КОГДА ЗАЦВЕТЁТ САКУРА. ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

ГЛАВА 24

Ледяные земли.

Замок Иглу

      — Я поеду домой… — еле слышно прошептал Ноа, не поднимая своих бархатных ресниц, скрывавших боль за завесой.       Плечи Ингара, до этого прямые и гордые, вмиг опали, будто под тяжестью невидимого груза. Он склонил голову, его лицо скрылось в тени. Ладони, державшие рубин так бережно, разжались.       Ноа вздрогнул, словно от удара, когда рубин со звоном ударился о каменный пол и, скатившись, замер у его ног, будто капля крови на белом мраморном полу.       Ингару хотелось кричать от нестерпимой боли, которая сдавливала ледяными тисками его грудь, выжимая из него жизнь.       Всё…       Теперь точно всё…       Ему казалось, что он сейчас задохнётся… Воздух превратился в вязкую жидкость, которую невозможно протолкнуть в лёгкие.       Вот он… Здесь…       Но уже не его…       Стоит… Дышит…       Он чувствует тепло, исходящее от его тела, словно от далёкого костра…       Протяни руку… И он твой…       Но Ингар не мог дотронуться…       Не имел права…       Теперь не имел…       Его солнце… Его звонкий колокольчик… Его южное сокровище… Запретил ему это…       Все стояли молча, словно застывшие изваяния. Повисшая тишина давила. Слышно было, как трещит воск, сгорая в свечах, будто шёпот духов, скорбящих вместе с ним.       Ингар тяжело поднялся с колен, каждое движение давалось с трудом, казалось, он нёс на себе целый мир.       — Мой дом — ваш дом, — бесцветным, безжизненным голосом произнёс он. — Вы можете, ничего не опасаясь, покинуть его, когда посчитаете нужным, — склонился в поклоне.       — Я отпускаю тебя, — он ещё раз взглянул на любимого, который стоял, низко склонив голову, сцепив в замок до белых костяшек кисти рук, перед собой опустив вниз.       Самый дорогой рубин в мире «кровавое сердце», лежал у его ног, как символ разбитой любви, брошенной к ногам, отвергнувшего его омеги.       Ингару казалось, останься он ещё на мгновение здесь — и все увидят, как правитель Ледяных земель, сильный воин, рыдает, словно подстреленный зверь. Тяжело ступая, он вышел, оставляя всех в тяжелом молчании.       Покинув тронный зал, он с каждым шагом ускорялся, будто пытался убежать от своей боли. Быстро добрался до подъёмной комнаты. По дороге, сняв корону, отдал Яфи, впервые ощущая всю её тяжесть. А спустившись вниз, выбежал из замка, требуя коня.       Оседлав, пустил в безудержный галоп, не разбирая дороги, пока тот не увяз в глубоком снегу. Подставляя лицо ледяному ветру, просил, чтобы развеял все мысли о безответной любви, чтобы остудил огнём горящую душу. Стегал его до изнеможения, а после заорал, изо всех сил, выливая свою боль:       — А-а-а-а-а!       Молчаливые сосны, как верные стражи леса, покачивали своими ветвями, сочувствуя его горю. Их шёпот был единственным ответом на его крик.

***

      После того, как правитель Ледяных земель покинул тронный зал, оставив всех в тягучем облаке растерянности, Ноа опустился на холодный пол. Дрожащими руками он поднял «кровавое сердце» — символ разбитой любви — и, прижав его к своей груди, разразился рыданиями.       — Милый… — тихо прошептал Чимин, присев рядом. Его руки, будто два тёплых крыла, обняли сына, ласково поглаживая шелковистые кудрявые волосы. Он понимал причину этих горьких слёз — то была сама любовь. Но почему, зачем он отказался от своего счастья — этой тайны он разгадать не мог. А Ноа упорно молчал, не делясь ни с кем своими переживаниями.       — Какого дьявола тут происходит? — сдавленно произнёс Намджун. Голос его дрожал от печали. Душа разрывалась на части от жалости к любимому внуку. Он видел, как два любящих сердца разбиваются о стену непонимания. Кем или чем была та преграда, что встала перед ними? На этот вопрос ответа у него не было.       Юнги молчал, не находя слов утешения. Ему жаль обоих. Но только сам сын может принимать все решения, касающиеся сердечных дел. Если бы его обидел правитель, он бы ему устроил, но здесь всё было наоборот. Мир омег с их переливами эмоций всегда оставался для него тайной. Юнги и супруга часто не понимает. Он любит Чимина — любит просто и беззаветно, принимая его таким, какой он есть.       Так же сильно он любит и своего сына и готов всегда поддержать его, даже если тот и ошибается.       Подойдя к скорбящей паре, Юнги помог им подняться. Прижав сына к себе, он тяжело вздохнул, чувствуя, как боль Ноа отзывается в его собственной душе.       — Я отведу его в покои, — Чимин приобнял за плечо Ноа, уводя.

***

      Уже поздним вечером, после того как Намджун с Джангаром вернулись от кораблей, стоявших в ледяной гавани, Император попросил Яфи отвести его в тишину тронного зала. Осмотр судов был завершён, решение принято — через пару дней паруса наполнит ветер, унося их прочь к родным берегам.       Но сейчас Намджуна тянуло не к парусам и морской дали, а к молчаливым свидетелям прошлого — портретам родителей Ингара. Ему хотелось вновь увидеть Мин Эйварса, ощутить на себе его проницательный взгляд, словно пытающийся проникнуть в самую глубь души. Но ещё сильнее было желание взглянуть в глаза Мин Шина — в те глаза, что когда-то сияли для него одного, любовью, яркой, как утренняя звезда. Время за прошедшие годы успело подёрнуть дымкой забвения черты любимого лица, и Намджун с горечью осознал, что совсем забыл его.       Яфи, бесшумный, словно тень, зажёг свечи, разгоняя сумрак и оживляя золочёные рамы в отблесках пламени. Он придвинул массивное кресло ближе к портрету, к тому месту, где стоял Император, заложив руки за спину, как будто пытался уменьшить дистанцию между прошлым и настоящим. С холста на него смотрел Мин Шин, озарённый мягким светом свечей. Его улыбка казалась одновременно и радостной, и полной невысказанной печали.       — Вам ещё что-то нужно, Ваше Величество? — спросил Яфи, склоняясь в низком поклоне.       — Нет, оставь меня, — тихо произнёс Намджун и тяжело опустился в кресло.       — Как будет угодно, — прошептал Яфи и, ещё раз поклонившись, бесшумно закрыл за собой дверь, оставляя Императора наедине с призраками прошлого.       Намджун, оставшись один, погрузился в омут воспоминаний, и перед его мысленным взором вновь всплыли события давно минувших дней…

***

Год 1593. Северные земли Ясури.

Пролив Хевуса. Крепость Хекара.

      Шум битвы, яростный и беспощадный, бушевал за стенами тронного зала, но здесь, в этом месте, казалось, царили покой и безмятежность. На троне, сверкающем золотом и драгоценными камнями, сидел юный омега неземной красоты. Его глаза, глубокие и синие, как воды пролива после шторма, пылали ненавистью, а в руке он сжимал кинжал, который казался продолжением его воли, его готовности сражаться до последнего вздоха.       — Не подходи! — выкрикнул он, резко выставив руку с кинжалом вперёд.       Внизу кипела схватка, альфы двух враждующих государств сходились в беспощадной сече. Он сидел здесь, на вершине мира, спокойный и величественный, словно не юный омега, а божество, готовое обрушить свой гнев на дерзких смертных.       Намджун, тяжело дыша после штурма, продолжал медленно приближаться, не сводя глаз с прекрасного и одновременно величественного омеги. Он вбежал в тронный зал, не ожидая, что кого-то встретит. Казалось, кто во время захвата крепости может тут находиться?       Омега следил за ним с такой яростью, что, казалось, ещё шаг — и он превратит его в пепел одним только своим взглядом.       Видя, что расстояние между ними неумолимо сокращается, омега резким движением переместил кинжал к своему горлу, приставив остриё к нежной коже.       — Не подходи, иначе я убью себя! — его голос дрожал от напряжения, но в глазах светилась непоколебимая решимость.       Намджун замер. В этих глазах, подобных двум сапфирам, пылала такая жажда свободы, такое нежелание сдаваться, что не оставалось сомнений: он скорее расстанется с жизнью, чем позволит взять себя в плен.       И тогда Намджун, понимая, что другого выхода нет, метнул свой кинжал в руку омеги.       Рукоять больно ударила в кисть, и тот выронил своё оружие.       Юный наследник престола, словно хищная птица, камнем падающая на свою добычу, вмиг оказался возле омеги. Резким движением он завернул хрупкие запястья за спину, стягивая их нагайкой. Пленник затих, лишь грудь его часто вздымалась, выдавая бурю эмоций, бушевавшую внутри.       И тут волна аромата ударила в нос Намджуну — нежный, дурманящий запах сирени, сладкий и пьянящий, как вино. Его словно током прошибло, мир вокруг померк, остался только этот запах и его источник — гордый омега с платиновой копной волос и глазами цвета штормового моря. Забыв обо всём, он наклонился ближе, вдыхая аромат, как жаждущий путник — воду из долгожданного источника. Его горячее дыхание коснулось шеи омеги, и тот невольно вздрогнул, его кожа мгновенно покрылась мелким бисером мурашек. На мгновение он затих, словно околдованный близостью альфы, но потом, опомнившись, дёрнулся, пытаясь вырваться из захвата.       Это резкое движение вывело Намджуна из плена чувственного оцепенения. Он грубо встряхнул пленника, как будто пытаясь привести в чувства не только его, но и себя. Спускаясь по лестнице, он практически тащил омегу перед собой, не обращая внимания на его попытки сопротивления. Боль от удара каблуком сапога дерзкого омеги по ноге пронзила тело, но Намджун только жёстче толкнул его в спину. И даже оказавшись закинутым поперёк коня, словно мешок с зерном, омега нашёл в себе силы для протеста — резкая боль от укуса в бедро заставила альфу вскрикнуть от неожиданности.       Ярость вспыхнула в нём с новой силой, ему хотелось вытряхнуть из этого упрямого омеги всю дерзость, заставить его подчиниться. Но что-то удерживало его, какая-то непонятная сила, которая была сильнее гнева. С трудом сдерживаясь, он лишь отшлёпал наглеца по упругой округлости ягодиц, вкладывая в это скорее досаду, чем злость.       Что-то в этом омеге с самого начала зацепило его взгляд, приковало его внимание. Сейчас, когда его тело так явно, так предательски реагировало на близость этого непокорного создания, он понял: он попал в плен. Плен, из которого не хотелось выбираться.       Всю дорогу до Южных земель дерзкий омега не оставлял попыток к бегству. И Намджуну, чтобы уберечь его от опромётчивых поступков, пришлось взять его под личный контроль, поселив в своем шатре. Там, в атмосфере натянутой страсти и ненависти, и произошло их первое соитие, ставшее началом истории любви, настолько же бурной, насколько и невозможной… И до боли короткой.       После очередной неудачной попытки побега он приволок его в шатёр, намереваясь на этот раз привязать к столбу. Но стоило ему лишь приблизиться, как острые зубы вновь впились в его плоть, прокусив шею, когда он привязывал его руки. Боль была настолько сильной, что он невольно дёрнул омегу от себя, запутываясь пальцами в шелковистых прядях, стянутых в сложный узел кандзаси. Альфа тяжело дышал. Запах крови, выступившей из прокушенной раны, осел в лёгких, пробуждая ярость. Дрожащей рукой от злости коснулся места укуса.       — Ты совсем обезумел?! — прошипел он, вглядываясь в глаза напротив, пытаясь найти в них хоть капельку страха, хоть тень сомнения.       Но вместо этого он увидел… Страсть. Дикую, всепоглощающую страсть, смешанную с ненавистью и… Желанием. Омега провёл языком по губам, словно хищник, предвкушающий трапезу, и этот жест, такой простой и такой откровенный, стал последней каплей.       — Ты сам напросился, — прохрипел Намджун, проводя большим пальцем, размазывая свою кровь по его нижней губе, ощущая, как она дрожит от напряжения.       Омега приоткрыл рот, словно приглашая, и мгновенно облизнул его палец, проводя по нему кончиком языка. Жар волной ударил в голову, превращаясь в бушующее пламя, пожирающее остатки разума.       Больше не в силах сдерживаться, он накрыл его губы своими, целуя жадно, беспощадно, стирая последние грани между ними. И, к своему удивлению, услышал в ответ тихий стон, полный неподдельного наслаждения.       Стоя привязанный к столбу, с запрокинутой головой, омега отвечал на его поцелуи, отдавался ему без остатка, сводя с ума молодого наследника престола. Намджуну снесло голову. Он хотел его, здесь и сейчас. И был готов на всё, чтобы утолить эту жажду, захватившую его целиком. Даже то, что ему грозила казнь за использование пленных омег до торгов, не остановило его.       Он взял его грубо, без подготовки, не задумываясь о последствиях, потеряв голову от того, как сладко омега стонал под ним.       После того каждый раз омега провоцировал Намджуна, чтобы его брали жёстко, даже когда они поженились. Почти всегда оставаясь холодным с ним и даже надменным в повседневной жизни, и только в моменты близости в нём бушевало всепоглощающее пламя страсти.       Однажды Шин, лёжа на груди, после такого же жаркого соития, когда они уже были женаты, признался:       — Я люблю тебя.       Его Шин, его необузданный и бесстрашный пленник, любил его. Один-единственный раз, за их такую короткую семейную жизнь, Намджун слышал его «люблю». Оттого это было так ценно.       Никто из его последующих супругов не отдавался ему с такой сжигающей страстью, как Мин Шин. Никто не заставлял его сердце биться так сильно…       Его Шин…       Его первая любовь…

***

Южные острова Гайава

      Корабль с тихим скрипом, точно усталый путник, прижался к пирсу, завершая своё долгое плавание.       Деревянная дорожка, что вела от дома к самому краю причала, блестела чистотой, будто отполированная заботливыми руками слуг. Всё было готово к приезду господина, который отсутствовал несколько месяцев.       Раун, на которого был оставлен дом, беспокойно переминался с ноги на ногу, вглядываясь в приближающиеся фигуры. Страшная весть о трагедии, случившейся с Тэхёном, ранила его сердце, и сейчас, глядя на то, как два воина-бамуто ведут его любимого господина по трапу, придерживая под локоть, он едва сдерживал слёзы. Ладонь сама собой прикрыла рот, чтобы Тэхён не услышал его рыданий, но слёзы уже текли по щекам, как горький дождь по сухой земле.       Тэхён шёл, смотря прямо перед собой, в никуда. Его необыкновенной красоты глаза цвета чистой бирюзы, сейчас казались тусклыми и безжизненными. Он осторожно ступал по земле, словно учился ходить заново, и Рауну показалось, что он пытается ухватиться за воздух, ища опору в пустоте.       Услышав знакомый голос старого слуги совсем рядом, Тэхён вздрогнул и протянул руку, бессильно коснувшись груди Рауна, как будто наткнулся на него случайно. Потом, едва касаясь, кончиками пальцев он медленно провёл по рукаву, плечу, шее, словно пытаясь убедиться, что перед ним действительно тот, кого он ожидал увидеть.       — Здравствуй, Раун, — тихо произнёс он, и голос его прозвучал глухо, как издали.       — Здравствуй, Тэхён, — прошептал вакато, с трудом проглотив комок в горле. Он старался говорить как можно спокойнее, чтобы не расстраивать господина, но сердце его разрывалось от жалости.       — Вот я и дома, — прошептал Тэхён, делая ещё один шаг и останавливаясь. — Проводишь меня?       — Да, конечно, господин, — Раун осторожно взял его за руку, переложив её за свой локоть, и повёл вперёд. — Осторожно, тут ступенька.       Ступенька…       Раньше он перешагнул бы её, не глядя, а сейчас…       Дом встретил его звенящей тишиной, которая казалась ещё более гнетущей после шумного причала и криков чаек.       Знакомые запахи: старые ковры, полированное дерево, даже аромат готовящейся еды — вдруг стали чужими и пугающими. Тэхён сделал неуверенный шаг, другой, цепляясь за руку Рауна, как утопающий — за спасательный круг.       — Проведи меня в покои, — ему хотелось избавиться от страхов, накрывающих его с головой. Он надеялся, что дома ему станет спокойнее. Но только войдя в него, понял, что и тут ему не спрятаться от самого себя, от этой удушливой темноты, окутывающей его и пожирающей его душу.       Раун завёл его в спальню, в воздухе, казалось, витал призрачный запах белого лотоса, тёплый, зелено-цветочный аромат. Наклонившись, он ощупал край кровати и присел осторожно.       — Ты, наверное, голоден с дороги. Я сейчас принесу обед, а после отведу в купальню. С дороги надо помыться, — Раун тараторил, пытаясь отвлечь и себя, и господина от грустных мыслей.       Когда Тэхён услышал удаляющиеся шаги и закрывшуюся дверь за вакато, поднялся, выставив руки перед собой, пытаясь на память пройти к шкафу. Ему сейчас жизненно необходимо было вдохнуть глубже любимый запах Чонгука. Он больно ударился коленом о встретившееся на его пути кресло, но, ощупав бархат спинки, медленно ведя тонкими пальцами по той, обошёл его и наконец коснулся гладкой деревянной поверхности шкафа. Отыскав дверцу, отворил, вытаскивая на полках одну за другой сложенные вещи, подносил к лицу, втягивая аромат. Но всё было постирано и пахло мылом. Тогда он нашёл вторую дверцу и, распахнув, прошёлся рукой по вешалкам, коснувшись прохладной кожи, достал.       Вот он кетон…       Поднёс к лицу…       Кетон Чонгука…       Запах белого лотаса, смешанный с запахом лошади…       От него исходил запах силы, родного крепкого плеча…       Родного плеча…       То, в чём сейчас он так нуждался…       Он прижал его и наконец позволил себе быть слабым…       Он опустился на пол, и слёзы горячей волной захлестнули его…       Он рыдал, прижимая к лицу старый кетон мужа…       Где же ты, Чонгук?!       Где же ты?       Ты нужен мне…       Нужен мне…

***

      Прошло несколько дней, и дом, до недавнего времени казавшийся Тэхёну бесконечным лабиринтом, стал постепенно обретать знакомые очертания. Теперь он учился видеть: касаясь всего кончиками пальцев, вслушиваясь в звуки, он стал ярче ощущать запахи. Он, словно слепой путешественник, исследовал свою спальню, шаг за шагом прокладывая дорогу в темноте. Каждый шаг был сделан с осторожностью, но после уже с уверенностью, что пришла от многократных повторений. Он высчитал шаги до шкафа, где висели его дорогие одежды, которые он изучил на ощупь, исследуя каждый витиеватый узор из жемчуга и серебра и расспросив при этом Рауна о том, каким образом она выглядит. Вспомнив, когда из которых была пошита для него. До кресла, в которое он так любил утонуть с чашкой цветочного чая. До туалетного столика, хоть зеркало теперь и не нужно было, но гребень, лежащий на нём, ещё напоминал о былых временах, когда он любовался своим отражением, восхищаясь собственной красотой.       Сейчас он мог часами сидеть на этом пуфике у зеркала, крутя в руках свой гребень, погружаясь в былое и вспоминая.       Как Чонгук, его Чонгук, любовался им стоя вот здесь, у него за спиной, разглядывая влюблённым взглядом его отражение в зеркале, когда он расчёсывал этим гребнем волосы перед сном.       Как, подойдя ближе и наклоняясь, вдыхал его аромат, касаясь его шеи горячими губами, откинув кудрявую копну, будто занавес, скрывающий сокровище. И как он тонул в сладкой неге его горячих поцелуев, забывая обо всём на свете…       Раун, его верный слуга, каждое утро укладывал его роскошные кудри, отросшие до самого пояса, не смиряясь с тем, что Тэхён безжалостно отрезал их, став предводителем бамуто, и каждый раз при этом выговаривает ему об этом.       Но перед сном Тэхён всё равно расчёсывает их сам, словно пытаясь удержать в памяти этот последний остаток былой жизни.       Время теперь превратилось в тягучую безмерность, будто сплошная ночь, которая не знает рассвета. Даже когда Раун говорил, что пора спать, Тэхён лежал в постели часами, вглядываясь в пустую тьму, пытаясь увидеть что-то в ней. И думал… Думал… Думал…       Мысли, как волны беспокойного моря, не давали Тэхёну уснуть. Он думал об Итае, о его нежной любви к Чонгуку-младшему, которая была так сильна, что затмевала все остальные чувства мальчика. И в этой любви сейчас Тэхён видел отражение своей собственной нежности к супругу.       Он думал о том, как был не прав по отношению к сыну Чонгука, как не смог принять его, будто не хотел видеть в нём частичку мужа. Он закрывался от мира, от любви и счастья, зациклившись на собственной боли, не желая понимать, что тем самым он причиняет боль любимым людям и страдает сам. И теперь, оставшись один на один со своей слепотой, он ясно осознавал, как же он был жесток.       В памяти всплывали ссоры с Чонгуком, теперь такие бессмысленные и пустые, как шум прибоя на пустом берегу. Теперь он понимал, что всё познаётся в сравнении. То, что казалось ему неизменным и вечным, теперь стало хрупким и ценным, как фарфоровая ваза, которую можно разбить в миг.       Теперь, когда он ощущал себя таким беззащитным, не способным и шага ступить без посторонней помощи, он очень нуждался в том, кого так безмерно любил. Просто чтобы он был рядом, чтобы он слышал его голос, который проникал в самую глубину души, и чтобы он мог ощущать тепло его рук, которые так нежно обнимали его. Он жаждал этого тепла…       О святые небеса… Прости меня, Чонгук…       А завтра...       Завтра должен приплыть корабль из Империи, на котором прибудут Виен и Тиен.       Как же он соскучился по ним!       Мысли о встрече с детьми были точно яркие звёзды в темноте его души.       Он перевернулся с боку на бок, тяжело вздыхая, не в силах уснуть, предвкушая долгожданную встречу.       Он не сможет их видеть, но он сможет слышать их голоса…       Чувствовать тепло их объятий…       Вдыхать их аромат…       Говорить с ними…

***

Северные земли Ясури.

Город Бомвей

      Дом Феликса, некогда тихий и спокойный, теперь превратился в бурлящий водопад жизни, наполненный детским смехом, весёлой болтовнёй и звоном посуды. Он напоминал пчелиный улей, где каждый занят своим делом, но в то же время все вместе создают атмосферу тепла и уютного хаоса. Феликс, как дирижёр огромного оркестра, старался уследить за всем и сразу, но даже с помощью Итая и неутомимого Джиу ему это удавалось с трудом.       Джиу оказался настоящей находкой — мальчик с золотыми руками и добрым сердцем. Он крутился волчком, помогая поварам на кухне, играл с детьми, читал им книги. Когда-то, когда был жив папа, он ходил в школу. Он любил читать, и учитель позволял ему брать книги домой. Читая сейчас для малышей, он как будто вновь возвращался в свое детство.        Учил близнецов древней игре в «го» , превращая чёрно-белое поле доски в поле настоящей битвы умов, игре, в которую они часто играли дома. Феликс глядел на него с нескрываемой симпатией и всё чаще думал о том, чтобы оставить братьев у себя.       — Может, вы с братом останетесь у нас? — как-то спросил он Джиу. — Ты бы помогал мне по дому и с детьми, а Инсон стал бы воином в рядах полевийцев или даже асигаром.       Джиу на мгновение замер, задумчиво крутя в руках солдатика, которого он только что поднял с пола.       Он постоянно думал о том, что им делать, когда придёт весна и дороги снова станут проходимыми. Куда им идти? И где они будут жить? Теперь он не был уверен даже в том, жив ли ещё дядя, к которому они направлялись. Плен научил его тому, что нужно полагаться только на себя и на близких людей. А Феликс и его супруг, правитель полевийцев Кристофер, очень нравились ему. Он начал привязываться к ним, к их чудным малышам, Юджуну и Ханьюлю, и мысль о том, чтобы снова отправиться в путь, наполняла его грустью.       — Не знаю… — пробормотал он неуверенно, опуская глаза.       Взгляд Феликса упал на старенький, потёртый саварм Джиу, и его словно молнией пронзило внезапное осознание. Как он раньше не догадался?! Ведь у него целый шкаф ломился от роскошных нарядов, многие из которых он даже ни разу не надевал!       — Пойдём, — решительно заявил он, схватив Джиу за руку. — Оставь эти игрушки.       Был уже поздний вечер, детей уложили спать, и Джиу методично собирал разбросанные по гостиной игрушки, точно маленькие осколки прошедшего дня.       — Куда мы идём? — недоумённо спросил он, не понимая, зачем супруг правителя полевийцев тащит его на второй этаж.       Феликс, не отвечая, распахнул дверь в свои покои — место, куда Джиу раньше не решался даже заглянуть — и, будто волшебник, открывающий свой сундук с сокровищами, распахнул дверцы огромного шкафа. На Джиу глянули десятки разноцветных шёлковых савармов, расшитых золотом, жемчугом и серебром. Они сияли в отблесках свечей, словно волшебные цветы, распустившиеся в темноте.       — Так… Вот этот… И вот этот… Вот ещё… — бормотал Феликс, выбирая самые красивые наряды и укладывая их на кровать. — Давай, примерь вот тут, за ширмой.       Глаза Джиу засияли детской радостью. Он никогда не видел такой красоты и теперь, держа в руках тяжёлую ткань, расшитую жемчугом, чувствовал себя словно в сказке.       — Так, вот ещё, — Феликс, заметив, что Джиу нужны и новые штаны, снял их с полки и протянул ему за ширму, стараясь не смущать юного омегу.       Пока Джиу переодевался, в дверь постучали.       — Феликс, можно к тебе? — послышался голос Итая.       — Да, конечно.       Итай вошёл в комнату, сияя счастьем.       — Мы только что от отца, — начал он с порога. — Ты не представляешь, он так быстро идёт на поправку! Спасибо Кристоферу, что нашёл этого мастера Мэя, он просто волшебник! Отец сегодня даже улыбался, когда мы говорили о том, как вернёмся домой. И как папа будет рад нашему возвращению… — он внезапно осёкся, заметив за ширмой силуэт Джиу. — А что тут у вас происходит?       В этот момент Джиу вышел из-за ширмы, и Итай буквально рот открыл от удивления. На нём был саварм цвета незрелого кизила, расшитый мельчайшим жемчугом и серебряными узорами, которые словно струились по ткани.       — Вай! — не удержался даже Феликс, вскакивая с места и подходя ближе, чтобы лучше разглядеть наряд.       — Ну всё, пропал наш Агсар! — рассмеялся Итай, с нескрываемым восхищением разглядывая омегу. — Он и без того влюблён по уши, а теперь совсем голову потеряет!       — Ты тоже заметил, что он не ровно дышит к нашему Джиу? — с хитрой улыбкой спросил Феликс.       — Да видно же невооружённым глазом! — отмахнулся Итай. — Он же дышать забывает, когда смотрит на Джиу. А как теряется при нём!       Джиу, слушая их разговор, почувствовал, как щёки заливаются румянцем. Так вот что означали все эти взгляды Агсара, от которых у него по спине бегали мурашки!

***

      Ночь окутала покои, которые занимали Итай с Чонгуком, мягкой, ласковой вуалью. Уставшие от дневных забот, влюблённые наслаждались минутами нежности. Устроившись на плече Чонгука, Итай с упоением рассказывал о преображении Джиу:       — Ах, Чонгук, пропал наш Агсар, совсем пропал! — мечтательно улыбаясь, произнёс он, вспоминая, как эффектно выглядел Джиу в новых нарядах. — Что-то мне кажется, домой он вернётся не один! Чует моё сердце, ждёт нас свадьба! — а после, спохватившись, приподнялся на локте и, заглянув в карие, словно горький шоколад, глаза Чонгука, продолжил уже тише: — Святые небеса, хоть бы папа одумался и не стал противиться нашему браку! Мне так хочется получить его благословение…       Чонгук нежно провёл ладонью по щеке Итая, как будто хотел стереть с его лица наметившуюся тень грусти.       — Я тебя понимаю, — прошептал он, прижимаясь губами к его виску и прижимая к себе. — Для нас очень важно, чтобы родные люди нас понимали и поддерживали. Я бы тоже хотел, чтобы на нашей свадьбе присутствовали и мой папа, и дед… — он замолчал, задумчиво поглаживая нежную кожу на его шее. — Но это, к сожалению, невозможно… Так много хотелось бы им рассказать, своим счастьем поделиться! Рассказать о тебе, о моей любви к тебе, о том, как много ты для меня значишь… О том, как ты меня любишь, раз отправился в Северные земли, чтобы меня найти… Хотелось бы, чтобы они наших детей на руках качали, когда они родятся… — голос Чонгука дрогнул, и он замолчал, пряча лицо в волосах Итая. — Я так жалею, что мало говорил им о своей любви… Жизнь такая короткая… Мы должны как можно чаще признаваться в любви, дарить свою заботу, ценить каждый день, проведённый вместе… — он тяжело вздохнул, а после продолжил. — Завтра может и не быть…       Итай обнял Чонгука за шею, прижимаясь к нему всем телом.       — Я люблю тебя! — продолжил Чонгук, вкладывая в эти слова всю нежность своего сердца. — И даже если твой папа будет против, я не отступлюсь! Мы с тобой поженимся! И я обещаю, что ты будешь просыпаться и засыпать, слыша моё: «Я тебя люблю!».