Малый проспект Васильевского острова, 49

Концерт должен начаться только через час, но в прокуренном помещении уже стоит гул разношерстных голосов. Люди потихоньку стягиваются к сцене. Миха какое-то время бездумно шатается между липких тел и, не найдя себе никакого дела, вываливается на задний двор клуба. У входа почти никого нет, только пара каких-то подростков курит у водосточной трубы. Все самое интересное здесь начнется, когда голубоватые сумерки уступят место чернильной тьме. Миша скользит ладонью в карман, нащупывая последнюю сигарету. Спички отсырели и он еще несколько минут матерится, безуспешно чиркая ими о коробок. Наконец прикурив хабарик, Миша сладко затягивается густым дымом и щурится одним глазом, переводя взгляд на мрачное небо, уже готовое накрыть город холодной моросью. Воздух пахнет мертвыми листьями и мокрой землей. На облупленной стенке рядом с заржавевшей дверью чернеет кривая надпись — TaMtAm. Михино новое пристанище в последние несколько месяцев. Молодость, драйв, творчество здесь мешались с духотой, горьким сигаретным дымом и кисловатым запахом всевозможных веществ. Пол был липким от разлитого повсюду пива. Это была мекка инфернального питерского андерграунда самого грубого помола, колыбель панк-рока, концентрация крышесносного сумасшествия. Здесь душа вырывалась за пределы тела, поднималась ввысь над беснующейся толпой, над крышами грязного туманного Питера, над всей вселенной. И владел этим адом настоящий святой, сохраняющий в вечно полыхающей бездне райские порядки: мужчина средних лет с внешностью типичного хиппаря — Сева Гаккель. Миха слышал о нем из разных уст тысячи раз, сотни раз видел своими глазами, но еще ни разу ему не удалось познакомиться с ним лично. Сева был неуловим: мелькал всюду, но в то же время нигде, разговаривал со всеми, но в то же время ни с кем. Он, как какое-то божество, периодически появлялся в бесконечном лабиринте тамтамовских залов, светом расчищал себе путь в толчее бессмысленно дергающихся тел и вечно куда-то исчезал. Впервые Миша пришел сюда с четкой целью — найти Севу, чтобы отдать ему кассету с криво-косо записанными песнями их с Шуриками группы и уйти, но сам не заметил, как оказался затянут в толпу странных людей, качающихся под странную музыку и мрачно охуевающих друг от друга. А потом ранним утром стоял в тамтамовской подворотне, обдолбанный какой-то кислотой, и сам охуевал от того, как ему прекрасно похуй на все. И на то, что в родительский дом ему путь перекрыт, и на то, что жрать нечего, и на то, что по выдуманному им лично расписанию ему помирать скоро, а великим музыкантом он так и не стал. Мартовский холодный рассвет тогда раздражал воспаленный мозг, промозглый утренний ветер задувал под косуху, крупинки табака из дешевых сигарет без фильтра горечью катались на языке, да и в целом на душе было как-то заунывно-противно. Миха безразлично шатался по Васильевскому и ждал, пока сведут мосты, чтобы наконец притащиться в свою темную квартиру, которую ему каким-то чудом выделили в Эрмитаже, рухнуть на матрас в комнате с голыми стенами и на несколько часов забыться в беспокойном сне. После этого случая его визиты в Тамтам стали регулярными. Первые несколько раз он старательно убеждал себя, что идет туда, чтобы наконец отдать кассету Севе, потом стал оправдывать свои походы хуевостью жизни: то унылая работа достала, то на репах ничего путного не получается, то погода мрачная давит. А потом просто не думал. Ноги сами несли по узким проспектам Васильевского в нужную сторону — потолкаться часок-другой с такими же потерянными, как он, зацепиться с кем-нибудь языками, а если повезет, то и закинуться чем-нибудь и застрять в каком-нибудь темном углу до самого утра. К апрелю подобные эпизоды стали происходить все чаще и чаще. Миша уже совсем забил на репы — думал, какой смысл барахтаться, если он со своей музыкой даже в Тамтам пропихнуться уже какой месяц не может. Правда, кассету с их песнями честно продолжал таскать в нагрудном кармане, мало ли что. После дня бездумного колупания в Эрмитажной штукатурке возвращаться в свой пустой заплесневелый угол на Миллионной страшно не хотелось, а мысль об очередной небольшой дозе «кислой» пока не выламывала, но уже определенно грела. Поэтому Миха, даже не думая, двигал в нужную сторону сразу с Дворцовой. Тамтам всегда встречал радушно: раскумариться здесь можно было уже на пороге, возле которого прямо на глазах у ментов, возвращающихся после службы в свою общагу этажом выше, вошкались тощие барыги с двадцатикубовыми шприцами. Они отпускали дозу из этих шприцов прямо в рот всем желающим, стоило только сунуть в карман пару купюр. По первости — пока особо много не нужно — это было настолько дешево, что на минимальный дозняк хватало даже несколько купюр, найденных где-нибудь по дороге в метро. Весь Михин апрель прошел по выверенной схеме: отпахать смену в Эрмитаже на морально-волевых — притащиться в Тамтам — забыться. За это время он успел найти себе парочку каких-то странных приятелей, с которыми можно было и попиздеть, и покурить у порога, и растечься в приходе на каком-нибудь подоконнике. Это всегда работало внутри, но за порогом Тамтама — никогда. Уходил он всегда один. К утру пустота в голове потихоньку расползалась, реальность опускалась на плечи на несколько бесконечно тянущихся часов и выедала мозг не хуже разбодяженной кислоты, которая всего за один месяц стала Мишиным лучшим другом. Потом пришел май и дни закружили в глазах разноцветным калейдоскопом. Серый Питер расцвел, дороги подсохли, от вечно грязного снега не осталось и следа. И вроде бы желание жить появилось. И запах цветов и молодой травы зашевелил струны души. И сразу захотелось извлечь эту музыку и разложить ее на мелодии. Но после работы мозг теперь не думал ни о чем, кроме очередной дозы. Зависимость его пока была скорее надуманная, чем настоящая, но другого способа забыть о реальности и собственных неудачах он не видел или видеть не хотел. Шурик до вечера отсыпался после ночных смен, а спросонья только плавал ложкой в пустом супе и качал головой, наблюдая за Михиными кумарами. Поручик вообще ни с того, ни с сего решил остепениться, нашел себе какую-то цивильную даму и от дел группы совершенно отошел. Так прошло лето. Все медленно, но верно шло под откос. Миша только грустно усмехался, делал вид, что ничего не происходит, и все реже ночевал дома. В один из вечеров в Тамтаме намечался очередной концерт никому не известных андерграундных групп под покровительством Гаккеля. В такие дни Миха шел туда с двойным энтузиазмом — теперь уже не потому, что надеялся наконец наткнуться на Севу и замолвить словечко за свою Контору, а потому, что во время концертов у клуба собиралось раза в два больше барыг. Самый жир топтался прямо рядом с порогом, а за поворотом в соседнем дворе собиралась всякая шваль — такие экземпляры толкали товар похуже, но зато дешевле. Миха сплевывает горький табак на асфальт, пересекая задний двор Тамтама. Здесь уже толпится почтенная публика — прикиды ее в большинстве своем состоят из проклепанных кожанок, цепей, металлических браслетов и ошейников. Рожи у многих размалеваны, как у североамериканских индейцев. Пахнет нечистотами и чем-то кислым. На детской площадке уныло курят какие-то нефоры, вдоль стены кучками стоят разные компании. Тут и хиппари-растаманы, вечно воняющие ганджой, и агрессивные скины с кастетами, и байкеры в безразмерных косухах, и разукрашенные панки, и непонятно откуда взявшиеся цивилы в отутюженных брючках. Объединяет всех одно и это далеко не любовь к альтернативной музыке. Миха даже видит пару своих знакомых, но не спешит присоединиться и сразу направляется дальше — в соседний двор через узкий пролет между домами. Там в вечно сырой темноте арки литрами льется кислота. Барыги по-царски восседают на баулах, тихо переговариваются и без остановки пакуют по чемоданам кэш, который сыпется на них, как снег в середине января. Миша роется в кармане, выуживает смятую купюру и меняет ее на товар у знакомого, который всегда продает что-то более-менее нормальное за низкую цену. Перед входом Миха закидывает сразу всю купленную дозу, просачивается мимо толп подростков по заплеванной лестнице, пробирается по бесконечной веренице тамтамовских залов и заваливается на диван в небольшой каморке прямо у сцены. Он облюбовал это место сравнительно недавно — тут всегда происходило что-то интересное. Можно было перетереть с кем-нибудь из выступающих групп, покрутить в руках инструменты, какие у кого были, и обязательно задвинуть какую-нибудь телегу про собственную музыку. Миша тут же примечает знакомых пацанов и быстро присаживается им на уши — очень долго что-то говорит, заламывая запястья, периодически зависает и начинает пялиться в одну точку, потом снова продолжает. Время в слабом приходе идет одновременно быстро и мучительно медленно. Вот уже кто-то вышел на сцену и начал рубить какую-то психоделию. Толпа в зале неразборчиво заревела. Миха на секунду прикрывает глаза, да так и зависает, вслушиваясь в отрывистые риффаки дешевых гитар. Каморка с началом концерта заметно пустеет. Пацаны тоже уходят, поэтому Миша теперь просто тихо сидит и курит, бездумно наблюдая за какой-то парочкой, которая украдкой зажимается в углу. Когда до него доходит, что, наверное, стоит выйти ради приличия, в комнату вваливаются двое парней: один долговязый в странных очках с приглаженными по бокам волосами, другой — невысокого роста с высветленными прядями и торчащими в разные стороны ушами. Михин воспаленный мозг рассеянно цепляется за маленькое серебряное колечко в левом ухе. Парни немного копошатся на пороге, потом ушастый что-то говорит тихо долговязому и выпихивает того за дверь. — Кто-нибудь видел Севу? — он окидывает взглядом каморку. Под мышкой у него лежит тонкая желтая папка. Зажимающаяся в углу парочка раздраженно шипит, вошкается и быстро просачивается на выход мимо ушастого. Миша продолжает молча наблюдать за происходящим. Кислота уже почти совсем отпустила и он теперь периодически подвисал, думая, что делать дальше. Реальность все никак не хотела восприниматься в нормальном темпе, все казалось каким-то расплывчато-заторможенным. Парень тем временем входит внутрь, подходит к дивану и щелкает пальцами перед Михиным лицом. — Эй, друг, ты тут вообще? Щелчки эти срабатывают, как ключ зажигания для Мишиного моторчика. Все тело вдруг начинает неконтролируемо трястись мелкой дрожью и он чувствует, как начинают сокращаться мышцы лица. Парень над ним вопросительно поднимает бровь, наблюдая за его странным поведением. Видно, раньше он не особо с таким сталкивался. Свеженький весь такой, цивильный. Щеки горят здоровым румянцем, кожа чуть загорелая, из-под воротника расстегнутой на две пуговицы рубашки выглядывают еле заметно острые ключицы. Миха судорожно пробегается дрожащими зрачками по фигуре парня, зыркает снова на сережку в ухе, молча встает и почти выбегает из каморки. Тот только удивленно смотрит ему вслед. Руки как-то странно трясутся, язык лежит во рту бесполезным ватным комком. Что-то не так, раньше его так не крыло. Неужели тот барыга продал какую-то паль. Миша, почти не контролируя себя, пробирается сквозь дергающуюся перед сценой толпу в сторону туалетов. Там, как обычно, картина хоть куда. Вдоль стен повсюду откисают безжизненные тела. Кто-то блюет в углу, на подоконнике курит траву компания хиппи, в крайней кабинке какие-то панки то ли дрочат, то ли трахаются. Воняет мочой и какими-то химикатами. Миха просачивается к свободному унитазу, закрывает за собой дверь и садится на толчок, перед этим захлопнув грязную крышку. Его вдруг резко бросает в жар — казалось, все внутри нагрелось до предельной температуры. На коже выступила испарина, захотелось блевать. Миша кое-как сползает с унитаза на зассанный пол, приоткрывает крышку и тут же выворачивается одной желчью в воняющий дерьмом толчок. Дверь за ним неожиданно хлопает. На трясущиеся плечи опускаются чьи-то маленькие руки с острыми ноготками, выкрашенными в ядреный цвет. Миха оборачивается и видит перед собой тощую фигуру неизвестной девицы. Кудрявые волосы спадают паклями на тонкие плечи, черные капроновые колготки порваны в нескольких местах. От нее тошнотворно несет сладкими духами — Мише вдруг думается, что так, возможно, пахнут начинающие гнить трупы. — Ох, как тебя выламывает, дружок, — девица неожиданно начинает ворковать над ним, как курица-наседка. Цепляется длинными пальцами за плечи, что-то причитает, зачем-то роется в Мишиных волосах, пока он безрезультатно корчится над унитазом. Потом хватает его под мышки, вытаскивает из кабинки в опустевший разом туалет, усаживает на подоконник, прислоняет лбом к прохладному оконному стеклу. На секунду он даже чувствует облегчение, но вскоре мышцы опять начинает бить мелкой дрожью. Реальность уже буквально плывет перед глазами, звуки музыки из зала будто окутаны липкой пленкой. — Сейчас-сейчас, тебе станет хорошо, не бойся, — девчонка рассеянно копошится в сумочке, потом просто выворачивает на подоконник все ее содержимое: пара прокладок, помада, какие-то фантики, монеты, — О, вот! Не переживай, я угощаю. Сквозь полуприкрытые веки Миша видит в ее руке небольшой шприц с белесой жидкостью. Внутренности сводит, он мычит, пытается качать головой в разные стороны, но бесполезное тело предательски не слушается. Девка тем временем успевает затянуть жгут на правой руке, нащупать вену в сгибе локтя, занести иглу... — Слышь, ты че с ним делаешь? — дверь одной из туалетных кабинок хлопает и за спиной Мишиной «спасительницы» возникает лохматая башка. Балу? А он здесь откуда взялся? Миха уже не уверен, в каком измерении находится: лицо друга на фоне засранного тамтамовского туалета выглядит слишком сюрреалистично. Девица не успевает толком сориентироваться, а Шура уже выхватывает из ее рук тонкий шприц, кидает на пол и давит подошвой старых кед. Слышится тихий хруст, белая жидкость лужицей растекается по холодной плитке. Девка широко распахивает глаза, почти кидается на нарушителя ее планов, но передумывает и вместо этого плюхается на четвереньки и начинает шарить маленькими ладошками по заплеванному полу. Миша, все еще прикованный к подоконнику и наблюдающий за развернувшейся сценой, словно зритель в театре, вдруг думает, что она похожа на котенка, у которого отняли мамину титьку. — Ты че наделал, дебил? — наркоманка верещит, захлебываясь в слезах, — Да я тебя убью! Я с тебя кожу спущу! Не обращая внимания на ее вопли, Балу быстренько снимает Мишу с подоконника, закидывает его левую руку себе на плечо и куда-то тащит. Бесконечные коридоры Тамтама по-прежнему переполнены. На сцене уже происходит что-то нечленораздельное: длинный тощий парень заунывно воет и хрипит в микрофон под удары гонга и звон пивных бутылок. Запыхавшийся Балу недовольно ворчит, продираясь сквозь толпу, со всех сторон раздаются пьяные вопли накидавшейся публики. Пол под ногами вдруг кажется Мише вязким, как мягкая глина. Колени резко подгибаются, и он отрубается, наконец оставляя где-то позади себя яркий слепящий свет, грохот музыки и удушающий запах разлитых по полу веществ.