Имитация

      Амала не знала или, может, не хотела знать, сколько точно прошло времени. Да и вообще казалось, что оно теперь тянулось, как неприятная вязкая жвачка, что прилипла к подошве и никак не хотела отклеиваться. Она клевала носом в пергамент, сидя на очередном занятии по защите от темных сил, хотя всегда с удовольствием слушала лекции профессора Снейпа. Однако на то была причина — Амала не могла спать больше чем три-четыре часа: мысли в голове не давали покоя. Она каждый день и каждую ночь прокручивала диалог с отцом, затем то, как сорвалась из общей гостиной Слизерина и побежала в госпиталь к Киллиану, где явно совершила ошибку. Очень большую ошибку. Но тогда ее захватили эмоции, в основном, конечно, злость, печаль, непонимание, а еще осознание того, что все-таки она не может противостоять отцу, не может быть с тем, кого сердце просит, кого сердце любит, уже любит.       Как Амала и говорила — она слабачка. И та ночь показала именно это ее качество, но никак не стойкость и готовность стоять на своем до последнего. Хотя сначала и казалось, что она сможет выстоять, но тайны семьи — страшнее.       Отец не рассказал, кто такой Киллиан, кто такие Лайтвуды, но наказал самой узнать, мол, мальчишка сам должен объясниться, а не вешать лапшу на уши про влюбленность и любовь — глава семейства Басу не верил чувствам Киллиана, потому что знал, что с помощью его дочери он с легкостью мог отыграться за все, что сделали Басу.       В очередной раз Амала посмотрела на часы, что отдал ей Киллиан перед тем самым днем, когда все пошло по одному месту. Она думала, что надо бы их отдать, но никак не решалась это сделать, да и Лайтвуд не просил — а он и вообще теперь не смотрел в ее сторону, хотя иногда Басу все же казалось, будто она чувствовала на себе его взгляды, но, возможно, она просто хотела, чтобы тот смотрел, возможно, Басу придумывала и накручивала себя. Часы — все, что осталось у Амалы от него, и если она отдаст их, то потеряет связь с Киллианом бесповоротно, навсегда. Однако и носить их на себе было невыносимо больно, потому что больше нет никаких мы и никаких нас.       Девчонки с ее факультета — да и не только с ее — поливали Амалу грязью, говоря, что она металась от одного к другому. Кто-то даже осмелился сказать, что она — шлюха, но Амала никак не отреагировала — пусть говорят, потому что теперь было плевать на них, на себя, на свою жизнь, ведь теперь она точно возненавидела себя. День, когда глава семейства Басу приехал в Хогвартс       Амала все еще не понимала, о чем говорил отец. Она странно косилась на него, поджав губы, а слезы так и лились из глаз, стекая рекой по щекам, шее, заползая под воротник рубашки, делая его мокрым и неприятно соленым.       — Ты должна вернуться к Амриту, милая, — отец подошел ближе и легонько большим пальцем стал стирать с щек дочери дорожки от слез.       Он всегда поступал именно так — сначала расстраивал, кричал, ударял лицом в грязь, затем зализывал нанесенные раны, однако было одно большое но: эти раны и травмы никогда не проходили до конца, оставляя после себя неприятный осадок где-то глубоко в горле — сначала там — потом глубоко в душе. Возможно, отец и правда верил в то, что спокойным голосом и мягкими прикосновениями мог получить прощение, но это было не так, по крайней мере, не так просто.       — Амала, ты услышала меня? — настороженно спросил отец и поднял подбородок дочери с помощью руки, потому что та стояла, опустив голову вниз, — ей не хотелось, чтобы отец видел то, насколько это ломало ее. — Тайна нашей семьи может вырваться наружу из-за Лайтвуда. Я уверен, что он сблизился с тобой, чтобы отомстить, — продолжал он, теперь смотря в глаза дочери, в которых мог прочитать злость и презрение к нему, но отцу совершенно плевать, ведь он думал только о репутации семьи.       Возможно, это было правильно — только семья оставалась с нами навечно, только семья могла помочь вылезти из пучины дерьма, но… действия могут быть разными, а если страдал один из членов семьи — разве это правильно? Или пусть страдает один, главное, что других все устраивает? Жертвуем одним для блага всех остальных.       — Не думал, что моя дерзкая и непослушная дочь вдруг падет от одного лишь взгляда Киллиана Лайтвуда, — его имя резало сердце.       — Почему ты не хочешь рассказать мне о нем? — собравшись с силами, спросила Амала, сжав ладони в кулаки.       — Ты должна сама убедиться в его лжи, так тебе будет легче отпустить, — спокойно ответил отец, но, казалось, что он готов был нагло усмехнуться.       Конечно, это могло сработать, но Амала, вероятно, простила бы. Сначала позлилась бы, покричала, спросила — почему не рассказал, почему водил за нос, как дурочку, но потом остыла бы, как остывала всегда.       Она не стала более ничего отвечать, лишь развернулась и кинулась прочь. Амала не понимала, что теперь ей делать, как сказать Киллиану, что они больше не могли быть вместе? Он, вероятно, посчитает ее предательницей, и, конечно, той, кто не смогла побороться за них. Бывает, все мы устаем бороться с кем-то или чем-то, а когда силы и жизненная энергия не била через край, а томилась где-то на дне — тем более.       Все, о чем сказал отец, — разрывало голову на части. С одной стороны, Амала и правда хотела узнать о Лайтвуде больше. С другой — боялась, что не сможет на него смотреть так, как смотрела до этого.       В госпитале в это время уже никого не было, кроме Киллиана, который держал в руках книгу и волшебную палочку, изредка взмахивая ею в воздухе, наверняка изучая новые заклинания, что пропустил на занятиях. Серые глаза то и дело вспыхивали, горели так ярко, что могли осветить комнату, если бы та была погружена во тьму.       — Амала? — все-таки заметил Лайтвуд ее, стоящую у дверей в госпиталь. — Все хорошо? — он отложил книгу и волшебную палочку на тумбочку рядом с кроватью и выпрямился.       Басу ничего не ответила, лишь резко дернулась в его сторону, но замедлила шаг, когда уже стояла буквально в двух шагах от кровати, на которой сидел Киллиан.       — У тебя глаза красные, — обеспокоенно заметил он. — Ты плакала?       Амала помотала головой. Слов не было. Совершенно никаких. Лишь желание: дикое, необузданное, не совсем знакомое, но все же она хотела почувствовать — какого это, когда занимаешься сексом с любимым человеком, и если они больше не будут вместе, то сейчас самое время, не так ли?       Амала приблизилась на опасное расстояние, возвышаясь над Киллианом, а он непонимающе уставился на нее, но не отпрянул — ждал дальнейших действий.       — Ничего не говори, Киллиан, ни-че-го, — шепотом, еле слышно, произнесла Амала и перебросила одну ногу через колени Лайтвуда, теперь усевшись ягодицами на его бедра. — Я знаю, что поступаю опрометчиво, неправильно, но правда хочу этого, и ты, знаю, тоже, — ее пальцы мягко забрались в волосы Киллиана, поглаживая кожу головы.       Лайтвуд молчал, как и попросила Амала, хотя это больше было похоже на приказ. Он не понимал, что с ней произошло, да и хотел ли знать сейчас? Конечно, ему нравилась она, тем более сейчас, когда Басу похожа на кошку — ластится к хозяину, дабы тот ее пригладил и утешил.       Губы Амалы быстро приблизились к его и захватили в плен, а после умело проскользнул язык в рот и сплелся с его. Киллиан понимал, что Амала не хотела медлить. Она вся горела, жаждала его, от того и нервно ерзала на нем, возбуждая этим только сильнее. На ней, как он просил, была форма черлидерши: короткая юбка опасно задралась вверх, собираясь в гармошку, открывая вид на идеальные ноги и бедра, на которые Киллиан положил ладони и прогладил снизу вверх, отчего Амала издала тихий стон прямо в его губы, а он проглотил его, чтобы никто не смог их услышать.       — Ты можешь делать со мной все, что угодно, — выпустила губы Лайтвуда из своих и наклонилась к его уху, шепча, будто дьявол, что сидел на левом плече. — Просто дай мне забыться в тебе на эту ночь, — слова звучали сексуально, но было в них что-то опасное, отчего Киллиан напрягся, а потом поймал взгляд Амалы, который говорил о том, что не нужно ни о чем думать, просто — действуй, целуй, люби, трахай, кусай, трогай, молчи.       И Киллиан встрепенулся, поняв, что здесь и сейчас он и правда готов взять ее. Он говорил, что хочет Амалу в своей постели, но, если так подумать, то на какое-то время и эта постель в госпитале стала его, так что… никто не нарушал слов, не так ли?       Его руки притянули Басу ближе за хрупкую талию. Губы опустились на шею, посыпая поцелуями, кое-где прикусывая кожу, вдыхая уже полюбившийся шоколадный запах. Дыхание Амалы сбивалось с каждым прикосновением Лайтвуда к ее телу. Это было что-то другое, несравнимое с тем, когда она была с Амритом. Хоть Киллиан и дотрагивался до нее смелее обычного, но Амала ощущала жар глубоко внутри себя, а между ног пульсировало.       Руки Киллиана забрались под короткий кроп-топ, и, встретившись взглядом с Амалой, как бы спрашивая разрешения снять его, уловил едва заметный кивок — она потеряла связь с реальностью, уже. Кроп-топ быстро оказался где-то на кровати между их ног или на полу — не важно, потому что теперь грудь Амалы дразнила Лайтвуда самым неприличным способом. Длинные волнистые волосы, лежащие на плечах, закрывали вид на возбужденные соски, и Киллиан, не думая, откинул их за спину. Он хотел было сказать, что Амала чертовски красивая, уже было раскрыл рот, но она прислонила указательный палец к его губам и завертела головой в разные стороны — никаких слов.       Амала притянула Киллиана к своей груди, мягко обвив его шею одной рукой. Теперь его губы посылали тысячу импульсов по всему телу, оставляя влажные дорожки на ключицах, затем спускаясь ниже, захватывая языком сначала один сосок, потом — другой. Лайтвуду казалось, что вся она как чистый шоколад, как опьяняющий алкоголь — крепкий виски, а может даже как самый сильный наркотик, с которого он не готов был слезать, лишь каждый день, каждую минуту — касаться.       Киллиан дразнил грудь Амалы языком, а его руки исследовали хрупкое тело, которое покрывалось мурашками, и ему это нравилось. Пальцы задели тот самый пирсинг в пупке и легонько оттянули его. Лайтвуду вдруг захотелось взглянуть в лицо Амалы: на то, как она закусывала нижнюю губу, как закатывала глаза и откидывала голову назад, предоставляя Киллиану лучший доступ к лебединой шее, на которой уже остались маленькие красные отметины от поцелуев.       Однако Амале все это порядком поднадоело. Нет, ей, конечно, нравились прикосновения Киллиана, но она пришла сюда не за медленным сексом или занятием любовью; она пришла, чтобы трахнуться, потому что такой вариант не оставил бы явного следа в ее сердце, по крайней мере, Амала надеялась на это и верила. Верила в собственную больную ложь.       — Нет, я сама, — одернула она, когда мужские руки потянулись к брюкам и ширинке на них.       Вот она — Амала Басу: властная наследница своего рода, которая не потерпит непослушания. На самом деле она не прочь, чтобы Лайтвуд вел эту игру, но не сейчас, не сегодня, а может… и никогда.       Когда ширинка звякнула чуть ли не на весь госпиталь, разнося звук, что отдавался от стен, Амала стянула брюки с бедер Киллиана, который приподнялся на кровати, оставляя его в одних боксерах и открывая вид на возбужденный член. Басу усмехнулась, затем приподнялась на кровати, поставила ноги по разные стороны и снова возвысилась над Лайтвудом, открывая ему прекрасный вид на белье под короткой юбкой. Он готов был застонать только этого вида, а потом Амала ловко стянула с себя юбку, отбрасывая ее на пол, после на очереди оказались трусики. Совершенно нагая. Она никогда не позволяла себе раздеваться ни перед кем, а теперь искушала Киллиана своим телом, будто Ева, которая соблазняла Адама. Однако Лайтвуд готов был поддаться, опуститься с головой, пойти в Ад за то, что так сильно вожделел ее.       Амала усмехнулась реакции Киллиана. На ее лице красовалась хитрая улыбка, с которой она опустилась снова на его бедра, прильнула губами к его, а ладонями шарилась по телу, залезая прохладными пальцами под футболку Лайтвуда, отчего он несколько раз вздрогнул, но разная температура их тела только еще больше будоражила, заставляя кровь кипеть. Когда с помощью ловкости рук Амала сняла футболку через голову Киллиана, она позволила себе несколько секунд полюбоваться им, его телом, отмечая, что могла бы смотреть вечность, а то и больше. Однако как бы ни хотелось продлить просмотр — нельзя, времени мало, в обрез.       — Не понимаю, как ты сдерживался, — прошептала Амала, смотря в глаза Киллиану, а тот лишь ехидно улыбнулся, после почувствовал, как ее ладонь сжала член сквозь боксеры, провела до основания, но терпение было на исходе, и Лайтвуд помог быстрым движением высвободить его.       Никаких больше слов, никаких заминок или медлительности — только похоть, страсть, рваные вздохи, бешено колотящееся сердце, ногти, царапающие сильные плечи, руки, сжимающие ягодицы, оставляя отметины, и стенки влагалища, сжимающие член, когда Амала двигалась вверх и вниз, садясь на него, полностью вбирая длину в себя.       Если бы они знали, что их точно никто не заметит и не услышит, точно бы издавали стоны, особенно Амала, что сдерживала себя, кусая губы до железного вкуса во рту. Ей хотелось кричать его имя, чтобы он знал, что она — только его, что она — готова полностью отдать себя и свою душу.       И если бы Киллиан Лайтвуд был дьяволом, Амала Басу без раздумий продала бы ему душу.       Киллиан мог бы поклоняться Амале, как египтяне поклонялись кошкам. Он бы вознес ее до небес, даже если это считалось грехом — плевать. Он бы мог положить весь мир к ее ногам, только если та останется, а не убежит.       Их тела с каждой минутой соединялись, как кусочки недостающего пазла. Пот маленькими дорожками скатывался по груди Амалы, а Киллиан языком слизывал их, отмечая, что даже этот вкус в ней нравился и возбуждал. Острые ногти в очередной раз резко и больно впились в плечи, царапая, оставляя полукруглые отметины, когда Лайтвуд сильнее толкнулся в нее, приподнимая бедра, заполняя теперь до конца, выбивая дух и дерьмо, скопившееся внутри. Амала запрокинула голову назад, закрыла глаза и шумно выдохнула, сжимаясь всем телом, чувствуя, как дрожь маленькими шажками подбиралась, будто кралась, а потом внезапно наплыла и накрыла с головой, заставляя содрогнуться, заставляя раскрыть рот в немом крике, а в голове крутилось:       Киллиан. Киллиан. Киллиан. Настоящее время       — Амала Басу! — резкий и грубый голос профессора Снейпа заставил встрепенуться, открыть слипшиеся глаза. — Неужели ночью вы не спали из-за того, что изучали новые заклинания для защиты? — он наклонился к ней ближе, заглядывая в сонное лицо. — Поднимайтесь, все уже ушли в дуэльный клуб, — последнее, что произнес профессор, и Амала огляделась — и правда никого не было в классе.       События, что произошли несколько дней назад, снова промелькнули в мыслях или, скорее, во сне, хотя и так никогда особо не исчезали, лишь на какое-то время шепот унимался, а потом возвращался с новой силой, причиняя боль и напоминая о слабости духа.       Амала быстрым шагом, почти догнав профессора Снейпа, вошла в дуэльный клуб, где с одной стороны стояли ученики Слизерина, а с другой — Гриффиндора. Басу не смотрела слишком долго в сторону другого факультета, потому что боялась встретиться взглядом с Киллианом, да и он, она уверена, не смотрел на нее слишком долго, а может и вовсе не замечал.       — Почему ты не разбудил меня? — недовольно фыркнула Амала, когда подошла к Амриту, вставая рядом с ним.       — Слишком сладко спала, — ехидно произнес он. — Думал, что Снейп не заметит, — пожал плечами.       — Почему дуэль именно сегодня? — Амала в очередной раз зевнула, прикрыв рукой рот.       Амрит странно покосился на нее. Он знал, что Басу плохо спала в последнее время, но чтобы настолько забыться — не похоже на ту Амалу, которую знал Дубей. По крайней мере, он думал, что знал ее. А еще он подумывал о том, чтобы быть не таким мудаком, каким был до того, как Амала ушла от него к гребаному Лайтвуду.       Вернулась же ко мне.       Дубей понимал, что иногда он вел себя неподобающим образом, но ничего не мог с собой поделать — это было в его природе, да и от воспитания многое зависело, но он все же хотел попытаться стать другим, хотя бы ради Амалы. Она ему нравилась. Определенно. Эти ее длинные темные волосы, красиво лежащие на плечах. Шоколадная кожа, как растопленный молочный шоколад. Хрупкие ключицы и плечи. Длинные ноги, которые она выставляла напоказ, нося короткие юбки. Было бы странно отрицать, что Амрит не хотел ее себе, для себя.       — Амала, ты потерялась во времени, — хмыкнул Дубей, затем осекся, когда хотел было уже продолжить мысль, потому что профессор Снейп резко повернул голову в его сторону, и если бы тот продолжил болтать, то, вероятно, получил бы по губам или, скорее, подзатыльник.       Амала не отрицала, что и правда запуталась, забылась в том, какой сегодня день, да и сколько вообще времени. Она будто бы жила на автомате. И теперь, наблюдая за тем, как профессор Снейп вызвал на дуэль Гермиону и Драко, совсем впала в ступор.       — С каких пор девочки против мальчиков? — Амала задала вопрос явно громче, чем планировала, да и вообще думала, что задавала его в своей голове.       — Темный волшебник не обратит внимание девочка ты или мальчик, Амала Басу, — грубо с низким тембром в голосе ответил профессор Снейп, и все обернулись на Амалу, которая тут же захотела скрыться за чью-нибудь широкую спину от любопытных и осуждающих глаз.       Смотря на то, как Гермиона ловко отбивала заклинания Драко — хотя они были и не сильными, наверняка Малфой не хотел причинить боль своей девушке — Амала восхищалась подругой. Конечно, большую часть времени Гермиона была, мягко говоря, занудной, особенно когда начинала рассказывать про домашнее задание или о том, что нового узнала, прочитав очередную книгу, но все-таки Басу, по истине, гордилась ею, а еще тем, насколько она была храброй — полюбить Драко и встречаться с ним, несмотря ни на что, ведь Амала — не смогла.       Последнее заклинание выбило из рук Драко палочку куда-то назад, к ребятам с факультета Гриффиндор, и профессор Снейп взмахнул руками, как бы останавливая поединок. Гермиона усмехнулась тому, что победила, а Малфой лишь коротко улыбнулся — у них явно был какой-то свой язык, который понимали только они.       — Амала Басу, — громко вызвал ее профессор, и она вздрогнула, не ожидая услышать свое имя, — и Киллиан Лайтвуд, — подстава века, мать вашу.       Киллиан нервно усмехнулся про себя, услышав себя из уст профессора Снейпа. Он думал, что это больше похоже на иронию блядской судьбы, но все же медленно прошел сквозь толпу учеников, потому что стоял в самом последнем ряду, чтобы не видеть ее, хотя его рост позволял и оттуда наблюдать за Амалой, что стояла и нервно кусала внутреннюю сторону щеки — нервничала, да и после того, что между ними произошло, Лайтвуд заметил, что она изменилась, в основном внешне: круги под глазами, усталый вид, потухшие глаза. Однако ему это все казалось притворством.       Мы не можем быть вместе. Больше нет. Пойми, все пойдет через одно место, если… ты и я… Понимаешь?       Нет. Киллиан не понимал. И просто послал все к чертовой матери.       Лайтвуд забрался по небольшой лестнице на, так называемый, подиум, на котором проводились дуэли. Он уверенно стоял на ногах ровно до того момента, пока та, что разбила его сердце, не поднялась напротив него и не взглянула в его сторону дерзким взглядом, будто Амале совершенно наплевать. Киллиан гордо поднял голову, задирая подбородок, будто не являлся грязнокровкой, которой стоило прогибаться под общество чистокровных волшебников.       — Только обезоружить! — прозвучал голос профессора Снейпа.       По правилам дуэли ученики должны были подойти близко друг другу, посмотреть в глаза и поднять волшебные палочки к лицу, что и сделали Киллиан с Амалой. Каждый из них стрелял друг другу из глаз молниями, но еще каждый видел где-то там, глубоко за радужкой, боль и невысказанные чувства. Затем оба резко опустили волшебные палочки, отвернулись друг от друга, чтобы сделать ровно три шага назад — к своим первоначальным местам.       Киллиан первый развернулся и направил волшебную палочку на Амалу, готовясь к схватке, затем громко произнес заклинание:       — Экспеллиармус!       Амала не успела произнести в ответ защитные чары, зато ловко увернулась от заклинания, и оно пролетело мимо. Она усмехнулась, но это было сделать довольно-таки тяжело, потому что сердце ныло от колкого взгляда Киллиана — он больше не смотрел на нее так, будто она — путеводная звезда.       — Остолбеней! — прокричала Амала в ответ.       — Протего!       Лайтвуд умел быстро реагировать, и это было ясно уже тогда, когда он и Амрит дрались в коридоре школы.       Ученики лишь тихо вздыхали, пока наблюдали за дуэлью этих двоих, а некоторые шептались об их отношениях, в основном, конечно, девочки-сплетницы, которым бы поотрезать языки.       Киллиан больше не нападал первым. Он стоял ровно, с великолепно прямой осанкой, как бы бросая вызов, говоря этим: ну же, покажи, на что ты способна, Амала Басу. А она просто хотела поговорить с ним, сказать, что ей жаль. А нужно ли эта жалость Лайтвуду?       — Риктусемпра! — все-таки произнесла Басу, надеясь, что на этот раз Киллиан не сможет его отбить, хотя оно и было до смешного простое.       — Отключись! — Лайтвуд увернулся, но почему-то произнес не защитное заклинание, а совершенно другое, и Амала, видно, не ожидала этого, поэтому как только заклинание достигло ее тела, она стала падать, потому что ноги стали ватными, а разум в мгновение ока заснул.       Киллиан тут же бросился вперед. С его длинными ногами и широким шагом он с легкостью практически допрыгнул до того, как Амала свалилась окончательно с ног и ударилась всем телом об пол, и поймал ее в свои руки, теперь крепко сжимая хрупкое обмякшее тело в объятиях.       — Я же сказал, только обезоружить, Лайтвуд! — прогремел голос профессор Снейпа, затем растолкал учеников, что столпились, глядя на интересную сцену.       Амрит же нервно наблюдал за Киллианом и Амалой, спящей в его руках, а потом не выдержал и поднялся на подиум, приказывая отдать Басу ему. Лайтвуд стрельнул в него глазами, но не стал препираться и отпустил Амалу из рук, заранее проверив вытянул ли Дубей свои грязные руки — не верил ему и не доверял Амалу ему. Но и той не доверял тоже.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      Амала непонимающе смотрела на Амрита и Риши, глазеющих на нее сверху, а она чувствовала под собой мягкую постель. Она попыталась вспомнить, что произошло, поэтому зажмурила глаза — сильно-сильно, — и в голове всплыл момент на дуэли, когда Киллиан буквально кинул в нее заклинание усыпления, но… зачем? Да, оно не имело никаких последствий, но почему именно его? Почему не мог просто отбиться? Неужто таким образом хотел показать, насколько разочарован в ней и что ему совершенно плевать на нее? А еще и выиграл получается.       — Как себя чувствуешь? — подал голос Риши первым.       — Нормально, — тихо ответила Амала и приподнялась на кровати, усаживаясь на ягодицы. — Меня кто-то поймал?       Амрит заломал сразу несколько пальцев, отчего те громко хрустнули, практически оглушая в тишине госпиталя.       — Тот, с кем ты дралась, — лишь ответил Дубей, и по его голосу и нахмуренным бровям можно было прочитать, что он, оказывается, ревновал к Киллиану.       Амала не стала ничего отвечать, а только сложила губы буквой «о». В момент, когда ее разум отключился, а глаза стали закрываться, она мельком увидела испуганные серые глаза, что ярко светились после заклинания, а потом… темнота окутала и забрала к себе в сон. Так… между ними не все потеряно?       Время близилось к ужину, поэтому, когда мадам Поппи Помфри сказала, что с Амалой все в порядке, ребята направились в большой зал, чтобы как следует набить животы невероятно вкусной едой, но когда спустились вниз, увидели, что ученики толпились в коридорах, а значит — ужина пока нет.       Амала и Амрит решили прижаться к ближайшей стене напротив дверей в большой зал, чтобы потом зайти в числе первых, а не толпится со всеми, а Риши ушел в компанию своих друзей.       — Ты ненавидишь меня? — внезапно спросил Дубей, и Басу странно взглянула на него, с подозрением, повернув голову в его сторону.       Она подумала: а с чего он вообще задавал такие вопросы, ведь раньше ему было как-то плевать ненавидит или любит.       — Амрит, проблема больше во мне, а не в тебе, — ответила односложно Амала и снова устремила взгляд куда-то в сторону; она искала Киллиана, но признаться себе в этом не могла.       — В каком смысле? — не унимался Дубей.       — Ты не виноват, что я не могу любить тебя так, как ты бы хотел или наши родители, — и когда она стала такой мудрой и проницательной, будто сходила на сеанс к психологу? — Если бы мы смогли найти заклинание, которое бы влюбило меня в тебя навсегда, то, возможно, я бы воспользовалась им, чтобы… — Амала осеклась, потому что наконец заметила Киллиана. Он стоял практически напротив них, но как там оказался? Возможно, пока она глазела вокруг туда-сюда и активно моргала, чтобы слезы не упали на щеки, а остались внутри глаз, Лайтвуд сумел незаметно пройти мимо.       — Амала, ты не закончила, — Амрит снова вернул ее в чувства, обращая внимание на себя, но она не повернулась к нему, а лишь глазела на того, из-за которого хотела вновь сорваться, хотела снять с себя цепи, какими ее заковали.       — И не закончу, — отсекла Амала, а потом резко схватила Дубея за галстук и притянула к себе, грубо впиваясь в его губы и вжимая в него телом, отчего Амрит на несколько секунд опешил, затем пришел в себя и запустил пальцы обеих рук в густые длинные волосы, немного оттягивая их назад, хватаясь возле затылка.       Это было чертовски плохо, неправильно, глупо и, возможно, даже по-детски. Нет, не поцелуй. Хотя… он тоже не особо-то и нравился Амале. Речь о том, что ей хотелось вызвать ревность Киллиана, потому что в момент, когда Амрит задал вопрос, а Амала смотрела на Лайтвуда, он как раз-таки поднял глаза и с вызовом взглянул на нее, но более никаких эмоций на его лице не было, будто он и вовсе стер их, закрыл в себе, засунул в ящик и заковал в цепи.       Открыв глаза, но продолжив дразнить рот Амрита языком, сплетаясь с его, Амала метнула взгляд на Киллиана и усмехнулась, потому что он смотрел. Смотрел на то, как она целовала другого. Смотрел на то, как руки Дубея блуждали по ее телу, касаясь тех мест, которых касался Лайтвуд. И как бы он ни старался скрыть свои чувства, теперь-то попросту не мог. В глазах Киллиана зарождалась опасная искра.       Теперь тебе не все равно на меня, Киллиан Лайтвуд? Теперь ты видишь меня?       Лайтвуд кипел. Он буквально готовился сорваться с места, чтобы оторвать этого ублюдка от нее и ее великолепных губ, которые только он должен был целовать.       Поотрывать бы ему руки и язык!       Амала Басу и правда могла вывести человека на эмоции, даже если они были спрятаны глубоко внутри. Киллиан специально закрыл их в себе, а еще специально не обращал внимание на Амалу, потому что не мог контролировать себя и свое тело, а ведь все его естество тянулось только к ней, особенно после той ночи в госпитале, когда оба буквально растворились друг в друге. Однако сейчас эмоции все-таки вылезли наружу в виде сжатых до боли в костяшках кулаках, сжатых челюстях, желвак, что ходили по лицу, а еще горящих глаз, которыми Лайтвуд не прочь бы спалить Амрита дотла.       Амала, увидев, что Киллиан готов был разорвать Дубея на кусочки, будто являлся разъяренным волком, закрыла глаза, последний раз углубила поцелуй, затем резко отстранилась, оттолкнувшись от Амрита и выпустив его галстук из рук.       За это время двери большого зала открылись, поэтому Амала, обойдя Дубея сбоку, откинула волосы за спину, облизала опухшие губы и провела по ним указательным пальцем, да так, чтобы тот, кому нужно это было увидеть, — увидел.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      — Я не играю в эти чертовы игры, Амала! — грубо произнес Киллиан, вжимая ее в стену в темном коридоре после ужина. — Я говорил, что не игрок, так что хватит!       — Ты даже не смотришь на меня! — тоже вспылила она, но при этом нагло улыбнулась.       Киллиан издал нервный смешок и сделал два шага назад, повернув голову вбок, потому что смотреть на нее — опасно.       — А должен, Амала? Или тебе отшибло память моим заклинанием сегодня днем? — прозвучало резче и грубее, чем Киллиан планировал, но он просто задолбался. Задолбался видеть ее в руках Дубея. Задолбался, что за него никто не стал бороться, что его обвели вокруг пальца, как мальчишку.       — Мы так и не поговорили нормально о том, что я сказала тогда… — теперь тише сказала Амала и опустила глаза вниз, выглядя беззащитной; и как ей удавалось в один момент так быстро меняться в лице?       — Не о чем разговаривать, — помотал головой Лайтвуд. — Ты ясно дала понять, что не собираешься идти против семьи, против слова отца, так что прекрати выводить меня на эмоции и дразнить. Я — не игрушка! Мое сердце — не гребаная увлекательная и веселая карусель, Амала Басу! — почти прошипел Киллиан сквозь зубы. Его серые глаза вспыхнули в темноте коридора, и этим напугали Амалу. Разве они не светились, когда он только читал заклинания?       Как бы Басу не хотела влепить ему пощечину за громкие и грубые слова, понимала, что на самом деле заслужила их и заслужила такое отношения к себе, ведь она и правда раздавила сердце Киллиана, а теперь и вовсе вдавливала его в асфальт, а оно все больше и больше кровоточило. Но Амала была бы не Амалой, если бы вид агрессивного Лайтвуда не нравился ей, если бы… не возбуждал так сильно, как паинька Киллиан. До этого момента она и не догадывалась, что он может быть таким.       — Ладно, — больше с сарказмом произнесла Амала, делая голосок писклявым, на что Лайтвуд лишь махнул рукой, понимая, что ни к чему дальнейший разговор не приведет, а только еще сильнее поссорит их, поэтому повернулся на пятках, чтобы уйти из темного угла коридора в свою комнату. — Раз не хочешь разговаривать, можем заткнуть друг друга, — Басу появилась перед Киллианом быстрее, чем он смог отпрянуть и сделать несколько шагов назад.       Руки Амалы резко схватили воротник рубашки Лайтвуда и притянули к себе. Киллиан лишь несколько секунд пытался оторвать ловкие длинные пальцы Амалы от себя и своей одежды, но потом поддался искушению и с диким напором, будто хотел съесть Амалу, продолжил целовать ее. Этот поцелуй не был наполнен нежностью и мягкостью. В нем оба показывали то, насколько им больно, а Лайтвуд показывал, насколько ненавидел то, что эта девчонка с ним делала.       — Нет! Я не должен целовать тебя! — наконец смог оторваться Киллиан от губ Амалы. — Это последний поцелуй от меня, Амала Басу, — кинул тот и обошел ее сбоку, задевая плечом.       Басу еще некоторое время неподвижно стояла, трогая губы руками, которые болели от нескольких укусов Киллиана, а в голове красным светом горели слова:       Последний поцелуй.