КОГДА ЗАЦВЕТЁТ САКУРА. ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

ГЛАВА 25

Южные острова Гайава

      Тэхён встал задолго до того, как Раун пришёл его будить. А это означало, что небесная синь только начала зарождаться в объятиях темноты.       — Святые небеса, ты чего так рано поднялся? — вакато застал его сидящим у распахнутого окна. На нём был саварм цвета абрикосового вина, по которому струились золотистые узоры, обрамлённые мелким жемчугом, будто драгоценные капли росы. Он расчесал волосы, но ждал, когда их уложит Раун. Тэхён даже не повернул голову в его сторону, когда он вошёл, сидел, как застывшее изваяние. Безупречно красивое изваяние. Волосы его струились мягко по плечам, кожа на лице вновь стала гладкой и засияла, отойдя за время пребывания дома, после морских солёных ветров. Вакато невольно залюбовался им.       «Как же он красив! И время не властно над ним!» — задумался на минуту Раун, разглядывая безупречный профиль своего господина.       — Тише… — поднял он ладонь вверх, останавливая бурный поток речи слуги. — Послушай, — он замолчал на миг, прислушиваясь к звукам, доносившимся из сада, а после продолжил почти шепча; казалось, он боялся своим разговором нарушить это чудесное мгновение, — как поют дрозды…       Раун, только что вошедший в комнату, остановился рядом с Тэхёном, замолкая и тоже прислушиваясь.       Там, в саду, утопающем в утренней свежести, звучали переливами, перекликаясь друг с другом, трели, заполняя пространство чудесными звуками, словно небесная симфония.       — А это колибри… Слышишь? Вторит дрозду, — Тэхён осторожно встал с кресла и, подойдя чуть ближе к окну, протянул осторожно руку. Нащупав подоконник, касаясь кончиками пальцев, остановился, опираясь на него, подался чуть вперёд. — А запах… — он глубоко вдохнул. — Ты слышишь этот аромат цветов и трав?! — он замолчал, вдохнул ещё раз, пробуя на вкус каждую ноту благоухания природы. — Так пахнет счастье: сладостно и пряно, немного кислым перепревшим грунтом, вплетая ароматы скошенной травы, — в голосе его звучали отчаянные ноты, желавшие вернуть былое счастье. Вот он, его любимый дом и сад, осталось, чтоб вернулись дети… И Чонгук.       — Ах, Раун, сегодня приедут дети, — он продолжал стоять, вглядываясь в даль, как будто мог застывшим взглядом что-то разглядеть. — Я не мог заснуть, моё сердце трепещет от счастья. Наконец-то я смогу обнять их. Ах, наверное, Тиен совсем большой. А Виен, наверное, совсем взрослым стал — настоящий воин.       — Святые небеса, наконец-то этот дом наполнится детскими голосами, — вздохнул мечтательно Раун, подходя к Тэхёну со спины, провёл ладонью по его роскошным волосам. — Давай я расчешу тебя. Присядь, — он взял его за руку и, нежно увлекая за собой, помог присесть на пуфик перед зеркалом. — Я соберу тебе волосы и пойду проверю, как там дела на кухне обстоят.       — Я так волнуюсь… — выдохнул Тэхён. Он закрыл глаза, отдаваясь волшебным рукам Рауна, который колдовал над его головой, укладывая непослушные кудрявые пряди, вплетая в те жемчужные нити.       Раун прекрасно понимал своего господина, чувствуя, как сердце Тэхёна трепещет в предвкушении встречи, точно птица, заточённая в клетке. Он всем сердцем сочувствовал этой тихой грусти, затаившейся в глубине безжизненных глаз. Ему хотелось обнять Тэхёна, прижать к себе и прошептать, что скоро боль утихнет, что всё будет хорошо, что скоро вернутся с Северных земель его любимый супруг и сын и всё станет как прежде. Но Раун не стал тревожить и без того не заживающие раны на душе Тэхёна пустыми словами утешения. Поэтому он молча продолжал с нежностью ворожить над его прической, вплетая в каждый локон надежду на скорую встречу и возвращение счастья.

***

      Корабль, словно долгожданная птица счастья, прибыл ближе к полудню. Звон колокола, чистый и пронзительный, оповестил всё побережье о его заходе в гавань, взволновав сердце Тэхёна, как ветер волнует морскую гладь.       — Иди Раун… Иди быстрее… Я тут подожду… — проговорил Тэхён, оставаясь на террасе, утопающей в изумрудной зелени и яркой бугенвилии. Он поднял руку, на ощупь проверяя, не растрепались ли волосы. Дети должны увидеть его прежним, хотя бы внешне.       Сердце готово было выскочить из груди, точно бабочка, пойманная в ладони. Он стоял на входе, нервно проводя трепещущими пальцами по узорам саварма, расшитым жемчугом, таким холодным и гладким. Южный ласковый ветер, напоенный ароматом тропических цветов и соли, ласкал его лицо, словно пытаясь успокоить и приободрить.       — Пап-а!… — услышал он звонкий голос Тиена, за которым последовал топот маленьких ножек по каменной дорожке. И уже через мгновение его обняли маленькие ручки, крепко, будто он боялся, что тот снова исчезнет, обхватив за ноги и пряча лицо где-то в районе живота.       Тэхён нагнулся, заключая сына в объятия, словно самое драгоценное сокровище, целуя пушистую голову, так сладко пахнущую детством, ванилью и солнцем.       — Тиен… Моё сокровище… Как я скучал… — прошептал он, поднимая сына на руки, прижимаясь губами к его щеке. И из безжизненных глаз, как капли росы на лепестках цветов, потекли слёзы — горькие и сладкие одновременно.       — Пап… Ты плачешь?! — взволнованно пролепетал Тиен, пытаясь маленькими ладошками стереть горячие слёзы счастья с его щёк. — Не плачь… Я больше тебя не оставлю… Я всегда буду с тобой…       Виен подошёл неслышно, словно тень, скользнувшая по земле. Он стоял в стороне, молча наблюдая, как папа смотрит невидящим взглядом куда-то мимо него и Тиена.       Его сильный и непобедимый папа, всегда несущий на себе груз ответственности за целый мир, сейчас был таким беззащитным и уязвимым, словно раненый зверь. Но всё равно безумно красивым. Виен впервые видел, насколько папа может быть трогательным и нежным в своей уязвимости. Движения стали плавными, пропала резкость и напор, который раньше всегда от него исходил. Он был прекрасен — истинный омега, воплощение любви и нежности. С него как будто слетели невидимые доспехи, открывая миру его истинную сущность. Саварм был всё тот же, и прическа та же, но это был уже не воин, не предводитель, а просто папа, просто муж. Просто омега.       Прекрасный омега.       — Пап… — тихо позвал его Виен, и его голос прозвучал в тишине сада, как шелест волн, накатывающих на берег.       — Виен… — Тэхён распахнул руку, словно приглашая сына в свои объятия, поворачиваясь в ту сторону, откуда шёл зов. Второй рукой он всё ещё держал на руках Тиена, который обнимал его за шею, крепко сжимая в объятьях.       — Я тут… — Виен подошёл ближе, встав рядом с папой.       Тэхён протянул руку, касаясь широких плеч сына, медленно ведя по ним, исследуя лицо, которое он не мог видеть, но так ясно представлял. Волосы, собранные в кандзаси, кудрявая копна… Точь-в-точь как у Чонгука.       Сын, не выдержав, сам обнял родного человека, вдыхая знакомый и такой родной аромат — аромат дома, аромат семьи.       — Здравствуй, пап, — прошептал он, и в этих словах было столько невысказанной любви и нежности.       Он был ростом почти с Тэхёна, такой взрослый и сильный.       — Святые небеса. Как вырос! Наравне со мной, — улыбнулся Тэхён, прижимая сына к себе, чувствуя, как его собственное сердце наполняется теплом и светом.       — А плечи… Точно весь в отца.

***

      Сейчас, когда Тиен сладко посапывал рядом, тесно прижавшись к Тэхёну в постели, его сердце, наполнялось светом и радостью. Темнота, ставшая постоянным спутником, не казалась сейчас абсолютной. Тепло маленького тельца рядом разгоняло мрак, дарило ощущение света.       Весь вечер они провели на террасе. Лёгкий, тёплый ветерок играл в волосах, доносил до него бесконечную симфонию вечера: шелест волн, накатывающих на берег, стрекот цикад, далёкие крики ночных птиц и тихое потрескивание воска в сгорающих свечах. И ещё этот опьяняющий, сладкий, почти осязаемый аромат. Бугенвиллия и плюмерия вновь распустились, наполняя воздух густым, словно сироп, ароматом. Он смешивался с запахом ванили, исходящим от сладкой выпечки.       Виен рассказывал о том, каких успехов они с Йонгом добились в военном искусстве. Голос сына стал ниже, мужественнее, в нём Тэхен ясно слышал нотки заботы. Тиен, прильнувший к нему, словно птенчик, восторженно щебетал, рассказывая о дедушке Джине, Феликсе и маленьком Туэне. Тэхён улыбался, гладя мягкие волосы сына, вдыхая родной запах.       Раун, словно добрый дух домашнего очага, всё крутился вокруг них, беспрестанно поднося различные сладости на стол: то забыл принести варенье из груш с грецким орехом, то вспоминал, что Тиен обожает абрикосовый компот. Сам лично приготовил барбусу , кусочки которой без конца подкладывал в тарелки всем. А после сидел рядом, поставив локти на стол и подперев ладонями лицо, слушал, наслаждаясь тихим счастьем этого вечера.       Тиен не слезал с его рук весь вечер. Он так скучал, Тэхён это чувствовал каждой клеточкой души, каждым прикосновением маленьких пальчиков к его лицу. Когда тот что-то рассказывал, то обхватывал папино лицо ладошками и направлял на себя, желая, чтобы безжизненный взгляд того был направлен на него.       Всё было почти как прежде, эта идиллия наполняла сердце Тэхёна тихой, светлой грустью. Только не хватало Итая и Чонгука. Не хватало небольшого, но такого важного пазла для полноты счастья. Голоса Чонгука… Его тёплых рук… Звонкого смеха Итая…       Сейчас, лёжа на кровати, под мерное дыхание спящего сына Тэхён читал вслух заученные наизусть строки письма Чонгука:       У меня есть то, что ищут все, но находят немногие, — моя любовь к тебе.       Ты — единственный человек, которого мне суждено любить всю жизнь.       Ты — моя гавань и мой дом.       Ты — моя душа и моё сердце, которое бьётся ради тебя одного. И я буду любить тебя до последнего своего вздоха.       Всегда.       Прости за всё.       Голос его звучал глубоко и проникновенно, будто он зачитывал молитву, обращённую к самому небу.       — Это ты меня прости за всё, — вздох боли и тоски вырвался из груди.       — Я твоя гавань, и я твоя пристань… — прошептал Тэхён. — Возвращайся домой. Я тебя жду… Мы тебя ждём…       Мы ждём вас всех… Возвращайтесь домой…

***

Ледяные земли.

Замок Иглу

      Минуло два дня, и сегодня незваные гости должны были покинуть ледяные земли и направиться к родным берегам. Два дня для Ингара прошли будто в агонии, словно он сам был прикован к пыточным инструментам, и каждая секунда становилась вечностью. Он понятия не имел, как он жил. Не спал, не ел, не видел света, только бесконечную тьму разочарования и боли. Непонятно было и то, как он до сих пор держался на ногах и ещё вышел проститься со всеми. Он не разговаривал ни с кем и не виделся, после того как покинул тронный зал, где Ноа отказал ему. Все два дня он провёл в своём кабинете наверху. С ним находился только Титу — верный его барс и ласковый друг. Пару раз заходил Регин, хотя бы осведомиться, что правитель ещё жив. Видя состояние Ингара, как тот сидел, отвернувшись в своём кресле, и смотрел через окно в бесконечно заснеженные дали, не пытался лезть ему в душу. Задавал кое-какие вопросы относительно государственных дел и уходил. Яфи приносил исправно завтрак, обед и ужин, но каждый раз забирал поднос нетронутым.       Сейчас, в тронном зале, где собрались все вновь, он восседал на троне. Корону не стал надевать, она ему последнее время сдавливала не только голову, но и душу. Яфи с трудом уговорил его одеться как подобает правителю: как всегда чёрный саварм, расшитый золотом, и дорого украшенную военную амуницию: позолоченные доспехи, которые сейчас сверкают в тусклом свете свечей. Он тяжело опустился на трон из чёрного дерева, украшенный драгоценными камнями, точно престол бога. С трудом распрямил плечи: ему казалось, что на них опустилось небо и он вынужден его нести.       Сердце Ингара сжалось, когда альфы вошли и дверь закрылась за ними. Ему хотелось ещё хоть раз взглянуть в любимые глаза на прощанье. Но ни Ноа, ни Чимина с ними не было. Он чувствовал себя словно лодка в бушующем море, брошенная на волю ветра. Боль пронзила его насквозь, заставляя его дышать прерывисто. Он не мог понять, как он сможет жить дальше без него. Без его любви, его тепла, его присутствия. Он был одинок, потерян, и ему казалось, что мир вокруг него разрушился.       Император Южной Империи, могучий и величественный, словно скала, поднялся с места.       — Сегодня мы отплываем домой, — прозвучали его слова, наполненные глубоким смыслом, эхом звучавшие в тишине зала. — Я, по воле судьбы, давно живу на этой земле. За свою жизнь я прошёл через множество испытаний, вступил не в одну битву, — в его голосе зазвучала сталь, отражающая его воинскую суть. — Я завоёвывал земли, брал пленных, убивал… Так как я воин и правитель, и в этой тяжелой ноше я вижу свою долю ответственности, и поэтому прекрасно могу понять тебя: корона и престол обязывают решать всё с позиции государства. Но мы тоже люди.       — Жизнь часто подставляет нам неприятные сюрпризы, и то, что вчера казалось непреодолимой преградой, сегодня становится путём к примирению, — продолжил он, вглядываясь в лицо сидящего перед ним человека. — Порой враг становится другом, а друг — родственником. Это сложный путь познания и искупления.       — Мы пришли с войной в ваши земли за своими омегами. Но, взглянув тебе в глаза, у меня бы не поднялась рука тебя убить. Сейчас на меня смотрит мой сын. Я не знаю, каким образом, но твой папа и мой супруг Шин являются родственниками. Судьба часто заплетает свои узоры неожиданным образом, — в его голосе звучала печаль, — и мы не можем изменить её волю.       — Я не знаю, что у вас произошло с Ноа, — он произнёс имя внука с лёгкой грустью, — но мне очень жаль, что так случилось, что он отказал тебе в замужестве. Жизнь порой очень непредсказуема, никогда не знаешь, где приобретёшь, а где потеряешь, — он сделал паузу, словно подбирая слова. — И пусть наша встреча была не самой радостной, но она могла бы стать началом чего-то нового, прими Ноа твоё предложение. Но только ему принимать решение в подобного рода делах. Сердцу не прикажешь, — он помолчал, а после совсем тихо добавил: — К сожалению.

***

      Чимин уже не первый раз пытался разговорить Ноа. Сейчас он специально не пошёл в тронный зал, пытаясь ещё раз поговорить с сыном. Они уже собрались и были готовы к отплытию. Осталось проститься с правителем Ледяных земель, что и делали сейчас альфы на аудиенции. Чимин, вновь пытаясь пробиться через выстроенную стену молчания, пробовал достучаться до здравого разума Ноа.       — Милый, ты же любишь его, я знаю. Почему ты отказал ему? Всё ведь было хорошо. И он тебя любит. Очень любит, я ведь вижу, как он страдает. Я не понимаю, что могло между вами произойти за такое короткое время, что ты принял решение уехать домой? — Чимин подошёл к сыну со спины, обнимая того за плечи, словно хотел согреть его. Он видел, как сын мучается, как он терзается нерешительностью. — Может, он тебя обидел чем-то? И ты не хочешь говорить об этом? Расскажи мне всё, тогда я не буду уговаривать тебя. Я пойму.       Ноа продолжал молча смотреть в окно, где заснеженные сосны грустно покачивали своими ветвями, словно отражая его внутреннее состояние. В его глазах читалась глубокая боль, он хотел бы крикнуть, выплеснуть все свои страхи и сомнения, но слова застревали в горле, словно каменная глыба. Кто ему сейчас мог помочь? Никто! Выбор должен был сделать он сам.       — Но если нет, — продолжил Чимин, сердце его было переполнено тревогой, — то ты будешь всю жизнь сожалеть, что оставил свою любовь. Ты же понимаешь, что мы сегодня уплывём и ты его больше никогда не увидишь.       — Сын, — Чимин погладил по пушистым волосам Ноа. — Может случиться так, что эта первая твоя любовь может оказаться и последней. И ты никогда больше не встретишь человека, которого сможешь полюбить, — Чимин говорил тихо, но в его голосе звучала боль, словно он сам переживал те же страдания, что и его сын.       — Поехали домой… — еле слышно прошептал Ноа.       Его голова была забита противоречивыми мыслями. Он любил Ингара любовью яркой, как их южное солнце, но боялся остаться один в чужих краях, вдалеке от родины. Он вырос в большой семье, в тепле любви многочисленных родственников, и сейчас он боялся остаться без поддержки, ясно осознавая, как далеко он будет находиться от родного дома. Пока с ним был папа и пути домой были отрезаны, он не задумывался об этом. Но теперь, пережив течку, закрывшись в комнате, претерпев жестокие боли в одиночестве, хоть и сам себя загнал в эти обстоятельства, он понял, как может быть больно и одиноко, случись разлад между ним и Ингаром, прими он его предложение, когда никого из родных не будет рядом. Он представлял себе свою жизнь в Ледяных землях, пусть и с любимым человеком, и страх сжимал его сердце.       Все попытки Чимина уговорить сына одуматься в очередной раз разбились об один-единственный ответ — поехали домой. Чимин почувствовал, как в его сердце зародилась боль от бессилия. Он хотел бы защитить своего сына от всех неприятностей, но в этом случае он был бессилен. Он мог лишь наблюдать, как Ноа делает выбор, который может изменить его жизнь навсегда.

***

      Юнги вошёл в тот самый момент, когда Чимин обнимал Ноа, стоящего у большого окна в нижних покоях. Обойдя огромную кровать, он остановился напротив омег.       — Ну что, готовы? — он взглянул на Ноа, лицо которого стало серым от боли и переживаний. — Ноа, ты точно решил ехать домой?       — Да, — прошептал тот и опустил голову; казалось, он принимал решение — точно сам себя казнил.       Юнги взглянул вопросительно на Чимина, на что тот только с печалью молча пожал плечами.       — Тогда пора отплывать, пойдёмте, Джангар и отец ждут нас у входа.       Оседлав коней, они в сопровождении Регина и нескольких воинов выдвинулись к кораблям. Войско ещё с вечера заняло свои места на флагманах, и теперь они были наготове, ожидая только господ императорской семьи, для того чтобы отплыть к родным берегам.       Ветер, ледяной и пронизывающий, встретил их, как только они выехали из кольца горного массива на ледяную пустошь. По которой надо было проехать несколько миль до того места, где стояли корабли, и море было открыто к отплытию.       Ноа то и дело оборачивался, как будто хотел проститься с тем местом, где вопреки всему он был счастлив.       Ингар не вышел даже проводить его, и это его опечалило ещё больше. Почему-то сейчас ему это стало необходимым и важным.       И чем дальше они отъезжали, тем всё больше его сердце сжималось от боли. С каждой минутой всё больше и больше он начинал ощущать, что теряет что-то очень важное в своей жизни.       Ингар остался сидеть в тронном зале, после того как южные гости, попрощавшись, откланялись и ушли. Мысли его, казалось, повисли в беспросветной тьме, точно птицы, потерявшие путь в бесконечном небе. Сидя на троне, опустив голову на руки, локти которых опирались на подлокотники, он пребывал между небом и землёй, жизнь, казалось, покинула его тело, оставив после себя только пустоту и холод.       Неизвестно, сколько он так просидел. Но потом, вдруг осознав, что не может так просто взять и отпустить свою любовь, он подорвался, будто очнувшись от тяжёлого сна, и выбежал из тронного зала.       Он должен был не молчать всё это время, а ещё тысячу раз сказать Ноа, как он его любит.       Когда он, стегая коня, стремглав вылетел на пустошь, корабли уже, подняв паруса, взяли курс на юг.       Вернувшись вновь в глубь Ледяных земель, загоняя коня, он проскочил через огибающий хребет, обгоняя ход отплывающей армады, и выскочил с другой стороны, почти поравнявшись с ними.       Он стегал коня, погоняя его вдоль берега, параллельно уплывающим кораблям.       — Ноа, — Юнги обратился к сыну. — Спустись в каюту, тут холодно.       Но тот продолжал стоять, развернувшись спиной к носу корабля, созерцая уплывающие заснеженные вершины Ледяных земель. Сердце щемило, и с каждой милей, удаляющей его от берегов, он чувствовал, что делает что-то неправильное со своей жизнью.       Он не сразу заметил, как совсем рядом, из горного массива, выскочил всадник, его золотые доспехи сверкали в ярком солнечном свете. Он летел вдоль берега на полном скаку, как будто пытался догнать своё ускользающее счастье.       Ноа встрепенулся, побежал на заднюю палубу. Заметался, как загнанный зверь в клетке.       — Инг-а-р! — закричал Ноа, словно хотел докричаться до него через расстояние, разделяющее их.       Юнги не сразу понял, что происходит:       — Ноа, ты куда? — спросил он, видя, что сын бежит по кораблю.       — Инг-а-р! Инг-а-р! — Ноа кричал, ему казалось, что из него вынули сердце. Только сейчас, наконец осознав, насколько он сильно любит и не может уехать.       Юнги повернулся туда, куда был обращён взгляд сына, и увидел всадника, скачущего во весь опор вдоль береговой линии.       Чимин поднялся вновь на палубу, хотя уже было спустился в кубрик, заслышав душераздирающие крики сына.       — Ноа, что происходит?       — Пап, я остаюсь! Я люблю его! — голос Ноа трепетал от эмоций, сердце вмиг наполнилось любовью, готовой перелиться через край. Сейчас, когда он понял, что может потерять любовь, страхи, накрывающие с головой, исчезли вмиг. И только твердая уверенность в правильности сделанного выбора наполнила сердце счастьем.       — Инг-а-р! — Ноа опять остановился и, перегибаясь через леер, кричал в том направлении, где скакал всадник.       — Отец, остановите корабль, я люблю его! Я остаюсь! — он махал руками и метался из стороны в сторону, ища выход.       Намджун был на другом корабле, слыша крики на впереди идущем флагмане и видя скачущего всадника, всё понял сразу.       — Ноа, ты точно определился? — Чимин не мог поверить, что он это слышит, то, что сын решил всё-таки остаться.       — Остановите корабль! Инг-а-р!       — Спустить паруса, — скомандовал Юнги, и по цепочке вся армада, отдавая команду один за одним, начали опускать паруса, останавливая корабли.       Ингару казалось, его сердце выскочит через горло, когда до него стал долетать голос Ноа, зовущий его по имени, а затем и на кораблях замедлили ход.       Пока они спускали шлюпку, для того чтобы юный омега смог добраться до ледяного берега, он бросил коня и принялся бежать по льду. Ноги скользили, он несколько раз упал, прежде чем принял в свои объятия бежавшего к нему, его любимого.       — Инг-а-р… — Ноа бежал всю дорогу навстречу и выкрикивал его имя.       — Святые небеса, Ноа! — схватил, поднимая на руки и кружа. — Милый, я люблю тебя! Я не смогу без тебя! Ты для меня — вся жизнь!       Ноа прижался всем телом, обнимая и тяжело дыша, а после отстранился и заглянул в глаза альфы.       — Я люблю тебя, мой правитель! И я согласен стать твоим! Навсегда! — голос Ноа дрожал от волнения, словно струна, готовая вот-вот лопнуть от напряжения. Он задыхался от быстрого бега и морозного ветра, который щипал его щёки, оставляя на них румянец, точно кисть художника нанесла на холст яркие мазки. Но глаза его светились счастьем, сердце трепетало, будто птица, получившая долгожданную свободу.       Следом подоспели Юнги и Чимин.       — Ноа, ты уверен в принятом решении? — строго спросил Юнги, голос его был резким.       — Да, отец! — омега не сводил влюблённых глаз с правителя, они сияли, как две звезды на ночном небе, от счастья. — Я просто очень хотел домой и боялся остаться тут без папы.       Ответ омеги удивил Ингара:       — Святые небеса, я думал, что тебя чем-то обидел. Хоть и не понимал чем, — он ласково смотрел на любимого омегу, крепко прижимая его к себе, обхватив за тонкую талию, будто хотел защитить от всех невзгод, от всех страхов. — Я свожу тебя домой, моё южное счастье, пусть только сойдёт лёд!       — Вы едва успеете доплыть на своих тяжеловесных армадах, как наши легковесные судёнышки приплывут следом! — он перевёл взгляд на отца Ноа.       — Вот и замечательно! У нас на юге и сыграем свадьбу! — радостно всплеснул руками Чимин, его лицо озарилось улыбкой, точно солнце выглянуло из-за туч. — Ноа, я так рад, что ты принял правильное решение!       — У вас на юге обязательно сыграем. Но прежде обряд пройдёт здесь и как можно скорее, а то кое-кто торопится стать папой, — Ингар улыбался, глядя в любимые небесно-голубые глаза. На что щеки Ноа ещё больше залило краской, и он быстро заморгал, хлопая пушистыми ресницами, улыбаясь.       — Отвечаешь мне за него головой! — пробормотал почти угрожающе Юнги.       — Слушаюсь и обязуюсь охранять, холить и лелеять, как самое дорогое сокровище в своей жизни, — мечтательно отрапортовал Ингар, не сводя глаз с любимого.       — Ну всё, Ноа, давай прощаться, — Юнги обнял сына, почти отнимая его из рук правителя, перехватывая за талию и притягивая к себе. — И прошу тебя, не своди своего супруга с ума своими выкрутасами. А то это у вас в крови, — он через плечо Ноа взглянул в глаза мужа, стоявшего напротив и ждущего своей очереди, чтобы обнять сына на прощанье.       Чимин никак не реагировал на колкие реплики Юнги в отношении его характера. Теперь он изменился, ему совсем не хотелось истерить по любому поводу, как это было раньше. Пережив страшную, его почти потерю, он грел в душе каждую минуту, проведённую с ним рядом. Хотелось только одного — молча сидеть у его плеча и чтобы он держал за руку, чувствовать его дыхание и слышать его голос. Этого было достаточно, чтобы быть счастливым до конца дней своих. Лишь бы он был жив. Лишь бы он был рядом.       Ноа развернулся к папе, распахивая руки, после того как отец выпустил его из крепких объятий:       — Папочка, я люблю тебя, и буду скучать по тебе. Очень-очень, — шептал на ухо родителя, стискивая того.       — Знаю милый, знаю. И я буду скучать, — Чимин отстранился и нежно убрал растрепавшиеся на ветру кудрявые пряди с лица сына, после поцеловал того в розовые щёки. — Поздравляю вас, дети мои, желаю вам долгих счастливых лет совместной жизни! Пусть ваша любовь будет яркой и вечной, как солнце, озаряющее Ледяные земли.       Все замёрзли, стоя на холодном ветру, особенно Ингар. Он ведь даже плащ не надел, в пылу сумасшедшей гонки за своим уплывающим счастьем он не ощущал леденящего ветра, бьющего в его лицо.       Родители направились к лодке, ожидающей их. А Ингар и Ноа, взявшись за руки, бежали, удаляясь от них к коню, который стоял там, где его оставил хозяин. Подсадив своё драгоценное счастье и взобравшись сам позади на верного скакуна, Ингар обнял Ноа, прижимая к своей груди, испытывая неимоверное счастье от того, что всё-таки его взбалмошный, но такой любимый омега выбрал его и согласился остаться с ним навсегда. Они ещё постояли какое-то время, наблюдая, как паруса наполнил ветер и армада уплыла, скрываясь за горизонт.       — Ну что, едем домой?! — спросил Ингар, наклоняясь и заглядывая через плечо омеги, в голубые глаза.       — Едем домой… — согласился с ним Ноа.

***

Северные земли.

Город Бомвей

      Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона, а в доме правителя полевийцев царила суета. Теперь это происходило ежедневно: вечером накрывался большой стол в гостиной, где собирались все за ужином, чтобы поделиться новостями и насладиться теплотой общего очага.       Феликс, одетый в роскошный саварм небесно-голубого цвета, расшитый серебром, будто из лучей утренней зари, носился по просторной кухне, проверяя готовность блюд и отдавая распоряжения слугам. Его руки, нежные и изящные, двигались с ловкостью опытного повара.       Сегодня должны вернуться отсутствовавшие несколько дней: его супруг и Агсар, которые уехали с войском проверять самые отдалённые границы государства. Феликс с нетерпением ждал их возвращения, его сердце трепетало от радости и волнения.       Рядом с ним, в стареньком, немного поношенном, но таком родном саварме, суетился Джиу, помогая Феликсу накрывать на стол.       — Джиу, ты уверен, что хочешь сегодня ужинать в этой старой одежде? — спросил Феликс, показывая на саварм Джиу. — Я подарил тебе прекрасные наряды, украшенные жемчугом и серебром. Ты мог бы надеть один из них.       Джиу вздохнул, наклонил голову, рассматривая своё одеяние. Те неимоверной красоты савармы ему очень нравились, он часто доставал их вечерами перед сном, надевал и крутился перед зеркалом, восхищаясь своим отражением. Но сейчас, когда он много времени проводил на кухне, ему было жаль их надевать.       — Ты удивительно красив. И я хочу, чтобы все это видели. Прошу тебя, переоденься к ужину, — Феликсу очень хотелось, чтобы его увидел в таком изысканном наряде Агсар. Они вот-вот должны были приехать. Феликс то и дело выглядывал в окно и прислушивался к шуму, доносившемуся со двора, не слышно ли топота копыт.       — Хорошо, — сказал Джиу, отдавая Феликсу поднос с хрустальными бокалами. — Тогда я пойду наверх, справишься ли ты сам тут?       Феликс улыбнулся, его глаза сияли добротой и теплом:       — Иди, иди не беспокойся. Скоро ко мне присоединится Итай.       Тем временем в покоях Чонгука мастер Мэй снимал замеры для будущего протеза.       — Вот здесь он будет крепиться ремнями, вот смотрите, как у меня, — пояснял тот, показывая, как на его ноге держится протез. — Более того, я тут кое-что придумал, хочу попробовать сделать, чтобы можно было надеть сапог, и, поверьте мне, когда вы приловчитесь на нём ходить, никто и не догадается, что у вас отсутствует нога.       — Смогу ли я ходить? — Чонгук смотрел на него неверящими глазами, но взгляд его горел, видя, как мастер ловко ходит без обеих ног.       Два его сына — родной и приёмный — смотрели на него приободряющим взглядом, они сидели рядом с ним на его кровати, на которую Итай забрался с ногами, скрестив те в позе лотоса.       Они много времени проводили с отцом, развлекая его всевозможными разговорами, чаще всего мечтами о светлом будущем, или Итай с отцом вспоминали о том, как часто шалил в детстве тот и как ему всё это сходило с рук. Вечерами перед сном Итай часто читал, а отец и сын внимательно слушали.       — Отец, ты всё сможешь, ты же вон какого медведя в одиночку убил, — восторженно на него смотрел Итай.       — Сможете, господин Чон. Сможете не только ходить, но и на коне ездить, — убеждал его мастер Мэй. — Я вам такую ногу сделаю! Не переживайте, господин Чон, всё будет хорошо! Вы будете ходить! Обязательно! Доверьтесь старому умелому мастеру, — поклонился Мэй. — Пожалуй я пойду, — склонился он ещё раз в поклоне.       Мастер ушёл, а Итай, сползая с кровати, спустил ноги на пол и принялся обувать сапоги. После, чмокнув Чонгука в щёку, улыбаясь и ласково заглядывая тому в карие глаза, сказал:       — Я пойду помогу накрывать на стол, а вы спускайтесь к ужину. Я думаю, там всё готово, — и прикрыл за собой дверь.       Как только дверь закрылась за Итаем, Чонгук, сидевший на краю кровати, похлопал по той:       — Присядь, пожалуйста, — обратился он к уже было вставшему сыну, который хотел его взять на руки и спустить вниз к ужину, как это он делал теперь каждый вечер. — Я давно хотел сказать тебе, — начал он. — Присядь, прошу, — он вновь указал на место рядом с собой.       Чонгук сел вновь на то же место, с которого минуту назад поднялся.       — Хочу попросить у тебя прощения,— он повернулся к сыну вполоборота, заглядывая тому в лицо. — Прости меня, сын, что ты рос без отца. Прости за то, что не отстоял твоё право пребывания в доме родительском. Прости, что не смог стать тебе хорошим отцом, — он говорил, и голос его дрожал.       — Всё хорошо, отец, — Чонгук накрыл руку отца своей тёплой ладонью, будто хотел передать ему всю свою любовь и поддержку. — Я не обижаюсь. Так сложилось. Никто не виноват.       — Виноват! — перебил его Чонгук. — Я должен был настоять на том, чтобы ты остался жить с нами хоть на какое-то время, а не отправлять тебя на второй день в подготовительный лагерь. Даже не познакомившись с тобой толком, оттолкнул тебя.       — Отец, обучение в подготовительном лагере спасло мне жизнь в плену. Моё тело за пять лет в суровых условиях тренировок стало подготовлено к подобным трудностям. Я теперь понимаю, что это было правильное решение, и я благодарен тебе за это. И прошу тебя, отец, я хочу, чтобы ты знал: за время пребывания в плену я понял, что вы моя семья, и я всех вас люблю: и деда, одного и второго, и тебя, — он немного помолчал, разглядывая что-то на полу, а после продолжил: — Надеюсь, что и твой супруг в конце концов примет меня как часть нашей большой семьи.       — А сейчас, — он поднялся. — Пойдём уже вниз, а то мы с тобой получим нагоняй от Итая и Феликса за опоздание к ужину, — он нагнулся, подхватывая его и поднимая на руки.       Внизу, когда они вошли в гостиную, будто в сердце большого дома с высокими потолками, и где стены были обиты дорогой тканью с замысловатым узором из цветов зеленого цвета, Итай уже отодвинул массивное кресло для отца, куда и посадил его Чонгук, аккуратно подвигая ближе к столу, где уже были разложены серебряные приборы и расставлены сверкающие роскошью начищенные до блеска бокалы.       В это время двери приоткрылись и в комнату заглянул Агсар, явно кого-то выискивая глазами, полными нетерпения и любви.       — Добрый вечер всем, — поприветствовал он всех, но взгляд его, скользя по тем, кто уже находился в гостиной, точно искал что-то особое, заветное.       — Вы уже приехали? — Итай не успел даже задать вопрос, как дверь закрылась.       Агсар быстрым шагом проследовал на кухню, явно желая застать там Джиу. Его сердце трепетало от нетерпения.       — Ой, ну наконец-то приехали. А где Кристи?       — Он пошёл переодеться перед ужином, — Агсар крутил головой, оглядывая поваров, как будто искал что-то утерянное и дорогое.       — Как съездили? — Феликс, складывая гору тарелок одну на другую, намереваясь нести ту в гостиную, поднял голову, прерываясь на минуту, и улыбнулся Агсару.       — Всё хорошо.       — Ну, хвала небесам, раз всё хорошо, — Феликс протянул гору тарелок, передавая их Агсару. — На-ка, помоги мне, отнеси в гостиную. И они вдвоём — омега открывал двери перед ним — прошли в просторное помещение. Подойдя ближе к столу, Агсар держал стопку перед собой, а Феликс быстро их расставлял. Вот-вот повара должны были вносить горячее, запах, которого витал уже по всему дому, создавая атмосферу праздника и уюта.       В это время дверь открылась, словно ветер принёс в дом новую волну чувств, и в гостиную вошёл Джиу…       Надо было видеть лицо Агсара, что не упустил сделать Феликс, наблюдая за ним. Но он и предположить не мог, что последует такая реакция…       …Все тарелки, что держал альфа, с грохотом разбились о мраморный пол, точно звук разбитого сердца, оглушив всех присутствующих.