проступает раздражение. — Забей мне ебало.  — Может, набить? — Нет. Хочу изуродовать своё лицо примерно так же, как ты. Залить чернилами её черты, чтобы перестать быть на неё похожим. Мохито глупо хлопает глазами. Сукуна считает момент подходящим, чтобы спросить: — Ты чё, в натуре на вторую работу устроился?  — Ну да. — И куда? — На заправку.  — Чё, норм тема? — Ну… — наматывает на палец прядь волос, будто перед батей отчитывается, — бумажки всякие заполняю, чищу толчки, с дальнобойщиками ругаюсь, — улыбаться по-мальчишески начинает. Следом щебечет смущённо: — Я, кстати, два-два работаю. Передай Кенто, что я хочу, чтобы он меня заправил.  Сукуна задумывается. — Что-то не сходится в твоём послании.    Мохито разочарованно вздыхает. Устало — весь запал куда-то исчезает. Надменным взглядом даёт понять, чем, вместо объяснений, хотел бы заняться в оставшиеся три-четыре часа перед сменой, однако, завидев чужую бескомпромиссность, смягчается.  Сукуна ведь, в конце концов, пришёл не о работе поговорить. — Тебе прям горит? — Прям пиздец.  — Ну… ок. Триста бачей и договорились.  — Сколько?! Харя не треснет, блять? — Ты мои расценки знаешь.  Талантливый во всём. Особенно в хитровыебанности. Этот навык развивать в себе начал ещё с детства. Вместе с умением создавать на бумаге ёбаные шедевры, позже вгоняемые под кожу покрытой чернилами иглой. Там в деньгах купается, аки Скрудж Макдак. В совокупности с реализацией самогонки.  Хотя, на официальную работу раз пошёл, ужой не купается вовсе. Скорее всего просто окунает ножки. Но всё равно! Сукуна почему-то всё время забывает, что в своём деле Мохито лучший. Хотя в его случае — делах. — Знаю, — цедит сквозь зубы.  — Тогда добро пожаловать, — мурлычет Мохито, приглашая Сукуну зайти внутрь, — давно мечтал разукрасить тебе ебало. Не таким способом, правда, но какая разница, да? Больно ведь всё равно будет. — Охуенная у тебя клиентоориентированность, братан. — Спасибо! Я очень стараюсь.

08:14

От вчерашнего солнца — на небе лишь память в виде светлых прорех, которые тут же затягиваются гонимыми ветром тучами. В сегодня — снова дурацкая морось, стучащая по зонтику напускным величием. Убери его, и вместо массивных капель на кожу налипнет мелкая россыпь.  В целом, чтобы уберечь себя от намокания, и ветровки хватило бы, но Чосо слишком долго делал себе эти хвостики, чтобы так просто примять их под капюшоном. Потому и зонтик тащит. Больше, всё-таки, от одного названия дождя укрывая Юджи. Который концерты устраивает, едва успевают отойти от дома на сто метров.  — Можно я просто запрусь у себя в комнате, а ты скажешь всем, что я умер? — Нет.  — Хотя бы пропал без вести?.. — Нет.  — Хотя бы заболел… — Юджи, Рёмен уже знает о вас с Сенсеем. И судя по всему давно.  Не меняется ни в тоне голоса, ни в лице. С того самого момента, как Юджи рассказал обо всём — буквально обо всём, — в таком нелинейном порядке, что голова кругом пошла. Прежде всего, у самого Юджи. Чосо же — раскрасил эту картину по действиям без единой ошибки. Даже когда брат наслаивал одно на другое, плутая в событиях и приводя к одному и тому же весь вечер и кусочек ночи, в которые едва сдерживал слёзы, но так ни одной и не проронил.  А хотелось. Так чертовски хотелось расплакаться в объятиях Чосо… от слов, что он произносил. От обещаний, что хорошо всё.  — Вот именно! — отчаивается совсем. — И я всё это время его наёбывал, а он это знал. Блять, мне так хуёво из-за этого… — Ты всё делал правильно, и я полностью на твоей стороне. Я думаю, Рёмен тоже понимает, что у тебя не было другого выбора. У меня вообще-то во всей этой ситуации к Сенсею дохуя вопросов, — поворачивается на брата, задавая одно и то же в десятый, наверное, раз. — Он точно тебя ни к чему не принуждал? — Нет.  — Точно не сделал больно? — Нет.  — Он тебя шантажировал?  — Нет, всё было обоюдно, мне сделали хорошо, и никто меня не шантажировал.  Ни в коем случае не раздражается. Наоборот, перед Чосо чувствует вину такую же огромную. Несовместимую с жизнью, блять. За то, что не рассказал обо всём с самого начала. За то, что подвёл и беспокоиться заставил.  — Я всё равно не понимаю, нахуя он согласился с тобой спать, — позволяет себе высказаться. Закуривает. Впервые со вчерашнего вечера.  — Потому что я настаивал… — Нет, Юджи. Это не работает так. То, что ты там по другу лучшему страдаешь и хочешь забыться со взрослым мужчиной — это одно. Ещё раз, у меня к тебе нет вопросов. А когда взрослый мужчина пользуется… — отдёргивает тут же себя, — блять, даже думать о таком тошно.  — Я тебя разочаровал?  — Нет, Юджи, ты чего. Конечно, нет. Я просто не понимаю, как Сенсей мог… Как будто должны быть какие-то границы, это неправильно всё. Даже долбаёбы в интернете сливаются, если узнают, что наши студентки Стенфорда младше двадцати.  — Сенсей не такой уж и взрослый… — Юджи.  Отчего-то так и не усвоил, что в оправдание чужих поступков лучше не пытаться. Тем более — когда с тебя даже не спрашивают. Но ощущение, что ещё и Сенсея подставил, — где-то там же, где и вина перед Сукуной и Чосо.  Паршиво.  — Что мне делать-то теперь, блять… — Вести себя, как обычно. Тебе нечего стыдиться.  — Рё меня не ненавидит?.. — Конечно, не ненавидит. И я очень жду момента, когда он наконец ответит на твои чувства. Ему просто нужно ещё немного времени, чтобы принять себя. То, что он знает про вас с Сенсеем, — к лучшему. Поэтому ещё раз тебя прошу. Не парься. Всё хорошо.  Юджи думает, что Чосо под этим зонтом его от целого мира укрывает. Пусть и в действительности — от мороси, из-за которой хвостики, собираемые всё утро, растрепались, а чёлка налипла на лоб. Выглядит, как референс самого эстетичного парня с Пинтереста для артов в Твиттере, которые по всему интернету разлетятся, и все ещё Grok надеть на него бикини просить начнут.  Чосо — невероятный. И Юджи безгранично за поддержку ему благодарен. Пусть пока и не готов поверить его словам. Не всем, по крайней мере. Про взаимные чувства — в частности.  Как и не верит собственным глазам через четыре светофора и два поворота направо. — Ты тоже видишь это?.. Тормозит перед воротами школы, впиваясь брату в предплечье — привлекает таким образом его внимание. Чосо безмолвно кивает, тоже, в общем-то, охуевая. От вида Сукуны с розовыми — чуть ярче, чем у Юджи, — волосами и чёрными симметричными линиями под глазами, на лбу, щеках, подбородке и носу. Которого за что-то отчитывает Утахиме.  Кажется, за что — оба знают.  — О, братцы. Здарова, — плюёт на чужие наставления, подходя к друзьям.  Виснет на плечах, вклиниваясь между ними. Задаёт направление к курилке.  — Это недопустимо! — У вас у самой шрам на всё лицо.  — Я же не сама себе его оставила! — Ну так и я не сам себя бил. Утахиме едва не выходит из себя. Заводится страшно, прибегая к крайнему способу противодействия.  — Отца в школу.  Но на это Сукуна лишь ухмыляется пошире.  — Как скажете. Отчего-то, наверное, не до конца осознавая, чем это грозит. Но это Юджи так за Сукуну пугается. Переставая думать о его отце сразу же, как только Рёмен, пробираясь к нему в карман за зажигалкой, пальцы поглаживает. Наверняка не специально, просто по-другому никак. Но Юджи твёрдо уверен: если бы Сукуна не хотел к нему прикоснуться, он бы полез к себе в карман.