Погребённый заживо

      Зеленые кудри, обвивавшие кровать, встрепенулись, как только их владелец почувствовал, что его выгнутый вправо нос начали клевать. Не до конца понимая, где он и что он, Вару на всю комнату закричал: —Блять, рогатка, уберись!       Но он увидел перед собой лишь птицу с перевязанным крылом, которая так же ошеломленно смотрела на него глубокими глазами цвета чистого кофеина. Сам Пик спал как младенец, иногда дергая веками и слабо шевеля пухлыми губами. —Что?       Он протер глаза и перекинулся на бок, захватив ворону в обе ладони. —Кто тебя так прихорошил? Бедняжка, — услышал бы его король последнее слово, впервые для валета в жизни его густые брови поднялись бы вверх от огромного удивления.       От громкого противного голоса Вару, лицо фиолетоволосого сморщилось, заняв спокойный вид через несколько секунд. Парень стал говорить шепотом: —Чья ты? Псина бы тебя так не полечил. Может сходить к голубой мумии?       Нехотя его шустрые ноги поскрипели по старому, обсыпанному пылью полу к комнате Трефовых.       Было раннее утро, и в это время Куромаку будил своего валета для приема пищи. После оглушительного стука в дверь, он томно вздохнул. Ручка медленно дернулась. —Эй, Зонт спит? —Ох... Вару, почему ты так рано нашел себе жертву для обсуждений и розыгрышей? —Да нет...       Он вытащил из-за спины птичку, сжав ее клюв и крылья. —Это его?       Лицо Куромаку приняло задумчивый вид, хотя пиковый прекрасно понимал, что задумываться тот не умеет, зная все наперед. Лишь притворяется озадаченным. —Кажется... кажется ее принес сюда Пиковый король. Он решил не разговаривать с нами по этому поводу, но Федор не разрешал заводить домашних животных. Для нее нужна клетка, кормушка, еда. Мы не можем себе это позволить. —Да-да-да... Стоп, Пиковый король? — только попытавшись вдуматься хоть в одно слово, Вару захлопал скрытыми ресницами. —Угу. Вынеси ее на улицу. —А ты мне кто, чтобы указывать? Видишь ее крыло? — паренек подхватил указательным пальцем окропленный кровью бинт. — Ее нельзя выносить. —Тем более! Вдруг у нее птичий грипп или куда более страшная для нас всех инфекция?! Птицам суждено сдыхать рано или поздно. Унеси ее подальше!       Валет столкнулся с новым чувством. Ему было жалко смотреть на эту невинную ворону, заглядывать в эти пустые и, казалось, слезные маленькие, узкие глазки. Она скрыла голову в груде мохнатых перьев и закрыла их, не желая слушать дальше о своей трагичной судьбе. —Может обсудить с создателем...? —Она опасна! Почему ты думаешь только о себе?! Если бы ты заболел гриппом, нам было бы как-то безразлично, но в опасности все мы! ТЫ всегда был эгоистом. Мы еще побеседуем с Пиком насчет этого немыслимого поступка. Все! Уноси!       И дверь захлопнулась с тяжелым для сердца юноши грохотом. "В... в смысле безразлично?"       Он крутил эти фразы, очень острые и коварные, в которых скрыта многолетняя злоба, в голове, аж до выхода на крыльцо в одной, быстро накинутой, рубахе. Ворона обеспокоенно смотрела на него, от чего на душе становилось еще хуже. —Да ну тебя! Он это сказал из-за тебя! Ты виновата! — накопленная за этот путь к выходу из подъезда злость перебросилась на невинную птицу. Вару снова попытался сбросить вину на другого, без разницы, на кого, дабы стало легче. Люди, которым некому довериться, часто так делают. Вот только их осуждают, а не пытаются помочь. Бросают колющие словечки, да и только. Это все, что они могут.       С яростью, но даже небольшой нежностью, парень наклонился и бросил птицу на мокрый, от ночного дождя, асфальт, в надежде, что она поползет на своих двух к ближайшему ветеринару. Хотя надежда была глупой, но как раз это его стиль. Но та начала хромать на одну тонкую, как нить, лапку. —Ой... — он неловко прищурился и прикусил губу. С жалостью и уже не первыми солеными слезами под очками, он добавил: — Прости...       Прибежав обратно и скинув с себя теперь уже полную ненавистных воспоминаний рубаху, он принялся вытирать мокроту из глаз прежде, чем кто-либо ее заметит. Вару не слабый. Вару не ноет. Вару садист, противная гадина, и... эгоист. После этого слова в голове вскипела кровь и перестала приливать к мозгу. Он лишь отторгнулся и выкинул, по его мнению, уже ненужную тряпку в урну.       Он убежал к себе в комнату, проигнорировав клонов, стоящих возле стола. Они хотели есть, а завтрак обычно готовил в 4 утра Пиковый король. Только он умел это делать тихо, без ранений и недостатков блюд. Но сегодня он спал дольше всех. Феликс попытался догнать кудрявого, желая попросить разбудить соню, но не догнал и вернулся к столу с отдышкой.       Чувств не было. Одна пустота и гадкая для сознания ворона. Черные птицы к несчастью. "Черные птицы к несчастью..." — шепотом повторил он. Потом посмотрел на того, кто эту птицу притащил из холодной улицы, с переломанным крылом и разбитым сердцем. В его, по-прежнему скрытых, мокрых глазах виднелось уважение. То, чего так не хватает Пиковому королю в этот тяжкий для них обоих период. Самая сильная масть так хочет пожаловаться на холодные темные стены, на состояние их жилища и ситуации. На их моральные проблемы. Но некому.       Это уважение прошло сначала по спинному мозгу и вызвало много приятных и не очень мурашек. Обвило лопатки, начало копошиться то к затылку, то к бедрам. Он правда гордился своим королем.       Но была и обратная сторона монеты. Из-за него на Вару накричали, опустошили, оставили ни с чем. Никакого настроения придумывать забавные шуточки не было, после сказанного Куромаку. Ведь он был прав. Кажется. Юноша сам не понимал, он злился на своего короля или всё-таки испытывал к нему что-то новое.       "Он такой странный. Как мог такой злой клон человека, которого надо было так и назвать "Злость", сумел принести сюда эту ворону. Возможно, потому что она была такой же черной, как его натура, душа. Ну хоть не кожа" — он в мыслях расхохотался от своей ЧЕРНОЙ шутки и начал самолюбоваться своим умом. Но фраза Трефового так и осталась в памяти.       "А что в его вещах и столе, интересно... Пока этот засоня спит, я могу полазить в чужих вещах... Гениальная идея!" Звук открытой тумбочки насторожил уши Пика, который уже понемногу просыпался. — Что за...? — только и успел шокированный Вару произнести перед тем, как чужая рука взяла его за волосы и закрыла тумбу. Чья-то теплая и очень твердая грудь врезалась ему в затылок. — Кто разрешал лезть в мои вещи? — металлический голос раздался на всю округу.       После сказанной фразы он замешкался, замечая, что что-то отсутствует. Когда пришло понимание что именно, ответ на вопрос его уже не волновал. — Где... где она?! — он бросил жгучий взгляд на сомкнутого подозреваемого.       Вару нервно сглотнул, видя, как впились ему в этот пронесшийся бугор на шее выразительные, незаметно с огромной скоростью скользящие по всей комнате глаза. — Где она, я спрашиваю?!       Дрожь пробила ребра и кисти рук, ведь валет знает, о ком он. Он не сможет солгать, нет, не в этот раз. — Кто она?       Глупый ход, Вару сам это понимал. Его гениальность застали врасплох, не дав ни единого шанса на победу или на успех выкрутиться.       Король прижал его все той же твердой, как булыжник, грудью к стене. В кудри посыпались обвалы пыли и мелкие куски белизны. —Ты знаешь, кто, валет.       Этот, обволакивающий в грязь поднебесного страха, в мох отдаленного подсознательного ужаса, взгляд. Все его боятся, никто не может устоять. Вару стал беззащитным бревном с обрубленными ветками, без вариантов отступления. — Я не знаю, — шепотом сказал он, стараясь держать лукавую, фальшивую интонацию ужаса, — я не знаю, кто и где.       Острые желтеющие клыки показались, высунулись из коралловых губ. Уголки вплелись в усмешку. Нервную, скомканную, как сам валет, ухмылку. — Ты знаешь, кто, валет.       В этот раз голос был баритональный, с нотками горящей ярости, которая плывет и пульсирует по венам внутри бледного накачанного тела. — Нет... — он попытался отвернуться, но не на что было отвлечься, кроме такого далекого выхода. — Я не знаю... правда не знаю...       Если он скажет правду, Пик не будет дальше выслушивать о Куромаку. Или если скажет даже сперва, королю нужен ответ на четкий вопрос. А дополнительные слова пропустит мимо ушей в любом случае. — От вранья становится хуже, — он смягчил выражение лица, после чего нахмурился вдвойне, — Ничему тебя жизнь не учит, как я посмотрю. — П-плохо смотришь.       Дерзость здесь его натуре совсем не шла. Не было похоже, что у юноши присутствует инстинкт самосохранения. Он улетучился, бояться было нужно только будущей боли, которую юноша до этого не испытывал. Но Вару умеет чувствовать, когда наступает последняя капля. Она наступает сейчас к нему сзади большой рогатой тенью. — Мм. Пытаешься быть остроумным. Все еще играешь со мной, как кот с мышкой. Выводишь меня из себя, как обычно. Вот только зачем? Думаешь, я железный? — Я... — Вару запнулся. Он и сам не знал, зачем. — Просто часть образа...       После этих слов Пик его немного меньше стал нагнетать и расслабился. — Вару. Оставь свою молодежную дурашливость себе. Общество таких не любит, тебе тяжело живется.       Напряжение легло на плечи валету. Он больше не чувствовал себя зажатым в углу. — А тебе будто нет? Так и сгниешь здесь. Без общества-то. В их глазах высеклось из грубой коры маскирования чувств понимание. — Так где она? — уже более мягко повторил вопрос король. — Я... Короче, Куромаку сказал мне ее вынести, я думаю: блин, зачем, она ранена, она там умрет. Он сказал что-то... бла-бла-бла, грипп, инфекция, опасно! Вынеси ее отсюда! Эгоист, ни о ком не думаешь! — вдруг в его стеклах вновь прорезалось через понимание то самое опустошение, и само за Вару прибавило: — Вот если бы ты один заболел, нам было бы все равно, а так...       Перед ответом Пиковый овал лица стал мертвым, злобным. А голос холодным лезвием ножа-бабочки. — И ты ее вынес?       Эта твердость. В его голосе тоненьким колокольчиком заиграла надежда. Слабая. Ее далекий внутренний звук, доносящийся из глубин потресканной души, понемногу угас, как еле-еле вспыхнувший огонек под дождем, в который никто не собирался подбрасывать хворост или подливать масло. В который никто не верил.       Голова валета опустилась в знак стыда. Невзначай редкого, дорогого, как драгоценный камень, стыда. — Да... — ответная маленькая искорка, которая пыталась помочь огню жить, но долетела только до влажной земли вокруг. — Ясно.       Обидчивые брови стали еще гуще в темном углу возле шкафа, из которого потные дрожащие могучие руки доставали слабую, негреющую в такую погоду и холод, куртку. Но как хорошо, что на улице нет пока что вечернего крепкого мороза, остудившего бы пыл гнева бывшего лидера. — Ты куда...? — Искать.       Защелкала ржавая ручка, и покатился эхом грохочущий толчок бесцеремонно запертой дверцы.