Молодость всё простит

— «Что бы ты сделал, если бы узнал, кто подмешал Юджи наркотики на моей самой лучшей в мире вечеринке?» — «Убил бы к хуям этого пидрилу». — «Тогда можешь начинать придумывать себе алиби». Нет, пусть Фушигуро Мегуми роет себе могилу сам. Хотя Сукуна, несомненно, мог бы об этом позаботиться: натравить на Мегуми его же псов, например (гончие тоже облизывают Рёмену руки), пробраться к нему домой, приставив нож к горлу, влить в капельницу его немощной сестрёнке что-нибудь из опиатов, чтобы на собственной шкуре прочувствовал, каково это, когда с твоим близким делают настолько ужасные вещи. Сукуна правда мог бы пойти на это. Если бы был такой же, как Мегуми, мразью. Но он не такой. По крайней мере, относит себя к несколько иной категории плохих людей. Таких, что никогда не прочь подорвать чужой авторитет. Особенно если этот авторитет в ком-то видит Юджи. Собравшийся помогать Фушигуро украшать актовый к Хэллоуину. — Нахуя тебе это? — спрашивает Сукуна, отпивая из баночки химозной газировки. Чосо всем по такой купил. — Ещё и за день до соревнований. — В смысле — нахуя? — хмурится Юджи. — Если бы тебя припахали, я бы и за час до соревнований помогать пришёл. — Прям какой-то неоплатный долг. — Это не долг. К тому же заебательский повод побыть вместе. Мы с ребятами в последнее время тусуемся очень редко. Под ребятами имеет в виду ещё и Нобару. Которая тоже записалась в этот кружок альтруистов и сейчас лопает розовые пузыри жвачки в ожидании Юджи, стоя у окна в конце коридора. Близко не подходит. Сукуна прожигает в ней дыру взглядом. — Как и с нами, — обращает своё недовольство обратно на Юджи, — с нами ты вообще не тусуешься. По понятным, конечно, причинам. Всем троим понятным. Но отчего-то в этот момент игнорируемым. Как будто пласт недосказанности грудную клетку не сдавливает, и всё действительно как раньше. Кого же из них троих прикончит первым? — Они ведь тоже мои друзья, — совершенно невпопад проговаривает, словно это убережёт от нужды в принесении оправданий. И Сукуна подходящего момента наконец-то дожидается. Мечтал об этом с той самой секунды, как вышел от Мохито с забитым ебалом. — Друзья не подмешивают в крысу наркотики, держу в курсе. — Ты рофлишь? — По-любому. — Я не… понимаю… До того тяжёлое замешательство на лице, что аж уголки губ вниз проваливаются. Юджи стискивает от злости зубы. Вообще, повод посраться с Сукуной, которого так искал, неплохой. Заебательский, можно подумать. Если не вникать в контекст, созданный явно не по той причине, чтобы хуйни наговорить, как обычно. Но это, по большей части, ошибка Юджи — не относиться серьёзно к чужим замечаниям. Потому что под «обычно» подразумевается то, что Сукуна зачастую констатирует факт, а не высказывает мнение. И от контекста вдруг — становится жутко. — А чё ты не понимаешь? — безмятежно сделав новый глоток газировки, продолжает разгонять. — Дружок твой лучший тебя накачал. Какой-то знакомый Мохито видел, как он таблеточку у тебя в стаканчике растворял. Не верит. Смотрит на Чосо в надежде завидеть сомнение в его глазах, но брат не опровергает. В ответ являет лишь сочувствие — всё, на что оказывается способен. Кивком даёт понять — нужно время, чтобы разобраться. И его хладнокровие разгоняется по душе завистью: Юджи ведь нихуя в руки взять себя не может. Как и оставаться здесь, с Сукуной. — Почему ты вечно хуйню какую-то говоришь про тех, кто мне дорог? Психует. Поправив рюкзак на плече, спешит отсюда убраться. Рёмен бросает вслед: — Это Сенсей-то тебе дорог? — Хорош, — бьёт его в грудь кулаком Чосо. И первым, походу, по земле размажет Юджи. Как слизняка, на которого случайно наступили, а остатки на подошве обтёрли об траву. Второй раз такое, кстати, — непреодолимое желание оборвать с Сукуной все связи. Только в этот — тот, кому врёт, всё знает, даже доказывать ничего не надо, а с совестью договориться не получается. Не вывозит уже. Этого. Страха. Разоблачения. И что Сукуна только и ждёт момента, чтобы сказать: — Как же ты заврался. Отчего только не сделал этого до сих пор — непонятно. Отчего обнимает вместо того, чтобы ненавидеть… Попадают ли чувства Юджи в эту категорию «всё», о которой Сукуна знает? Или он просто изводит так самым изощрённым способом. Ведь ничего более жестокого для того, кто в тебя влюблён, не существует — заставлять его думать, что это взаимно. А Юджи действительно об этом думает. Как о чём-то, разумеется, невозможном. Юджи жаль. Жаль, что он так и не смог ни в чём признаться. Жаль, что думал, что получится сдержать это в тайне — свою ничтожную попытку в самоутверждение, что привлекателен и желанен; что ничто их дружбе с Сукуной не помешает. По крайней мере, до его выпуска, а там — можно больше не бояться быть собой, скрываться станет не перед кем. Разве что, от кого-то. Весь следующий год. Потому что у Сенсея был охуенный потенциал вырасти до полноценной замены, с которой засосались бы на виду у всех на вручении аттестатов, а на следующий день — уехали бы из Мелроза и прожили вместе год-два-три-четыре, пока не поняли бы, что их объединяет только секс. Классный секс, между прочим. Во время которого Юджи несколько раз произнёс бы имя другого (настолько забылся бы), потому что от первой любви просто так не отделаешься. Первую любовь потом помнишь ещё несколько лет и всю жизнь перед ней трепещешь, спустя время в ахуе пытаясь разглядеть в этом взрослом мужчине мальчика, в которого однажды до беспамятства влюбился. И любишь до сих пор. Поэтому Юджи с Сенсеем бы разошёлся. Он бы никогда не полюбил его так же сильно, как Сукуну. Только не его. И никто бы не причинил Юджи столько боли, сколько Сукуна. Юджи — никогда бы больше никого, как Сукуну, не попытался наебать. И всячески избегал бы с ним встречи под страхом, что он всё-таки об этом большом обмане узнает. От старых товарищей по команде, например — «прикинь, чё, наш тренер, оказывается, с твоим лучшим другом». «Да какой Нанами, ты чё, нет». — Ты в порядке? — спрашивает Нобара, касаясь плеча. Нет. Он не в порядке, далеко не. Голова не то что кругом — спиралью, закручивающейся воронкой, в которую затягивает: крайний день перед важными соревнованиями, ужин, Рёмен, Годжо, Мегуми теперь ещё, чёрт возьми, ко всему вдобавок. Юджи скручивает желудок. Укачивает — сходить с ума. Но вместо забега до туалета натягивает улыбку. — Да, — говорит, — в порядке. — Как бы я хотела, чтобы ты в кого-нибудь другого влюбился. Пропускает это мимо ушей. Заходя в актовый, думает лишь о том, зачем он в самом деле здесь. А главное — нахуя. Запоздало взрывающееся голосом Сукуны в барабанных перепонках. И «это дружок твой тебя накачал» — разносящееся по стенкам черепа эхом. Хуйня это всё. Мегуми не мог. Мегуми ни за что не стал бы. А сказать можно много чего. Это ж, блять, Мелроз! Как слепой сказал глухонемому, что видел, как безногий… — Йо, с чем помогать? — на энтузиазме врывается Нобара, поднимая из коробки за лапку резинового паука. — Лови, — бросает его в Юджи. Но Юджи не ловит. Паук отскакивает от его живота и падает на пол. Охуенно. — Можете пока повырезать приведений, а я займусь тыквами, — распоряжается Мегуми, проверяя, какие маркеры из выданных не высохли ещё в мезозое. Щёлкает колпачком первого. — Таким только невидимые члены на лбу рисовать, — не оценивает его функционала Кугисаки. — Попробуем? — Подставляй лоб, — кидая в девушку в отместку паука, говорит Юджи. Нобара тоже не ловит. — А чё это я? Ты подставляй. — Давайте на каменцы? — Я в это впишусь, только если маркер будет рабочий, — внезапно подключается Фушигуро, проверяя второй. Тоже мёртвый. Вообще он на авантюру эту идёт, потому что всегда всех обыгрывает. Этакий фистинговых дел мастер — правый коронный, он же похоронный. Наёбывает всех по-страшному. Делает вид, что покажет бумагу, но нет, блять, всегда камень выдаёт. — Мне нельзя хуй на лбу, — отзывается вечно проигрывающий, — у меня соревнования завтра. — А под шапочкой всё равно не будет видно, — помогает найти пишущий маркер Нобара. Находит прям девственно свежий. Ну, либо он души предыдущих впитал. — Да конечно, — остаётся непреклонен. — А если мы введём условие, что проигравший сам выберет, что ему будут рисовать? — А маркер норм оттирается? — Ну… Нобара рисует полосу у себя на руке. Наглядно демонстрирует, что оттирается маркер хуёво. Юджи решает рассмотреть поступившее предложение позже. В конце концов, ему бы самую малость хотелось узнать, как бы на его лице смотрелись, например, татуировки Сукуны. Потому что на чужом — они выглядят прикольно. Но нет, нет, никакого подражания, Юджи. Даже не думай предлагать альтернативу в виде подводки от какого-то там люксового бренда, которую Нобара выпросила у родителей на день рождения и вечно таскает с собой, перекладывая из одной сумочки в другую на случай, если у какой-нибудь подружки сотрётся стрелка. Чтобы протянуть её со словами: «Без паники, детка, воспользуйся этой имбой», — и получить в свой адрес порцию восхищения. Отменный вкус во всём — он такой. — Можно взять твою крутую подводку? — Только через мой труп. Приведений вырезать, кстати, оказывается весело. Хотя бы потому, что получаются они похожими на Элизабет из «Гинтамы»: того и гляди, под мантией пара волосатых ног и яйца до колена. Но это по технологии Юджи — не самый большой умелец вырезать всякое из бумаги. У Нобары получается значительно аккуратнее. Ножницами орудует так искусно, словно вообще не замечает, что они тупые и бумагу рвут, а не режут. Хотя нет. В её руках они именно что режут. Это Юджи с ними совладать никак не может. Мегуми намечает тыквам рот и глаза, чтобы позже ножом выковырять через них мякоть. Вроде и рядом стоит, но сам по себе. Понурый, отстранённый. Юджи невольно начинает думать о том вечере, надеясь откопать в архивах воспоминаний что-то помимо того, как срался с Сукуной, а потом танцевал с Тодо. И пил. Много пил. Пусто. Мог ли Мегуми соврать насчёт выставки? Что если Юджи не запомнил что-то совсем другое? — В чём на вечеринку пойдёте, кстати? — интересуется Нобара, заканчивая с первой партией приведений. — Я думаю над костюмом маньячки с молотком и повязкой на глазу. — Я ещё не думал, — отвечает Фушигуро. — А я не планировал идти, — пытается вырезать глаза Юджи. Дурацкие ножницы заедают. — Как это — не планировал? — картинно изумляется девушка. — Ты чё? — Да настроения как-то нет. Юджи тут же жалеет, что не ответил «не знаю». Потому что подобное с Нобарой никогда не прокатывает. — Ничего не желаю слышать. Мы пойдём туда втроём. И это, Юджи, имей в виду, — направляет в его сторону ножницы, — если ты снова начнёшь нас игнорить из-за Сукуны с Чосо, я своим молоточком вобью тебе гвозди в яйца. — Смотри не промахнись, с одним-то глазом. И Нобара прям будто обещает: — Не промахнусь. И Юджи снова начинает тошнить. Условный, блять, рефлекс на заветное имя. Только на этот раз просто так не отпускает. Потому что это не из-за Сукуны выбегает в коридор, изо всех сил стараясь не обблеваться по дороге до туалета. А из-за фразы, устроившей теракт в продолговатом мозге, из пострадавших — рвотный центр. «Удачи вспомнить моё имя». Вот что Юджи на самом деле забыл. Что он тогда был с Мегуми, когда вышел на улицу покурить. Не с Сукуной.

***

Когда остаются один на один, любимая шоу-программа начинается со слов: — Какой же ты мудила. И с Чосо сходятся не только в этом — Сукуна снова не видит повода оспаривать сей общеизвестный факт, — но и в желании затянуться сигаретным дымом в излюбленном для курения месте, откуда дворники выметать бычки уже порядком заебались. Такими темпами на территории школы курить скоро запретят. Всем. Без исключений. Либо обяжут за разведение свинарника платить штраф. Семейному бюджету среднестатистических семей Мелроза тогда сразу пизда наступит. — Не пытайся воззвать к моей совести, мне не стыдно, — подкурив себе, передаёт зажигалку Чосо. Тот, сигарету покрепче в губах зажав, произносит: — А должно быть. — Увы. Возвращает зажигалку обратно Сукуне. — Это правда? То, что ты сказал про Мегуми. — Чистейшая. И шоу-программа любимой сразу же быть перестаёт. Потому что Чосо никому никогда не даст в обиду своего младшего братика и поспешит заткнуть за пояс любого, кто хоть как-то на его счастье посягнёт. А ещё — напомнит, почему не стоит забывать, насколько он наблюдателен. — Какой-то ты слишком дохуя радостный для этого. Может, вообще со всеми Юджи рассоришь тогда, чтобы он только твой был? Жестяную банку в руке сжимает с такой силой, что газировка проливается за край. — Серьёзно, блять? Фушигуро твоего брата накачал, — напоминает между прочим, стряхивая с пальцев капли, — какое, нахуй, со всеми рассорить? Но Чосо, кажется, на это напоминание натурально поебать. Иначе Рёмен не понимает, почему он продолжает накидывать: — Тебя вообще не смущает, в каком свете ты выставляешь людей, с которыми он близок? Ну вот, из-за этой газировки теперь липкое всё. — Что-то я не догоняю. Один его поёбывает, другой наркотиками травит. Это я-то в хуёвом свете их выставляю? Однако друг снова будто не слышит: — Зачем ты пытаешься контролировать его жизнь? И Сукуна сдерживаться перестаёт — верит, что в этой ситуации у него есть хоть какое-то преимущество. Так разговаривать с ним — в его мире же называется привилегией, расположением, типа, нельзя злоупотреблять. Чревато. — Ты волюме-то прикрути. — А то что? Скажешь ему, что я тоже хуёвый? Только ситуация эта совсем не в пользу Сукуны. Подсаживает-таки Чосо в него нечто… инородное. Развивающееся стремительно. Пухнет там внутри оно, растёт. Грозится разорвать выеденное изнутри тело, как скорлупу. Ворочается, крепнет, посылая сумасбродные команды прислушаться. И отступить. Совесть, кажется. Вот что это за нечто. — Тебе хули от меня надо вообще? Но Чосо снова к детищу своему обращается. Призывая Сукуну, походу, сожрать со всеми потрохами. Подготовка субстрата для паразитирования охуительная. — Прошу убедительно. Прекрати лишать Юджи той жизни, которую сам ему не даёшь. Это не твоё. Блять. Дело, с кем он и как, — вдалбливает каждое слово ему в грудину. Щадяще. Не чтобы заставить закашляться до желания выплюнуть лёгкие, как делал отец. Снова и снова. За волосы поднимая на себя, чтобы получше рассмотреть татуировки. — А насчёт Мегуми… — затягивается, костяшкой большого пальца потирая ямочку на подбородке, — на твоём месте я бы подумал о чувствах Юджи. Сто раз бы подумал, прежде чем выплёскивать на него свою желчь, и ни в коем случае не радовался бы, что его близкий друг оступился, — разглаживает образовавшуюся вмятину на чужой рубашке, поднимая на Сукуну полный неприязни взгляд. — Я слишком долго понимал тебя, Рёмен, и слишком долго искал тебе оправдания. Но у всего есть предел. Разберись в себе уже. А если не можешь, то и к брату моему нехуй лезть. И запомни. Он тебе. Совершенно. Ничем. Не обязан. И напоследок хлопает по щеке. Добавляя с едкой ухмылкой: — Без негатива. А, ну если без негатива — тогда ладно. Вообще хуйня, сказанная с целью разговор поддержать за сигаретой. Перекуры ведь вещь такая, непредсказуемая: никогда не знаешь, в какой момент заведёт не туда и рука вновь потянется к пачке, чтобы туману этому в башке не давать рассеиваться. Иначе слова места своего назначения слишком быстро достигнут, и думать о них придётся едва ли не сразу. А интригу важно сохранить. Важно сделать вид, что не в курсе, что там за ними, благополучно высадившимися на поверхности мозга (о, самокопание, какой неожиданный сюрприз), потому что ценить время, в которое ты ещё не такое говно, каким тебя на самом деле видят другие, — важно тоже. А, нет, такое. С первого «какой-то ты слишком дохуя радостный». Интересно, этой радости Чосо успел найти оправдание? Хоть бы одно маленькое допущение, почему так. Разве он сам никогда чего-то подобного не испытывал — злость от того, что выбирают не тебя? Когда невзначай касаются других. Когда чем-то с этими другими делятся, а ты — насрано, блять. Когда почему-то не ограничивают свой мир только до тебя. Понятия «дружить» и «владеть» ведь в какой-то степени равнозначны. Разве нет? Сукуна усмехается. Приходя к одному и тому же в который раз. Даже если в другой формулировке — оно всё равно настигает. Уже на костях вырезать пора — откуда жадности столько. Даже спрашивать «а точно ли?» незачем. Ведь Сукуна жизнь Юджи поэтому контролировать пытается. Каким бы хуёвым ни было осознание, что делает ему больно каждый раз, когда собственных чувств пугается. Потому что образ, в который вцепился зубами, рушится. Больная, грязная, унизительная правда. Юджи ему не просто нужен. Он его хочет, блять. И тот факт, что хочет именно его — ненавидит. Думал ли Сукуна о чувствах Юджи хоть раз? — Ты прав. Произносит то, что должен был. Поступает так, как на его месте в этой ситуации поступил бы любой другой — признаёт, что мудак. Отчасти даже искренне. Похуй. Совесть обглодала настолько, что некуда прятать эту неспособность вынести, что Юджи может выбрать кого-то ещё. И Сукуне ещё как есть до этого дело. — Повтори-ка? — Чосо выгибает бровь. Градус враждебности сбрасывается на пару делений. Во вспоротом нутре — правду тоже обнажили. — Меня бесит, что ему нужен кто-то ещё. — Это неправильный ответ. — А что из этого всего правильно-то, блять? Что я, оказывается, пидор? Что Юджи трахается с Сенсеем? Что его друг гнида ебаная? Что правильно? Чосо тяжело вздыхает. Тоже, в общем-то, решает закурить вторую. Протягивает руку в беззвучной просьбе одолжить зажигалку. — Ещё раз, Рё, — проговаривает раздражённо. — Сенсей и Мегуми — не твоё дело. А в твоих чувствах к Юджи нет ничего неправильного. Не считая того, что ты себя с ним ведёшь по-уебански. — Я не могу по-другому. — Можешь. На стоянке ведь было по-другому. Ещё некомфортнее становится: Чосо раздел Сукуну буквально до костей. Вероятно, поступил с ним так же, как поступили с его братом. Интересно, смущаются ли своей наготы скелеты. — Он… — опускает взгляд на носки своих кроссовок, — рассказал тебе, что было на стоянке? — Да, — выпускает дым через нос, — как вы обнимались. — Он понял, что он мне?.. что я в него?.. — Рё, окстись. Это изводит его. Я не знаю, что там случилось на ужине с твоим отцом, что с тобой конкретно случилось, но то, что фляга у тебя свистит — это факт. Сначала избегаешь его, потом обнимаешь, потом снова избегаешь. А ещё через пару дней вкидываешь инфу, которая разбивает ему сердце. Плюс обладаешь другой информацией, которая тебя вот вообще ебать никак не должна, и явно что-то собираешься с ней делать, — щурится, тряся в воздухе рукой, которой держит сигарету: — На месте Юджи я бы держался от тебя подальше, и, клянусь, если ты продолжишь в том же духе, то уже я поспособствую тому, чтобы ты от него начал подальше держаться. Перспектива потерять Юджи уязвляет. Лишает иного выбора, кроме как завалить ебало и вместо третьей сигареты сдаться окончательно: — Я тебя услышал. Потому что Чосо — прав в действительности. Сукуна ещё даже сам не подозревает, насколько же он, чёрт возьми, прав. — Хороший мальчик. И схавать готов буквально всё. Каждое слово. Кроме двух этих. Которые сплёвывает вместе с горечью табачного дыма, доставая из кармана мятную жвачку. Больше не лезут: сказанного как-то слишком дохуя.