КОГДА ЗАЦВЕТЁТ САКУРА. ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

Ледяные земли

      Сентябрьская осень в Ледяных землях была по-своему красива. На вершинах гор лежал снег, но внизу, по долинам, простирались бескрайние леса, местами усыпанные золотом и багрянцем, а также яркой зеленью хвойных деревьев. Сердце Ледяных земель, озеро Инари, не знало холода. Горячие источники, бьющие из-под земли, создавали здесь поистине благодатный нрав воздуха, сохраняя луга и леса по-прежнему зелёными, даже когда осень уже вступила в свои права.       Чонгук вёл коня по узкой тропе, проложенной сквозь этот разноцветный лес. Впереди сидел Тэхён. Он видел эти земли по-своему, слушая щебетание птиц, шорох листьев под копытами, шум ручья, журчащего среди камней, чувствуя свежий воздух, пропитанный запахом сырой земли и прелых листьев. Иногда до него долетали отголоски ароматов трав, незнакомых и от того волнующих. Тэхён пытался угадать, какой они имеют цвет и какую форму.       — Чонгук, что это? — спросил Тэхён, хмурясь. — Я слышу какой-то звук… Будто…       — Это, наверное, дерево упало где-то в лесу, — пояснил Чонгук.       Рядом с ними ехал Ингар, его лицо было сосредоточено, но глаза светились теплом и сочувствием. Он прислушивался, о чём разговаривали супруги, любовался их трепетным отношением друг к другу. Тэхён прильнул спиной, облокотившись на широкую грудь супруга, Чонгук же время от времени касался губами его головы, как бы удостоверялся, что тот рядом, и тогда по губам омеги скользила счастливая улыбка. Ингар, знавший эти земли как свои пять пальцев, вёл их по самой удобной тропе.       Они подъехали к месту, где обитал шумар. Дом его представлял собой глубокую пещеру, вырубленную в скале, над входом которой возвышалась резная арка из камня. Перед пещерой пылал небольшой костёр, над которым склонился старик, подбрасывая в огонь ветки.       — Здравствуй, Ингар, — сказал старик, не оборачиваясь. — Вижу, ты привёл ко мне гостей.       Ингар с улыбкой кивнул старику:       — Здравствуйте, уважаемый. Мне вновь нужна ваша помощь.       Старик бросил в костёр ещё пару поленьев и повернулся к ним лицом. Он был одет в простой серый саварм, его лицо было покрыто глубокими морщинами, а глаза, несмотря на возраст, блестели мудростью и спокойствием.        — У меня есть немного варенья из лесных ягод и хлеб из овсяной муки. Могу предложить вам чай. Обед ещё не готов, к сожалению.       Чонгук спрыгнул с коня и помог спуститься Тэхёну.       Старец, не дожидаясь ответа, растворился в тёмном зёве пещеры и тут же вернулся, словно сотканный из теней и лунного света. В одной руке он бережно держал три глиняные кружки, в другой — грубую деревянную плошку, до краёв наполненную тягучим, подобно драгоценным рубинам, вареньем. К груди старик прижимал завёрнутый в грубое льняное полотно хлеб, который, подобно тёплому солнечному диску, излучал бесподобный аромат. Неспешными размеренными движениями старик принялся накрывать стол под открытым небом. Стол состоял из нескольких могучих, словно древние воины, пней, и расположился чуть поодаль от потрескивающего костра. С мудрым и спокойным видом, словно самая глубокая вода озера Инари, хранящая в себе тайны веков, старец предложил путникам присесть.        — Подержи, — обратился он к Ингару, передавая ему кружки и варенье. — Да не робей, бери.       После старец расстелил полотно поверх шершавых пней и бережно положил хлеб. Затем не спеша подошёл к костру, где на подвешенном над огнем котле готовился обед. Приподняв тяжёлую крышку, окутанную клубами ароматного пара, старик ловко помешал варево, будто дирижируя оркестром запахов. Взяв большой глиняный чайник, закутанный в тёплую шерстяную ткань, словно младенца в пелёнки, старик бережно развернул её, обнажая простые, но удивительно изящные узоры, украшавшие бока чайника. Вернулся к столу, поглядывая на застывшего в почтительности Ингара:        — Ну что стоишь, давай сюда кружки. И присядь уже, — пробасил он, глядя на него добрыми, как летнее небо, глазами. Дождавшись, когда тот сядет, присел рядом. Принялся разливать.       — Отдохните, — сказал старик, протягивая Чонгуку кружку с дымящимся чаем, источающим аромат трав и чего-то неуловимо-волшебного.       Чонгук принял ту из рук старца, тепло горячего чая согрело ему ладони. Подержав её немного, подул, разгоняя исходящий от неё пар, затем передал её Тэхёну, который сидел рядом, аккуратно вложил ему в руки:       — Осторожно, он горячий, — пояснил он любимому.       — Я вижу, что ваш супруг не видит, — не поднимая глаз на гостей, продолжал разливать чай по другим кружкам хозяин. — Вы пришли ко мне за этим?       — Да, — Ингар принял кружку из рук шумара. — Вы вылечили когда-то меня, помогите и Тэхёну, — он смотрел в лицо старца, пытаясь прочесть его эмоции.       — Но я не лечу тело, я лечу души, — с ничего не выражающим лицом ответил шумар, передавая кружку и Чонгуку.       — Ну вы же помогли мне.       — Ты не был травмирован, хоть и ударился о камень головой. Ты сам закрылся от мира. Дело было только в том, чтобы вернуть твое желание жить.       — Да, но… — задумался на некоторое время правитель Ледяных земель, а после продолжил: — Мне кажется, в случае с Тэхёном нечто похожее. Это не травма породила слепоту. Это что-то другое. Вы должны узнать всю историю их любви.       — Хорошо, я выслушаю вас. Вот только приготовится обед. Поедим. Так как на пустой живот, — старик улыбнулся, в его глазах мелькнуло искреннее сочувствие, — слова тяжелы, как камень. Не торопитесь. Расскажите мне всё по порядку. Я постараюсь помочь.       В тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в костре, Чонгук и Тэхён поведали старику свою историю.       Солнце опустилось за горы, озаряя последними лучами макушки заснеженных гор.       Шумар слушал молча, но его глаза были полны мудрости и понимания. Он видел не только слова, но и чувства, скрытые за ними. Он видел боль и отчаяние, но также и свет любви, который горел в их сердцах.       Когда Чонгук с Тэхёном закончили свой рассказ, наступила тишина. В воздухе висело напряжение, словно предчувствие чего-то важного. Старик не спеша поднялся из-за стола.       — Я понимаю, — произнёс он, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сила. — Я вижу вашу любовь, и я знаю, что вы нуждаетесь в помощи. Но я не волшебник, который может одним взмахом руки вернуть зрение.       Старик отошёл в сторону. Долго смотрел на закат, его силуэт словно слился с тёмным лесом. Все ждали, затаив дыхание.       — Тэхёну нужно найти дорогу в своём сердце, потому как он заблудился в доверии к вам, — наконец произнёс он, вернувшись к столу. — И вам, Чонгук, нужно найти в себе силы помочь ему в этом.       Он посмотрел на Чонгука, его глаза были проницательны; присев вновь за стол, он накрыл руку Тэхёна своей шершавой и тёплой ладонью:       — Я помогу вам найти эту дорогу, — сказал он, — но помните: это будет трудный путь.       Тэхён молча кивнул, он не совсем понимал, о чём сейчас говорил старец, но хотел верить всем сердцем, что он ему поможет.       — А теперь давайте будем устраиваться на ночлег. Вам придётся много времени провести здесь со мной в этой глуши…

***

Императорский дворец Севара

      Чимин медленно стянул с плеч шёлковый саварм, не сводя томного взгляда с Юнги, который, чуть задержавшись в коридоре, отстал от него, пока давал какие-то указания вакато.       Шёлк, струясь, как водопад, упал на пол, окутывая его ноги белым облаком. Омега остался лишь в обвивающих его бёдра штанах, обнажая хрупкую красоту тела, запрокинул голову назад, сбрасывая с плеч густую кудрявую копну волос.       Юнги ещё был мысленно поглощён тем, что просил вакато принести им в покои холодного яблочного сока. И сейчас, резко повернувшись, так и замер, стоя у двери…       — Ах, птица!..       «Святые небеса, моя птица!..»       Кровь, словно раскалённый металл, мгновенно закипела в жилах Юнги, разливая жар по всему телу и вызывая невыносимое волнение в паху.       Он заворожённо смотрел, как его птица, сделав своё изумительное «па», взмахнула руками, словно повелитель ветров, развернулась, перекинув струящуюся белую копну вперёд, обнажая свою спину.       Ах, эти выразительные косточки, вырисовывающиеся вдоль позвоночника, казались Юнги неотразимым призывом. Ему хотелось прикоснуться к ним, провести пальцами от самой шеи и утонуть в бездне желания. Коснуться горячей кожи, округлых ягодиц и сжать, ощущая их упругость.       Чимин раскинул руки в стороны, и встряхнув копной волос, возвращая их назад за плечи, повёл бедрами, покачивая.       Тонкие белые штаны, прилипшие к изгибам его тела, обрисовывали округлую форму, как тонкая вуаль, стали почти прозрачными от тумана, исходящего от горячей воды.       Стоя в полумраке купальни, освещаемой только мерцанием многочисленных свечей, Юнги сглотнул собравшуюся слюну, внимая тому, что вытворял его омега.       С гортанным рычанием, не в силах больше сдерживать бушующее желание, он преодолел в два шага разделявшее их расстояние и обнял Чимина сзади, ощущая его тепло и нежность.       — Святые небеса, птица моя! — шептал, изнемогая от желания, обнимал, захватив обеими руками, покрывал шею горячими страстными поцелуями. — Что ты делаешь со мной?!        О боги, как же я люблю тебя! -       Руки его скользили по округлым соскам, горошинам, дразня их касаниями. Одна рука невольно развязала узел штанов, обнажая пах Чимина. Омега запрокинул голову, позволяя губам мужа целовать свою длинную шею, подставляя будто жарким солнечным лучам, прикрыл глаза, погружаясь в океан наслаждения.       Чуть писклявый протяжный стон сорвался с его уст под напором невыносимого удовольствия, когда рука Юнги обхватила его стыдливо восставший член и сделала несколько обещающих движений.       — Ооо, Юнги…       — Птица моя… — шептал в ответ Юнги, безумно желая его.       Купальня наполнилась хриплыми стонами альфы, почти рычащими, и нежными звуками, издаваемыми омегой, который томился в наслаждении от объятий, губ и нежных слов любви своего возлюбленного, теряясь в сладком объятии похоти и страсти…       Юнги, словно боясь разбить хрупкое сокровище, подхватил Чимина на руки и бережно вошёл с ним в тёплую воду купели. Присел на ступень, усаживая супруга себе на колени, погружаясь восставшей плотью в горячее нутро любимого.       Вода стекала с их разгорячённых тел, смешиваясь с каплями пота, оставляя на коже влажные дорожки, когда с гортанным рычанием Юнги входил вновь и вновь, придерживая тонкую талию омеги двумя руками, насаживал на себя. Воздух наполнился, смешиваясь, ароматами кипариса и карамели, исходящими от тел, и тихими вздохами, полными безумной страсти и нежности.       Юнги не мог оторвать глаз от Чимина, когда тот, запрокинув голову назад, прикусил нижнюю губу, стараясь сдерживать безудержные стоны в агонии оргазма, и, содрогаясь всем телом, излился себе на живот.       Его кожа, мерцающая в нежном свете свечей, казалась шёлком, а румянец, расплывшийся по щекам, выдавал волнение и томление. Омега, смущённый таким пристальным вниманием, прикрыл глаза, пряча взгляд за пушистыми ресницами.       Юнги наклонился и нежно поцеловал его в уголок губ, ощущая сладкий вкус карамели и трепет, в ярких вспышках оргазма все ещё перекатывающегося по телу любимого.       — Ты прекрасен, — прошептал Юнги, и его голос звучал хрипло от нахлынувших эмоций. — Самая прекрасная птица на свете.       Чимин открыл глаза и посмотрел на Юнги. В его взгляде читалась безграничная любовь. Он протянул руку и провёл пальцами по щеке альфы, по-прежнему пребывая в сладкой неге, очерчивая контур губ.       — И ты мой, — прошептал он в ответ. — Только мой.       Губы их встретились в нежном поцелуе, полном любви и страсти. Они ласкали друг друга, шептали слова любви и нежности, боясь спугнуть то волшебство, что окутало их с головы до ног, утопая в страсти, поглотившей обоих. Их тела двигались в унисон, словно они танцевали древний танец любви, знакомый им с самого рождения.       Каждый поцелуй, каждое прикосновение было наполнено глубоким смыслом, выражая всю гамму их чувств: нежность, страсть, преданность, обожание. Они растворялись друг в друге, становясь единым целым…       После Чимин, разнеженный и умиротворенный, лежал, облокотившись спиной на грудь Юнги. Тёплая вода купальни приятно обволакивала тело, а ласковые руки мужа нежно поглаживали его плоский живот и грудь. Юнги целовал его кожу — сладко, томно, едва касаясь губами плеч, словно боясь разрушить хрупкое очарование момента. Но за этой идиллией, за пеленой нежности и любви скрывалась тревога. Тяжёлая, как камень, она лежала у него на сердце, отравляя сладость близости.       Ему нужно было рассказать Чимину о смерти его отца. Сказать то, что разорвёт на куски их безмятежный мир. Юнги откладывал этот момент как мог, боялся увидеть боль в любимых глазах, но молчать больше не было сил.       Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и нежно провёл пальцами по влажным волосам Чимина.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — голос его прозвучал непривычно хрипло.       Чимин приподнял голову, переполз через бёдра альфы, пересаживаясь, развернулся к супругу лицом и чуть пригнулся, пытаясь из-под низу заглянуть в его опущенные глаза.       — Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе проскользнуло беспокойство.       Юнги замолчал, собираясь с мыслями. Слова никак не хотели складываться в фразу, а в горле образовался комок, мешающий говорить.       — Юнги, ты пугаешь меня. Что случилось? — спросил ещё раз Чимин, и на его лице отразилось неподдельное волнение.       Вздохнув, Юнги взял его ладонь в свои руки и, глядя прямо в глаза, тихо произнёс:       — Твой отец… Его больше нет, Чимин.       Слова Юнги повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.       Чимин замер, не веря своим ушам. Догадка, что терзала его с того самого момента, как они вернулись из Ледяных земель, подтвердилась. Сердце сжалось от боли, словно его взяли в тиски.       — Я… Я догадывался, — голос Чимина дрогнул, а на глазах блеснули слёзы. — Ты ни разу не упомянул его в своих рассказах… И Феликс… Он тоже ушёл от ответа, когда я спросил об отце.       Юнги молча кивнул, не зная, что сказать. Слова были бессильны перед лицом этой утраты. Он прижал Чимина к себе, чувствуя, как дрожит его тело.       — Я боялся спрашивать, — всхлипнул Чимин, уткнувшись лицом в плечо Юнги. — Боялся услышать подтверждение своим страхам.       Юнги гладил его по волосам, шепча слова утешения, которые казались пустыми. Он чувствовал, как боль Чимина разрывает его на части, и отчаянно желал забрать её себе, оградить свою птицу от этого удара. Чимин тихо плакал, лёжа на груди любимого.       «Мой бедный, маленький птенчик», — с болью думал Юнги, гладя своего омегу, целовал в мокрую макушку. — «Какая же тяжёлая ноша легла на твои хрупкие плечи».       Он прижал его крепче, клянясь себе, что сделает всё, чтобы залечить его раны…

***

Южное море

      Лазурная гладь Южного моря простиралась до самого горизонта, играя бликами в предзакатном солнце, словно усыпанная мириадами драгоценных камней. Лёгкий бриз, напоенный ароматом соли, надувал паруса кораблей, гордо носящих символ клана бамуто — тигра сцепившегося в схватке с драконом.       Эти корабли — стремительные, как хищные рыбы, с парусами сине-красного цвета — несли свою сторожевую службу, зорко охраняя границы владений клана. Их стройные силуэты, словно острые клинки, рассекали волны, оставляя за собой пенящийся след. Но сейчас, в предзакатной тишине, они тихо дрейфовали в открытом море.       На палубе одного из кораблей, у штурвала, стоял Чонгук, напряжённо вглядываясь вдаль. Его смуглое лицо, обрамлённое чёрными, как смоль, волосами, развевающимися на ветру, носило отпечаток суровой морской жизни, а глаза — бархатно-чёрные, точь-в-точь как отцовские «Ночи востока» — искрились счастьем.       Небо на западе полыхало багрянцем, окрашивая морскую гладь в фантастические цвета заката. Солнце, словно огромный огненный шар, медленно погружалось в воду, прощаясь с миром до следующего рассвета. На палубе, пустовавшей без привычной суеты матросов, ужинавших в каюте, царил покой.       Итай, одетый в саварм цвета спелой вишни, небрежно подпоясанный алым шёлковым поясом, выделывал замысловатые пируэты, словно пытаясь затмить своей красотой закатное небо. Из-под подола саварма при каждом движении мелькали узкие штаны из чёрного шёлка и сапоги из тончайшей белой кожи, подчёркивая изящество и грацию юноши.       Внезапно, решив, видимо, что просто танцевать скучно, Итай с озорным криком:       — Смотри, Чонгук, лечу! — ринулся к борту и, ухватившись за канат, лихо перемахнул через него, повиснув на мгновение вниз головой.       Чонгук, до этого момента с умилением наблюдавший за супругом, невольно вздрогнул, но видя, как задорно сверкают бирюзовые глаза Итая, лишь покачал головой и рассмеялся.       — Осторожнее, непоседа! — крикнул он, поднимаясь со своего места у штурвала. — Не искушай судьбу, мой неугомонный флибустьер.       Итай, ловко спрыгнув на палубу, игриво присел в реверансе.       — Всегда к вашим услугам, капитан, — пропел он, лукаво улыбаясь, и крутанулся на одной ноге, вновь поворачиваясь лицом к любимому, и присел в поклоне.       И в этой улыбке, озорной и нежной одновременно, была вся суть Итая — юного омеги, сумевшего превратить даже серые будни в праздник. И сердце Чонгука наполнялось безграничной нежностью к этому неугомонному созданию.       Итай, опьяненный свободой закатного часа и собственным задором, распахнул руки, словно крылья, и с лихим выкриком:       — А теперь — колесо! — закрутился на месте. Вишневый саварм взметнулся вокруг него ярким вихрем, а косы с жемчужинами весело запрыгали на плечах.       Чонгук, наблюдая за этим представлением, не мог сдержать улыбки. Этот неугомонный омега умел превратить даже обычный вечер на корабле в феерию.       Но улыбка на лице альфы замерла, когда колесо вдруг оборвалось, и Итай, неловко взмахнув руками, рухнул на палубу, раскинувшись неподвижной звездой среди багряных отблесков заката.       — Итай! — сердце Чонгука пропустило удар. Он вскочил с места так стремительно, что перевернул скамью.       В одно мгновение он оказался рядом с супругом, упал на колени, приподнимая его безвольное тело. Лицо Итая было бледным, губы слегка приоткрыты, а глаза, его чудесные бирюзовые глаза, были закрыты.       — Итай, что с тобой? Ответь! — голос Чонгука дрожал, он прижимал любимого к себе, пытаясь уловить хоть слабый стук его сердца.       — Помогите! Сюда! Быстро! — голос Чонгука, полный отчаяния, разнёсся по палубе, прерывая неспешные беседы матросов после ужина.       В считаные секунды палуба наполнилась встревоженными лицами. Матросы, не понимая, что произошло, сгрудились вокруг своего предводителя, который бережно прижимал к себе безвольно обвисшее тело Итая.       Первым, растолкав зевак, к ним пробился Джисон, корабельный лекарь, человек немолодой, но ещё бодрый и ловкий, как кошка. Он быстро опустился на колени рядом с Чонгуком, откинул седую прядь волос со лба и приложил два пальца к шее Итая, нащупывая пульс.       — Воды! — коротко бросил он, не отрываясь от бледного лица омеги. — И расступитесь, дайте воздуха!       Матросы кинулись выполнять поручения. Кто-то принёс из камбуза ковш с водой, кто-то начал обмахивать Итая своим головным платком.       Джисон, смочив край платка в воде, провёл им по лицу Итая, затем осторожно приподнял его веки, осматривая глаза.       — Пульс слабый, но есть, — пробормотал он себе под нос. — Обморок… Возможно, от перегрева… Ларец! Лекарский! Быстрее! — закричал Джисон. Расталкивая локтями застывших в нерешительности матросов, один наконец, опомнившись, бросился в каюту и через минут принёс требуемую вещь.       Корабельный лекарь достал из него склянку с каким-то зельем и, осторожно разжав омеге зубы, влил несколько капель ему в рот:       — Ну же, ну же, очнись, мальчик, — прошептал он, склонившись над Итаем.       Напряжение на палубе было таким густым, что его можно было резать ножом. Все взгляды были прикованы к Итаю, к его груди, которая, казалось, вот-вот должна была снова начать вздыматься в такт дыханию.       И чудо свершилось — Итай тихо застонал, длинные ресницы дрогнули, открывая затуманенный взгляд.       Итай застонал ещё раз, пытаясь сфокусировать взгляд на склонившемся над ним лице Джисона.       — Чон… Где Чонгук? — слабый шепот омеги прозвучал для альфы божественной музыкой.       — Я здесь, любимый, — Чонгук подался вперёд, сжимая его ладонь в своей. — Тебе стало плохо, но сейчас всё будет хорошо.       Лекарь жестом приказал матросам разойтись, помогая Чонгуку аккуратно поднять Итая и отнести его в каюту. Омега был слаб, как тростинка, и всё ещё бледен. Чонгук бережно уложил его на белую постель и, не отпуская руки, сел рядом.       — Отдохни немного, — ласково произнёс он, смахивая с его лба, покрывшегося испариной, выбившиеся из косы прилипшие пряди. — Я буду рядом.       Лекарь, закончив осмотр, выпрямился и обратился к Чонгуку, который с нетерпением ожидал его вердикта.       — Что с ним? — спросил Чонгук, не скрывая тревоги в голосе.       — Предводитель, — Джисон прокашлялся, пряча за профессиональной невозмутимостью улыбку. — Поздравляю, ваш супруг беременный. Срок — примерно три луны.       Мир Чонгука взорвался фейерверком. Он словно оглох и онемел одновременно.       Беременность…       Его Итай…       Он отец…       Эти слова бились в его голове, как раскаты грома.       Он перевёл ошеломлённый взгляд с лекаря на Итая, который слабо улыбнулся ему в ответ.       — Сюрприз, мой предводитель, — прошептал он, и в его бирюзовых глазах заплясали озорные искорки…

***

      Ночь обняла корабль, окутав его бархатной темнотой. Мириады звёзд мерцали на небе, отражаясь в чёрной глади моря. Тишину нарушал лишь тихий плеск волн да шёпот влюблённых, устроившихся прямо на палубе, на груде канатов, позволяя ласковому морскому бризу играть их волосами.       Чонгук прижимал к себе Итая, укутав его в тёплый плед. Юноша, всё ещё слабый после обморока, с наслаждением покоился в его объятиях, изредка ловя губами прохладный ночной воздух.       — Смотри, — прошептал Итай, указывая на небо тонкой рукой, — видишь, вон там, как будто кто-то рассыпал жемчужины по чёрному бархату?..       — Вижу, — Чонгук легонько коснулся губами его волос, — Как же я испугался, когда ты… — его голос дрогнул. — Никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится.       — Тише, — Итай прижался к нему сильнее. — Всё уже хорошо. Я же говорил: Джисон способен творить чудеса.       — Это чудо, что ты жив, — Чонгук прижал его ещё крепче, боясь отпустить хоть на миг.       Они молчали, слушая, как шепчутся волны, рассказывая друг другу о самом главном без слов.       — Родители волнуются за тебя, — тихо проговорил Чонгук, мягко поглаживая спину Итая. — Они ждут тебя, ждут, когда ты вернёшься домой… — осторожно начал Чонгук.       — Я знаю, — прошептал Итай, не разрывая объятий. — Они любят меня, любят нас… — поправился он. — Но я не могу уехать, не сейчас.       Его голос дрогнул, и Чонгук почувствовал, как напряглись в его объятиях тонкие плечи.       — Я знаю, любимый, — с нежностью ответил он. — Поверь, мне тоже невыносимо даже думать о разлуке. Но тебе нужен покой, забота… Твоё нынешнее состояние…       — Я никуда не поеду без тебя, — упрямо прервал его Итай, поднимая голову, чтобы заглянуть в глаза любимому. — Если я останусь здесь, рядом с тобой… Это будет лучшая забота. Разве ты не понимаешь?       Чонгук молчал, глядя в эти бездонные бирюзовые глаза, полные любви и тревоги. Он и сам прекрасно понимал, что никакие доводы разума не способны перебороть силу их чувств. Как он мог отправить Итая прочь, зная, что расстояние разобьёт им сердца?       — Что же нам делать? — прошептал он.       — Плыть, — Итай улыбнулся. — Плыть вместе навстречу нашим звёздам…       — А как же малыш? — Чонгук заглянул в любимые глаза.       — Малыш, родится на корабле… — прошептал омега, голос его был полон решимости. — Рядом со своим отцом… — и Итай прижался крепче к любимому, кутаясь в его крепкие объятия…