Елочка для кравчего

С визгом и хохотом несся на санках разрумянившийся на морозе отрок лет шести, скользя натертыми воском полозьями по не вполне еще укатанной горке, и оттого снежные брызги — пушистые и сверкающие радужными самоцветами — летели ему в лицо, попадая то в радостно раскрытый ротик, то в распахнутые лазурные очи. То был маленький Федя Басманов — на удивление днесь не капризный и не гневливый, ибо к чему казать нрав свой дурной, покуда все по его делается? На вершине пригорка — горой назвать сие возвышение язык бы не повернулся — стоял раскрасневшийся от смеха и беготни боярин — в распахнутой шубе да с припорошенной снегом бородою он казался лесным хозяином, вышедшим почто-то на равнины. — Левее правь, левее! — с хохотом кричал Алексей Данилыч, размахивая руками и любуясь довольством сына — всего две седмицы как воротился от из столицы и оттого никак не мог натешиться да наговориться ни с женою возлюбленной, ни с чадом своим долгожданным и оттого без меры обожаемым. — Расшибется, ой, расшибется, — в ужасе шептала стоявшая в изножье склона Катерина Михайловна, заламывая руки и прижимая ко рту укутанные бархатными рукавицами ладони. — Антипка, сделай же чего-нибудь! Не стой пнем! Боярин расшибется! Молодой холоп, что сопровождал днесь боярскую семью на прогулке, а именно без устали встаскивал на гору и Федора — весьма уже увесистого, особливо в шубе и полном зимнем облачении — и сани его, славился недюжинной силою и чудаковатой добротою, что слабо сочеталось с его богатырским видом. Внемля боярыне, он бросился саням наперерез, да не поспел — по-прежнему хохоча и радуясь, Феденька налетел на выросший словно из-под земли бугорок, взмыл в воздух и, спустя несколько мгновений, в которые Катерина Михайловна не дышала и даже зажмурилась, приземлился почти у самых ее ног, а после проехал еще сколько-то, покуда санки совсем не остановились. — Феденька! Ясонька! Цел? Здоров? — тут же бросилась с причитаниями к нему перепуганная мать, но Федя решительно оттолкнул ее руки. — Еще! — скомандовал он звонко, хохоча и отряхиваясь. — Еще! Тятя! — закричал он, поглядев наверх и приложив к глазам ладонь козырьком. — Обожди меня, я еще покачуся! — Добро! — зычно отозвался воевода, и Феденька тут же был подхвачен Антипкой вместе с санками — происходило сие под крайне осуждающим, но молчаливым взором Катерины Михайловны — и доставлен снова на вершину. — Видал, как я! — радостно захвастался Федя, оказавшись подле батюшки. — Вжух, ух, бах! Весело! — Феденька радостно захлопал в ладоши, скрытые от мороза меховыми рукавицами. — Толкай! — потребовал он, усевшись на сани, и снова понесся по склону с хохотом и визгами самыми превеселыми. Погода днесь стояла дивная — все небеса бескрайние затянуты были словно бледно-лазурным шелком, а не менее бескрайние земли Елизарова — застелены серебрящимся на ярком, щедром на лучи солнце и сияющим до слепоты снежным и рыхлым, ватным будто покрывалом. На календаре был Сочельник, и оттого встали нынче позже обычного, желая выспаться пред долгой ночной службой — самой в году радостной и для Феди любимой, ибо всегда и во всех уголках Рождество Христово детским праздником считалося. В доме Басмановых каждый день был детским, но даже и при этом Феденька праздника ждал с нетерпением. Покуда холопы с самого рассвета протирали и мели, варили и пекли, стирали и стелили, семейство боярское все сплошь предавалось веселью и забавам зимним. Обрадованная возвращением мужа, Катерина Михайловна была в эти дни не так серьезна, как обыкновенно — словно бы и ею завладело веселье православное, над Русью расплескавшееся. Алексей Данилович и вовсе любил с сыном подурачиться, позабыв, что он слуга царев и воевода прославленный. Накатавшись с горки, Феденька пожелал играть в снежки — не далее, как два дня назад они с батюшкой выстроили славную снежную крепость: три высокие и ладные стены, достающие Феде до самого носа да соединенные промеж собою башенками с настоящими бойницами. Покуда строили, Федя весь облился водою, коию поливали постройку, чтоб та на морозе оледенела и прослужила подоле, чем совершенно напугал ожидавшую их дома матушку. Та тут же принялась причитать и охать, Феденьку мгновенно снесли в баню, а опосля напоили малиновым взваром и уложили под меховые одеяла на теплых полатях. К счастию всех домочадцев, старания боярыни увенчались успехом, и Федор не захворал. Теперь же укрепление окончательно смерзлось и посверкивало на солнце гладкими ледяными боками. — Бери, Федька, матушку да Дашку да крепость обороняй, — велел Алексей Данилыч, — а я нападать стану! Видно было, что ему самому дюже весело и отрадно игре предаваться, и оттого и всем прочим задор его передавался. Спрятавшись в укрытии, Федя, Катерина Михайловна и Даша — любимая Федина нянька сама от роду лет пятнадцати — принялись лепить из бывшего тут в избытке снега ровные комочки. Оттого, что Феденька спешил, снежки у него получались маленькими и рыхлыми и потому вреда принесть не могли никакого. Снежки Алексея Данилыча, напротив, все выходили крупными, крепкими и округлыми, а запускал он их так лихо, что те врезались в крепостную стену с глухим стуком. Будучи воеводой да стрелком метким, Басманов старший без труда бы попал в часто высовывающуюся головку сына, увенчанную голубой бархатной шапочкой с песцовым отворотом и фазаньим пером, приколотым сияющей самоцветами брошью, но, разумеется, делать этого он не спешил. Федя же отца не щадил, и хоть попадал в того через раз али того реже, скоро боярин превратился в сущего снеговика. Очередной снежок угодил Алексею Данилычу прямиком в правый глаз, тут же осыпавшись пушистыми хлопьями и припорошив собою и кустистую бровь, и пышную бороду. Катерина Михайловна от зрелища этого заливисто рассмеялась, облокотившись от хохота на ледяную стену, и никак не могла успокоиться. — Погляди, Алеша, как сыночек меток твой! — весело крикнула она мужу. — За пять аршинов попадает не в бровь, а в глаз! — Попал, попал! — скакал довольный собою Феденька, запуская новый, поданный тихонько смеющейся Дашкой снежок — готовая лопнуть от веселья, хохотать над боярином она все ж побаивалась. Новое орудие попало отряхивающему лицо воеводе в плечо, и Федя снова радостно заголосил. — Лежачего не бьют, Федька! — делано возмутился Басманов старший, сдвинув снежные брови. — Так не лежишь ты, Алешенька, — не унималась Катерина, словно обратившись той девочкой, какою он ее встретил — смелой и смешливой. — Ах вот оно вы как! — рассмеялся Алексей Данилович, молниеносно зачерпывая и закидывая жену и сына уже не снежками, а горстями пушистого снега. — Ну, держитесь! Покажу вам, каков Алексей Басманов в бою! С веселым смехом мать и сын принялись отбиваться от приближавшегося боярина подаваемыми Дашей снежками, но тот явно вознамерился взять крепость штурмом, и скоро вся изумрудного бархата шуба, до того сиявшая на солнце всеми оттенками павлиньего пера, подбитая чернобурой лисицей, и голубая бархатная шубка, отороченная белоснежными песцами, оказались засыпаны снегом. Пробираясь сквозь белые орудия, пускаемые теперича ему целенаправленно в лицо, Алексей Данилыч все же достиг крепости, но игру на том не окончил — обогнув ледяную стену, он с победным кличем ворвался в укрепление, подхватил на руки взвизгнувшую Катерину Михайловну, тут же обхватившую мужа за шею и прильнувшую к его широкой груди, и пустился бежать широким, пружинистым шагом. Оба они при том счастливо смеялись, и только оторопевшему Феденьке было не до смеха. С минуту от хлопал длинными ресницами, переводя растерянный взгляд с родителей на Дашку и обратно, а опосля бросился следом, размахивая кулачками и крича: — Оставь матушку, супостат окаянный! Оставь немедленно! Заигравшись, Федя иной раз забывал и кто перед, и что то тоже живые люди, а потому, догнав нарочно замедлившего бег отца, он принялся колотить того маленькими, но оттого не безобидными вовсе кулачками, а после, сперва попробовав напрыгнуть на широкую воеводскую спину, но не сумев взять ту приступом, повис на батюшкиной руке. Тут уж и Катерина Михайловна начала шуточно отбиваться, и спустя пару минут все трое с хохотаниями и криками повалились в глубокий и мягкий, как облака, снег. Федька тут же оседлала батюшку и совершенно бессовестно принялся закапывать того в снег, повизгивая от восторга. Смеющаяся Катерина Михайловна тщетно пыталась подняться — совсем ослабевшая от веселья, она едва управляла конечностями. Наконец, подоспевшая Дашка помогла боярыне встать и отряхнуться. Поразительной красы малиновая краска разлилась меж тем по небесам, предвещая скорые сумерки, и Басмановы засобирались домой — надо было еще отужинать, обогреться и обсохнуть, а после на звонкой тройке отправиться во храм. Совершенно заснеженный Алексей Данилыч подхватил на плечи не менее заснеженного Феденьку и все они неспешно двинулись к терему, покуда на небесах загорались первые рождественские звезды. Миновав сени холодные и не стряхнув с одежд даже снега, Басмановы — все трое румяные с мороза, и оттого еще более красивые — прошли сразу в сени теплые, где тут же были окружены толпой Фединых нянек всех возрастов и Катерининых сенных девок. Казалось, Алексей Данилович был единственным человеком в семействе их, умевшим и одеться, и раздеться самостоятельно, что он и поспешил продемонстрировать. Феденька же пред тем был бережно спущен с отцовских плеч на скамью, и теперь вкруг него суетились сразу три няньки, спешно снимая с дитяти насквозь сырые шубку, шапочку и рукавички. — Ох, совсем застыл, золотой наш! — стянув с Феденьки валенки и растирая морщинистыми руками не то, чтобы холодные, но мокрые, одетые в тонкой вязки чулочки, ножки, причитала самая пожилая из них — то была старушка Никитишна, вырастившая еще Катерину Михайловну и отправленная ей в помощь из отчего дома, когда та понесла. — Кабы не захворал! — Не захворает! — раздался раскатистый голос боярина над ее головою. — От забав зимних с батюшкой никто не хворает! Верно, Федька? — он заговорщицки подмигнул сыну — воеводе опека вечно охающих над мальчиком баб всегда казалась излишней. Феденька, обычно всех этих хлопот не любивший, сегодня не упрямился и позволял нянькам решительно все — в теплых сенях набегавшегося мальчика мигом разморило, и потому он даже не соизволил ответить батюшке, лишь улыбнулся слабо и сверкнул довольными глазками. Раскинувшись на лавке, Федя будто плыл в горячем, но не обжигающем тепле, ведь что может быть приятнее, чем воротиться зимою с трескучего мороза с пылающими алыми яблоками щеками, скинуть с себя промокшую, обледенелую одежу и отдаться во власть теремного жара, с наслаждением наблюдая, как к околевшим конечностям возвращается ленивая чувствительность. Когда подхваченный няньками Феденька был унесен в его горенку, чтобы там окончательно переменить к трапезе платье, Алексей Данилович опустился на лавку подле жены и молвил весело, сжимая ее тонкие пальцы: — Ну, что, Катюша, голубушка, и ты совсем застыла? Обогреть тебя, лебедушка моя? — Алеша, — боярыня кокетливо и смущенно понизила очи, а все понявшая без слов Катеринина девка Татьянка с поклоном выскользнула за дверь, оставив супругов наедине. — Щечки застыли, — промолвила Катерина, кинув на мужа хитрый взгляд. — Щечки, — ласково повторил воевода, наклоняясь к румяному личику и покрывая его нежными поцелуями, и в момент этой трепетной чувственности едва ли бы кто заподозрил в нем величайшего полководца, что двигал войсками без тени сомнения. Согрев таким манером не только щеки, но все Катеринино лицо и даже шею, Басманов готов был уже подхватить молодую женушку на руки и продолжить за запертой дверью опочивальни, но день был постный, и Катерина Михайловна засмущалася. — До ночи уж обожди, Алешенька, грешно как-то в Сочельник, — прошептала она, снова опустив такие же лазурные как у сына очи долу. — Твоя правда, — со вздохом согласился воевода — Басмановых сложно было назвать набожными, но всякий человек в веке шестнадцатом в Бога веровал и жить старался согласно Писанию. Наконец, собрались за вечерней трапезой. Последний день перед Рождеством отличался постом самым строгим, а потому на столе стояло одно лишь сочиво — традиционное блюдо этого дня, давшее ему название Сочельник. То были не вареные даже, а лишь замоченные зерна пшеницы, не шедшие ни в какое сравнение с нежными и воздушными, пускай и постными, кашами прошедших седмиц. Есть его было сплошным мучением, и потому Феденькина плошка полнилась густым, текучим малинишным вареньем, углядеть в котором редкие зернышки было до того трудно, что сам дитятя ел без сопротивления. Решив, что Федя еще мал, вынесли ему и ломоть свежего и ароматного хлеба — не скоромного, разумеется, но оттого не менее вкусного, особливо ежели макать тот в янтарно-прозрачный гречишный медок — Феденькин самый любимый. Как и в домах прочих, в доме Басмановых трапезная была самой просторной и самой нарядной горницей — здесь и пищу вкушали, и гостей принимали, и себя любопытным соседям казали, и дни зачастую коротали: летом — у распахнутого настежь узкого слюдяного оконца, зимою — у изразцового жаркого бока трескучей печи. Вот и теперича, откушав, передвинулись ближе к печке, да расселись поближе к теплу, укутав Федины ножки пуховым платком, снятым с Катерининых плеч. Изразцы были поливными да рельефными, и Феденька по привычке заскользил по ним пальчиком, повторяя сказочные сюжеты. Впрочем, кроме цветных плиточек Федино внимание приковывал и предмет особый — прямо супротив печи, в углу другом, стояла наряженная карамельными китайскими яблочками, золочеными грецкими орехами да медвяными свечами пушистая, высокая ель, принесенная на днях из лесу холопами. Яблочки в свете огней казались диковинным стеклом, а орехи — всамделишным золотом, и все это так дивно сверками и сияло, что отвести взгляда было практически невозможно. До Всенощной, впрочем, оставалось еще часов множество, и потому решено было играть в загадки, да токмо молча, бессловно. Первым вышел Алексей Данилович и долго пытался изобразить козла под громкий и не прекращающийся хохот жены и сына, а когда те наконец угадали — что в самом деле было непросто, ибо боярин зачем-то припомнил историю Авраама и Авеля, хотя те приносили на заклание баранов — еще долго не могли продолжить игру, потому как совсем были сражены весельем. Наигравшись, принялись рассказывать сказочки — вернее, сказывала Катерина Михайловна, а Феденька с Алексеем Даниловичем все больше слушали — первый, бесконечно прерывая мать вопросами, второй — с молчаливой, довольной улыбкой. Боярыня вела рассказ о добрых ангелах небесных да о граде Господнем, где орлы золоты, а львы дружны с оленями, и где никакого нет ни горя, ни печали, и что люди могут увидать отсветы его на ночных небесах, ежели создания небесные раскрывают свои оконца. После принялась она рассказывать, как посланники Божии в канун Рождества светлого дарят дитятей красой, добротой и умом, и что де Феденьку уже одарили сверх меры всякой, а потому и желать им более нечего. Слушая матушкины хвалебные речи, Федя все чаще смеживал веки и все реже вспархивал длинными, угольно-черными ресницами — с одной стороны у него была жаркая печка, с другой — теплый батюшкин бок, в который так приятно было вжаться всем телом, а впереди — мириады теплых свечных огней, что горели на елке, вспыхивая отражениями на золоченом местами потолке, и сливались в яркие полосы пред сонными очами. Из-за расписанных морозными узорами оконцев доносились радостные, торжественные песни вышедших уже калядовать и славить Христа девушек и молодцев, и Федя не глядя знал, что наряды их, пестрые и яркие, украшены лентами паче обыкновенного, что головы некоторых увенчаны бараньими головками, а плечи покрыты овечьими шкурами, и что самый сильный из мужичков держит на длинной палке многоликое солнце, горящее в огне светочей писаными оставшимися от богомазов обрывками сусального золота боками, и что прочие несут кто мешки, кто корзины, и что когда достигнут они боярского терема, укутанная наспех наброшенным тулупом кухарка Акулина вынесет им круглый и румяный пирог с потрохами, чтоб те молились во здравие господ весь будущий год. — Не буди, пущай поспит, далеко еще до Всенощной, — услыхал Федя заботливый матушкин голос и хотел было отмолвить, чтоб разбудили его, ежели придут колядующие — поглядеть на них в оконце было для Феденьки радостью особой — но сил открыть глаза у мальчика уже не было — пухлые детские пальчики нежно обхватили загрубевшие от сабли ладони, и яркие огоньки продолжали рассыпаться калейдоскопом даже и за опущенными веками. Феденька завозился, утыкаясь носом в батюшкино плечо, а после совсем соснул.